Казань, встречай!
Я стояла на перроне, вцепившись в ручку сумки, и просто дышала. Казань. Город, который когда-то был моим, а теперь казался чужим и опасным. Вокруг была вечная вокзальная суета: кто-то тащил баулы, кто-то ругался с таксистами, а над всем этим висел тяжелый запах креозота и дешевых беляшей. Августовское солнце палило нещадно, заливая платформу ярким, почти белым светом, от которого всё вокруг плавилось и расплывалось.
Никто не знал, что я приеду. Я не звонила ни Марату, ни родителям. Плана не было — просто нужно было затеряться в этих серых дворах хотя бы на пару дней, пока не подтянутся Макс с Серегой. Я уже собиралась двинуть в сторону трамвайного кольца, как вдруг сквозь шум толпы донесся знакомый голос. Я еще не успела сделать и шага, как сквозь вокзальный шум прорвался знакомый голос:
— Рина! Рина, сюда!
Я обернулась, щурясь от слепящего света. Сквозь толпу, расталкивая пассажиров, ко мне почти бежал Марат. На нем была все та же помятая олимпийка, а на лице — шальная улыбка пополам с тревогой.
— Маратка! — я выдохнула его имя, чувствуя, как внутри что-то наконец отпускает.
Он подлетел, выхватил у меня сумку и коротко, по-братски обнял.
— Ну ты даешь, сеструха. Живая. Пошли скорее, я на батиной машине, вон там, у входа бросил.
Мы быстро пошли к парковке. Белый отцовский «Москвич», покрытый слоем городской пыли, стоял в самом углу. Марат закинул вещи в багажник и кивнул мне на переднее сиденье.
— Садись давай, Рысь, пока нас тут не срисовал кто.
Машина тронулась, обдавая нас запахом старого бензина и нагретого пластика.
— Тебе Макс позвонил? — спросила я, глядя, как мимо проносятся знакомые пятиэтажки.
— Ну а кто еще? — хмыкнул брат. — Позвонил вчера, голос такой, будто он сейчас через трубку вылезет. Сказал, встретить, беречь и никуда не отпускать. Он за тебя там, походу, всех на уши поднял.
Я промолчала, вспоминая, как Петя клялся, что это «его план» ради моей безопасности. А на деле всё снова разрулил Макс.
— Вова знает? — тихо спросила я.
— Нет, ты что, — Марат серьезно на меня посмотрел. — Вова вообще не в курсах. Если узнает, что ты в городе — сам знаешь, какой замес будет. Я ему сказал, что по делам мотаюсь. Зато родители... родители уже дома ждут. Я им сказал, что ты на пару дней проездом. Мать там уже пирогов напекла, отец сидит, телек смотрит, нервничает.
Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Домой. К родителям, которые ничего не знают про ТТ в сумке и Жигаленских.
— Спасибо, мелкий, — прошептала я.
— Да брось ты, — Марат нажал на газ, сворачивая в наш родной двор. — Разберемся. Главное, что ты здесь.
Марат крутил баранку, ловко объезжая ямы, а я прильнула к стеклу, не в силах оторваться от вида за окном. Казань в августе была какой-то особенно пыльной, выгоревшей под этим злым, слепящим солнцем. в Машина отца тарахтела, подпрыгивая на ухабах, и мимо проносились улицы моего детства, которые за два года стали казаться и меньше, и суровее. Мы проезжали мимо бесконечных серых коробок-пятиэтажек, на которых, как шрамы, красовались свежие надписи краской — названия группировок, метивших свою землю. Город словно задыхался в этом зное. На остановках кучковались пацаны в застиранных спортивках, провожая каждую машину тяжелым, оценивающим взглядом.
Воздух в салоне был густым, пах старым
дерматином сидений и бензином. Я видела знакомые скверы с облезлыми скамейками, где когда-то мы прятались от дождя, и стихийные рынки у метро, где люди в выцветших панамах торговали всяким хламом прямо с газет. Всё было каким-то серым, обшарпанным, но до боли родным. Каждый разбитый бордюр, каждое дерево во дворе казалось частью меня самой, которую я когда-то пыталась вырвать с корнем.
— Ничего не поменялось, — тихо сказала я, глядя, как мы сворачиваем в наш район. — Будто и не уезжала.
Марат только хмыкнул, крепче сжимая руль.
— Поменялось, Рина. Просто ты пока не видишь. Город злее стал. Все на взводе.
Мы заехали во двор. Тени от тополей ложились на капот «Москвича» длинными косыми полосами. Я увидела нашу детскую площадку с перекошенными качелями и тот самый подъезд с железной дверью, за которой сейчас ждали родители. Сердце заколотилось где-то у самого горла. Я вернулась. Рысь снова была дома, но радости от этого почему-то не было — только холодное предчувствие той самой «боли», о которой говорила бабка в поезде.
Марат заглушил мотор, и в салоне сразу стало слышно, как стрекочут кузнечики в пожухлой траве у подъезда. Я медленно вылезла из машины, чувствуя, как ватные ноги едва держат. Слишком много всего для одного утра. Мы зашли в прохладу подъезда. Запах здесь был всё тот же: сырость, старая побелка и чей-то жареный лук. Марат тащил мою сумку впереди, а я шла следом, стараясь не шуметь, будто я всё еще та девчонка, которая боится, что соседи донесут родителям о её позднем возвращении.
На втором этаже я невольно задержала дыхание. Третий. Четвертый. Знакомая дверь с обивкой из темно-коричневого дерматина, местами ободранного. Марат не стал стучать — просто повернул ключ в замке.
— Мам, пап, я привёз! — крикнул он еще с порога.
Я вошла следом, прижимаясь к стенке в узком коридоре. В нос сразу ударил запах дома: маминых духов «Красная Москва», свежего хлеба и старых книг. В горле встал такой ком, что дышать стало трудно.
Мама выбежала из кухни, вытирая руки об передник. Она замерла, глядя на меня, и я увидела, как у неё задрожали губы. За эти два года она словно стала меньше, в волосах прибавилось седины, но глаза светились всё тем же теплом, от которого хотелось просто сесть на пол и разреветься.
— Риночка... — выдохнула она и бросилась ко мне.
Я уткнулась ей в плечо, чувствуя, какая она хрупкая. В этот момент всё — Петя, Карась, пистолет в сумке, «Универсам» — отошло на второй план. Я была просто дочкой, которая наконец-то вернулась.
Из комнаты медленно вышел отец. Он поправил очки, посмотрел на меня поверх линз и молча кивнул, пряча за этой суровостью дрожь в руках.
— Ну, здравствуй, беглянка, — негромко сказал он. — Проходи. Чего в дверях встала? Мать там уже всё утро у плиты.
Марат поставил мою сумку в углу, и я мельком глянула на неё. Тяжелая, черная, набитая вещами и секретами, которым в этом доме было совсем не место.
На кухне было уютно и жарко. Мама суетилась, расставляя тарелки, и в воздухе плыл густой аромат наваристого борща и домашних пирогов с капустой. Всё было до боли знакомым: та самая скатерть в клеточку, старая сахарница с отбитым краем и радио, которое тихо бормотало что-то о погоде.
— Садись, Ринуля, ешь. Совсем прозрачная стала, одни глаза остались, — мама ласково подтолкнула меня к столу, подкладывая самый румяный кусок пирога. — Небось, не кормишь себя совсем.
Я присела, чувствуя, как по телу разливается приятная слабость. Отец сел напротив, развернул газету, но я видела, что он не читает, а просто прислушивается к каждому моему вздоху. Ему не нужны были громкие слова — он просто хотел убедиться, что я здесь, целая и невредимая.
— Как там на работе? — спросил он, поправляя очки. — Писала, что всё в порядке, но разве в письме всё расскажешь.
— Работаю, пап. Менеджером в клубе, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Людей много, суета вечная. Решила вот вырваться на недельку, соскучилась очень.
— И правильно сделала! — Марат уже вовсю уплетал пирог, довольно жмурясь. — Нам тут тебя не хватало. Мы с пацанами... то есть, я сам тут скучал.
Мама улыбалась, подливая мне чай в старую кружку. Мы говорили о какой-то ерунде: о соседях, о том, что балкон надо бы подкрасить, о том, что лето в этом году выдалось слишком уж жарким. В этом маленьком мирке не было места Карасю, Жигаленским или «Универсаму». Здесь я была просто Риной, дочкой и сестрой.
На мгновение мне даже показалось, что я действительно просто приехала в отпуск. Я смотрела на мамины добрые руки, на серьезное лицо отца и чувствовала, как внутри понемногу затихает та буря, которая гнала меня сюда через полстраны.
— Ты отдыхай, дочка, — мама погладила меня по плечу. — Комната твоя стоит, как и была. Марат там, конечно, свои железки иногда раскладывает, но я его гоняю.
Я кивнула, отпивая горячий чай. Тишина дома, прерываемая только тихим тиканьем часов в зале, убаюкивала. Мне очень хотелось, чтобы этот момент затянулся подольше.
После обеда мама настояла, чтобы мы с Маратом разобрали старые коробки в кладовке — мол, места совсем нет, а там всё моё детство лежит. Мы закрылись в моей комнате, на полу среди выгоревших на солнце обоев, и начали вываливать сокровища на ковер.
— О, смотри, — Марат выудил из глубин коробки мою старую кассетную «электронику». — Живая еще!
Он вставил какую-то затертую пленку, и из динамиков, похрипывая, полилась старая музыка. Мы сидели на полу, перебирая школьные анкеты с дурацкими вопросами типа «кто тебе нравится из класса?», старые билеты в кино и фантики от жвачек, которые тогда казались чем-то нереальным.
— Помнишь, как я тебя в садик водила, а ты ревел, потому что хотел со мной в школу? — я легонько толкнула его в плечо.
— Ничего я не ревел! — Марат насупился, но тут же заржал. — Ладно, может, разок было. Зато смотри, что я нашел.
Он протянул мне мою старую заколку с огромным розовым бантом. Мы оба прыснули, представляя, как я сейчас в своем черном платье нацеплю эту нелепость на голову. В комнате пахло пылью, старой бумагой и тем самым беззаботным временем, когда «банда» для нас означала просто компанию ребят из песочницы.
Потом пришла мама, принесла нарезанные яблоки и села рядом с нами прямо на ковер. Мы рассматривали старые фотографии: я с косичками, Марат с разбитым носом, Вова — еще совсем молодой, без этого своего тяжелого взгляда. Мы смеялись, вспоминая, как когда-то прятали от папы двойки в дневниках и как Марат пытался дрессировать соседского кота.
В это открытое окно влетал мягкий вечерний ветерок, колыхал занавески, и в квартире стоял такой покой, какого я не чувствовала уже целую вечность. Просто вечер дома, где тебя любят любым — даже с миллионом шрамов на душе, о которых они пока не знают.
Я смотрела на Марата, который азартно рассказывал маме какую-то небылицу, и впервые за долгое время по-настоящему, искренне улыбалась.
За окном начали сгущаться мягкие сиреневые сумерки. Мама всё еще летала по кухне: то и дело хлопала дверца холодильника, звякало столовое серебро. Она очень старалась, чтобы всё было идеально, будто этот ужин мог закрепить мой приезд и сделать его вечным.
Марат крутился рядом, то и дело таская с тарелок нарезку. Он выглядел невероятно счастливым и совсем забыл, что он уже не тот маленький мальчик, которого я защищала во дворе. Он шутил, дурачился и постоянно заглядывал мне в глаза, словно проверяя, не исчезну ли я снова. Даже отец повеселел: он отложил свою вечную газету и, напевая какой-то старый мотив, помогал маме передвинуть стол на середину зала.
— Ну всё, рассаживайтесь! — скомандовала мама, вынося в центр стола огромное блюдо с ароматной курицей.
Мы сели. В комнате горел теплый свет люстры, отражаясь в чистых тарелках. Папа разлил по рюмкам домашнюю наливку, а нам с Маратом налил морс.
— За твой приезд, дочка, — отец поднял стопку, и его голос чуть дрогнул. — Чтобы дома всегда было так же шумно и тепло.
Мы чокнулись. Звон стекла в этой уютной тишине был самым приятным звуком за последние месяцы. Марат тут же навалил себе полную тарелку, мама подкладывала мне лучшие кусочки мяса, а папа рассказывал какую-то байку из своей молодости.
Я ела эту домашнюю еду и чувствовала, как внутри всё окончательно расслабляется. В этот момент не было никакой «Рыси». Была просто Рина Суворова, которая сидит со своей семьей, смеется над шутками брата и чувствует себя в полной безопасности. Весь мир с его разборками остался где-то там, за плотно задернутыми шторами, а здесь была только жизнь — простая, честная и очень светлая.
Мама, убирая со стола лишнюю тарелку, вдруг как-то обыденно, между делом, произнесла:
— Ой, совсем заболтались. Вова же скоро должен вернуться. Он сегодня допоздна задерживается, дел у него много, но к ужину обещал быть.
Атмосфера в комнате изменилась за секунду. Будто кто-то открыл окно и впустил в теплую квартиру ледяной сквозняк. Марат тут же перестал смеяться. Он чуть посерьезнел, бросив на меня быстрый, тяжелый взгляд. В его глазах я прочитала то же самое, что почувствовала сама — тревогу.
Я напряглась, машинально поправив рукав кофты. Вова. Тот самый Адидас, который официально вычеркнул меня из списков живых. С одной стороны, внутри теплилась надежда: может, увидит сестру и оттает? Всё-таки кровь не вода. Он бы обрадовался, наверное... где-то глубоко в душе.
Но главной проблемой были не наши семейные терки. Главной проблемой были его пацаны. Те, кто мог в любой момент без стука ввалиться в квартиру — забрать забытый кастет, «одолжить» пару рублей или просто зайти попить воды после сборов. Если кто-то из «Универсама» увидит меня здесь, во дворе начнется пожар, который не потушить никакими разговорами. Да и сам Вова... кто знает, будет ли он рад этой встрече на самом деле? В 92-м году авторитет в банде иногда значил больше, чем родная сестра.
— Да, скоро будет, — тихо подтвердил отец, не замечая нашей перемены в настроении. — Ты, Рина, не пугайся, он сейчас суровый стал, время такое. Но сестру-то, поди, не обидит.
Я кивнула, стараясь улыбнуться, но губы стали деревянными. В комнате по-прежнему было тепло и пахло пирогами, но теперь каждый шорох в подъезде заставлял меня вздрагивать. Оставалось только ждать.
Я поблагодарила маму за ужин — всё было очень вкусно, по-домашнему, но еда уже не радовала, ложась в желудок тяжелым камнем. Мы с Маратом быстро помогли убраться со стола и юркнули в мою комнату. Сели на кровать, стараясь перешучиваться, вспоминая какие-то нелепые случаи из детства, но это было больше похоже на попытку заглушить нарастающий гул в ушах. Мы наводили какой-то сонный порядок, несли чепуху, лишь бы не сидеть в тишине.
Вдруг в прихожей лязгнул замок. Тяжелый, уверенный шаг.
— Я дома, — донесся из коридора мужской голос. Глухой, серьезный, прокуренный.
Вова.
Мы с Маратом мгновенно замолчали. Брат замер на полуслове, напрягшись всем телом, а я почувствовала, как по спине пробежал холод. Слышно было, как Вова о чем-то заговорил с отцом в зале. Судя по звукам, он был один — пацанов с собой не привел. Это немного отпустило, но сердце всё равно колотилось о ребра.
Через пару минут наступило затишье. Видимо, родители решили не томить и сразу сказали ему, кто сидит за дверью. В квартире стало так тихо, что я слышала собственное дыхание.
Шаги возобновились. Они приближались к моей комнате — медленные, размеренные. Марат встал, загораживая меня собой, хотя я видела, что у него самого костяшки пальцев побелели от напряжения.
Дверь комнаты открылась.
Вова стоял в проеме, высокий, в своей кожанке, от которой сразу пахнуло улицей и табаком. Он не зашел, просто замер на пороге. Свет из коридора падал ему на лицо, выделяя резкие скулы и этот его новый, тяжелый взгляд «старшего».
Он молча смотрел на меня. Долго. Несколько секунд казались вечностью. Марат переводил взгляд с него на меня, готовый в любой момент влезть между нами.
— Приехала всё-таки, — наконец негромко произнес Вова. В его голосе не было ни злости, ни радости. Только какая-то бесконечная усталость.
Вова еще пару секунд стоял неподвижно, сверля меня взглядом. Я видела, как в его глазах борется «старший» группировки и брат, который когда-то катал меня на плечах.
Он сделал резкий шаг вперед. Марат инстинктивно дернулся, но Вова просто отодвинул его рукой, не глядя. Он подошел вплотную, навис надо мной своей огромной тенью, а потом вдруг резко, порывисто прижал к себе.
— Дура ты, Рина... — выдохнул он мне в макушку, сжимая так сильно, что затрещали ребра. — Какая же ты дура.
От него пахло холодным ветром, дешевым одеколоном и тем самым прошлым, от которого мы оба пытались убежать. Я уткнулась лицом в его жесткую кожанку, и слезы, которые я так долго держала внутри все эти дни, всё-таки брызнули из глаз. В этот момент не было ни «Универсама», ни кодексов, ни пацанских понятий. Был просто мой старший брат, который, оказывается, тоже очень скучал.
Марат, увидев это, шумно выдохнул и расплылся в улыбке, вытирая вспотевшие ладони о штаны.
— Ну всё, всё, не реви, — Вова отстранился, но рук с моих плеч не убрал. Он внимательно осмотрел мое лицо, будто искал в нем следы той жизни, о которой я ему не рассказывала. — Выросла... Рысь.
Он произнес мою кличку мягко, без той казанской ненависти, которой я так боялась. Видимо, дома, в кругу семьи, даже Адидас позволял себе быть просто человеком.
— Ладно, — он шмыгнул носом и обернулся к притихшему в углу Марату. — А ты чего замер? Иди сюда, мелкий.
Он сгреб нас обоих в охапку, и на мгновение мне показалось, что мы снова дети, а впереди — длинное лето и никаких проблем.
— Значит так, — Вова отпустил нас и стал серьезным, хотя в глазах еще блестела непривычная влага. — Родителям ни слова о делах. Для них ты просто в отпуске. На улице не светиться. Я завтра пацанам скажу, что ко мне родственница приехала из деревни, чтоб нос не совали. Поняла?
Я кивнула, вытирая щеки.
— Всё, — Вова хлопнул ладонью по косяку. — Спать давайте. Завтра поговорим. По-взрослому.
Он вышел из комнаты, а мы с Маратом переглянулись. Кажется, первый раунд мы выиграли.
Я легла в свою старую кровать, которая за два года стала казаться совсем узкой. Мама сохранила всё, как было: те же занавески в цветочек, та же полка с учебниками и старый плюшевый медведь в углу. В комнате пахло чистотой, лавандовым мылом и чем-то неуловимо родным, от чего сердце наконец-то перестало бешено колотиться.
За дверью, на кухне, слышался приглушенный гул голосов. Вова с Маратом о чем-то шептались, гремя чашками — наверное, обсуждали, как им теперь меня прятать от всего города. Но эти звуки не пугали, они убаюкивали. Впервые за долгое время я чувствовала себя не «Рысью» на стреме, а просто Риной.
Я закрыла глаза, и тяжелое, ватное одеяло накрыло меня с головой. Последнее, о чем я подумала перед тем, как окончательно провалиться в сон, были слова той бабки из поезда. «Где тишина — настоящий свет». Здесь было тихо. И здесь, рядом с братьями, мне действительно казалось, что я наконец-то нашла этот свет. Сон пришел мгновенно — глубокий, без Карася, без выстрелов и без холодного золота Пети. Только мерное тиканье часов в зале и родные стены.
Утро ворвалось в комнату вместе с ярким лучом солнца, который бесцеремонно пробрался сквозь щель в занавесках и улегся мне прямо на глаза. Я подскочила на кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. В квартире было непривычно тихо. Я прислушалась: ни маминой суеты на кухне, ни грохота отцовских газет. Родители, судя по всему, уже ушли на работу. Из-за двери доносился лишь тихий звон посуды и приглушенный мужской голос.
Я накинула халат и вышла в коридор. На кухне, в одном нижнем белье и с полотенцем на плече, стоял Вова. Он пил чай, глядя в окно, и вид у него был такой же тяжелый, как и вчера вечером. Заметив меня, он коротко кивнул на чайник.
— Проснулась, Рин? Садись, разговор есть.
Марат еще спал, из его комнаты доносилось мерное сопение. Я присела на край табурета, чувствуя, как утренняя безмятежность тает под взглядом старшего брата.
— Я тут подумал... — Вова поставил кружку на стол и повернулся ко мне. — Долго ты тут не просидишь. Пацаны вчера про тебя спрашивали. Слухи по району ползут быстрее, чем ты по лестнице поднимаешься. Кто-то видел белый «Москвич» на вокзале, кто-то — девчонку в кепке.
Он помолчал, раздумывая, стоит ли говорить дальше, а потом добавил:
— Ты мне вот что скажи: от кого ты бежишь на самом деле? У тебя там что-то случилось? Или здесь, у нас, хвосты остались, о которых я не знаю?
Я смотрела в свою чашку, не зная, с чего начать. Рассказать ему про Петю? Про Жигаленских? Про то, что я теперь по ту сторону баррикад?
Я выложила всё. От и до. Про Кощея, про побег, про Рысь и про Петю с его отцом. Рассказала про этот внезапный «спасательный» рейс в Казань и про московских партнеров Карася. Вова слушал молча. Он не перебивал, не вскакивал и не орал. Только курил одну за другой, и в кухне стало так сизо от дыма, что заслезились глаза. Он смотрел куда-то сквозь меня, переваривая каждое слово. Когда я замолчала, он еще долго сидел неподвижно, разглядывая осевший в чашке пепел.
— Москва... — наконец глухо произнес он, потирая переносицу. — Ладно. Узнаю я через своих, что там за движение в столице и кто к Карасю лыжи навострил.
Он поднял на меня взгляд — уже не тот вчерашний, братский, а свой, «адидасовский», тяжелый и расчетливый.
— Решим, в общем, что делать. Пока из квартиры ни ногой. Дома сиди, шторы не открывай. Маратка за тобой присмотрит. Мне надо с пацанами перетереть, но аккуратно, чтобы про тебя — ни звука. Если кто узнает, что ты здесь, я за последствия не ручаюсь.
Он встал, накинул на плечи олимпийку и кивнул в сторону комнаты Марата.
— Отдыхай пока. Вечером поговорим, когда у меня инфа будет.
Вова вышел в коридор, я слышала, как он хлопнул дверью. На кухне остался только запах табака и тяжелое предчувствие, что эта неделя в Казани будет самой долгой в моей жизни.