Холодное золото
Прошел месяц. Наступил август — душный, пыльный, пропахший разогретым асфальтом и вечерним дождем, который ни черта не приносил прохлады. В городе стало подозрительно тихо. Карась залег на дно, и, судя по тому, что от него не было ни слуху ни духу, пуля Марата научила его если не уважению, то хотя бы осторожности.
Я вернулась к работе в клубе Саши. Теперь я ещё глубже впряглась в менеджерство: счета, поставки алкоголя, слежка за тем, чтобы бармены не наглели, а охрана на входе не спала. Работа выматывала, но мне так было проще — голова не оставалась пустой. Когда пересчитываешь выручку или разбираешься с наглым поставщиком, на остальное просто не хватает сил.
Макс и Серега всё так же были рядом. У них закрутились какие-то свои дела, вечно куда-то мотались, но по вечерам стабильно заглядывали в клуб или ко мне домой. Просто посидеть, проверить, всё ли у меня ровно. Их присутствие успокаивало лучше любого снотворного.
Петя иногда звонил. Пару раз заходил к концу моей смены, ждал, пока я закончу с делами в кабинете. Мы говорили о какой-то ерунде: о погоде, о новых кассетах. Про отца он — ни слова, будто Ивана Константиновича и вовсе не существовало. Я не спрашивала, он не рассказывал. Между нами теперь всегда висела эта невидимая стена, которую не прошибить ни словами, ни взглядами.
Казалось, жизнь действительно вошла в колею. Марат на днях звонил, сказал, что в Казани всё улеглось, про меня лишний раз не вспоминают, и можно было наконец-то просто дышать. Я стояла на крыльце клуба, глядя на то, как над крышами пятиэтажек догорает тяжелый, малиновый закат. В кармане лежала пачка сигарет, в сумке — ключи от квартиры, где меня никто не ждал, кроме тишины. И в тот момент эта тишина казалась мне самым дорогим подарком.
Я потушила сигарету о перила и спустилась с крыльца. Домой идти не хотелось — тишина в четырех стенах иногда начинала кусаться. Решила прогуляться до магазина в паре кварталов, купить чего-нибудь на ужин, а заодно и голову проветрить.
Августовский вечер дышал жарой, которая за день насквозь пропитала бетонные коробки домов. Я шла не спеша, слушая, как где-то во дворе пацаны гоняют мяч и матерятся. В этом было что-то такое простое и понятное, чего мне сейчас сильно не хватало. В гастрономе я взяла кефир, батон и зачем-то банку болгарского лечо — просто чтобы забить пакет.
На обратном пути я решила срезать путь через небольшой сквер. Там, под тенью старых лип, август казался не таким удушливым. Я шла, разглядывая солнечных зайчиков на асфальте и думая о чем-то бытовом, как вдруг заметила на скамейке знакомую фигуру.
Флора Борисовна сидела в тени, аккуратно сложив руки на коленях. Она всегда выглядела так, будто только что вышла из театра — даже в обычном сквере от неё веяло каким-то нездешним спокойствием и благородством. Я затормозила. Сердце предательски ёкнуло: с одной стороны, она была женой Карася, с которым мы едва не поубивали друг друга, а с другой — она всегда была ко мне по-матерински добра. Ещё тогда, в начале наших отношений с Петей, она единственная в их доме встречала меня не как «казанскую девку», а как родную.
Я не успела решить, стоит ли подходить, как она подняла голову. Её лицо тут же осветилось той самой мягкой, приветливой улыбкой, которую я так любила.
— Риша! — она всплеснула руками и потянулась ко мне. — Девочка моя, иди скорее сюда.
Я подошла, поставив пакет с продуктами на землю, и она тут же обняла меня. От неё пахло чем-то цветочным и домашним, и на секунду мне до боли захотелось, чтобы всё это дерьмо с бандами и выстрелами просто исчезло.
— Здравствуйте, Флора Борисовна, — тихо сказала я, присаживаясь рядом.
— Совсем ты пропала, — она с нежностью поправила мне выбившуюся прядь волос, глядя в глаза с такой искренней заботой, что мне стало не по себе. — Исхудала-то как, одни глаза остались. Не бережёшь ты себя, Риночка.
Она придвинулась чуть ближе, и её голос стал тише, доверительнее.
— Я ведь знаю, что у вас там произошло... И Ваня, и Петя — они оба не правы, каждый по-своему. Но ты не думай, я на тебя зла не держу. И за Ваню не злись, он просто... старый и упрямый.
Флора Борисовна накрыла мою ладонь своей теплой рукой и вдруг как-то грустно вздохнула.
— Петя по тебе сохнет, места себе не находит. Всё за телефон хватается, а потом положит и сидит курит часами. Он ведь золотой у меня парень, просто запутался совсем между отцом и тобой.
Я смотрела на её доброе, чуть уставшее лицо и понимала, что она действительно любит меня. Но от этого становилось только тяжелее, потому что я знала то, чего она, возможно, ещё не знала — или просто боялась произнести вслух.
— А сами-то вы как, Флора Борисовна? — я поплотнее перехватила ручки пакета, стараясь перевести тему с Пети. — Вид у вас уставший. Дома всё спокойно?
Она грустно улыбнулась, и у глаз собрались мелкие морщинки.
— Да как сказать, Рига... В доме тишина такая, что в ушах звенит. Ваня всё больше молчит, Петя на нервах. Я вот пирог сегодня испекла, с яблоками, как ты любишь.
Она вдруг оживилась, глаза блеснули надеждой, и она сжала мою ладонь чуть крепче.
— Слушай, девочка моя, а пойдем к нам? Прямо сейчас. Посидим, чаю попьем, по-человечески поговорим. Ваня в кабинете заперся, он и не выйдет, а мы на кухне устроимся. Петя так обрадуется, ты не представляешь...
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мне до безумия не хотелось её обижать — эта женщина была единственным светлым пятном во всей семье Жигаленских. Но возвращаться в тот дом, где Петя на меня замахнулся, а его отец заказывал мой расстрел? Это было выше моих сил. Я мягко, но твердо убрала руку.
— Спасибо большое за приглашение, Флора Борисовна. Правда, спасибо. И за пирог, и за всё. Но... я не приду.
Она открыла было рот, чтобы возразить, но я качнула головой, не давая ей втянуть меня в эти уговоры.
— Не надо. Вы же сами понимаете, что мне там не место. Всё слишком далеко зашло. Если я появлюсь на пороге, это только новые скандалы спровоцирует, а вам и так несладко.
Флора Борисовна поникла. Её лицо сразу осунулось, и она отвела взгляд в сторону аллеи.
— Понимаю, — тихо выдохнула она. — Всё я понимаю, Риша. Просто сердце за вас обоих болит.
Мы посидели еще минуту в тяжелом молчании, прерываемом только шелестом листвы. Я понимала, что пора уходить, иначе эта тишина меня раздавит. Я видела, как Флора Борисовна вмиг поникла. Она смотрела на свои руки, и в этой её тихой покорности было столько искреннего горя, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я не могла вот так просто развернуться и уйти, оставив её один на один с этим разваливающимся домом.
— Флора Борисовна, — позвала я тихо, и она подняла на меня полные надежды глаза. — Давайте так. Прямо сейчас в дом я не пойду. Нельзя так, с кондачка. Там Иван Константинович, там Петя, который меня увидеть не ожидает... Мы только дров наломаем.
Я помедлила, подбирая слова, чтобы это не звучало как пустая отговорка.
— Давайте встретимся в нормальной обстановке. В ресторане или в театре — там, где стены не будут на нас давить. Вы подготовьте их, предупредите. Если Петя готов будет спокойно поговорить, и если отец его... — я запнулась, но договорила, — если он не будет против, то мы увидимся. Но только так. Чтобы всё было официально и без сюрпризов.
Флора Борисовна заметно оживилась. На щеках даже выступил слабый румянец, и она закивала, судорожно сжимая свою сумочку.
— Да-да, Риночка, ты права! Конечно, так лучше. Я поговорю с ними. Ваня сейчас спокойнее стал, я найду момент. А Петя... Петя только об этом и мечтает, я уверена. Я всё устрою, девочка моя. В «Астории» или в драме, выберем вечер, чтобы всем было удобно.
Я видела, как в ней снова загорелся этот огонек «миротворца». Она верила, что всё еще можно склеить, а я... я просто не хотела быть той, кто окончательно разобьет её сердце сегодня.
— Договорились, — я поднялась со скамейки и подхватила пакет. — Вы мне весточку передайте через Петю или сами в клуб заскочите, если будете мимо проходить.
— Обязательно! Обязательно заскочу, — она тоже встала, и на прощание снова коснулась моей щеки своей мягкой ладонью. — Спасибо тебе. Ты золотой ребенок.
Я шла к дому, чувствуя, как пакет с кефиром и хлебом оттягивает руку. В голове крутилась только одна мысль: «Что же я творю?». Идти на встречу с Карасём после того, как мой брат прострелил ему плечо — это либо очень смело, либо очень глупо. Но взгляд Флоры Борисовны стоял перед глазами, и отступить я уже не могла.
Я дошла до дома, стараясь не думать о том, на что только что подписалась. Ключ в замке повернулся с привычным скрежетом, и я шагнула в пустую прихожую. Тишина квартиры после разговора с Флорой Борисовной показалась мне особенно звонкой, давящей.
Я прошла на кухню и начала выставлять продукты из пакета. Кефир — в холодильник, лечо — на полку, батон — в хлебницу. Движения были механическими, выверенными. Пальцы еще помнили тепло ладони матери Пети, и это сбивало с толку.
— Дура ты, Рина, — тихо сказала я сама себе, глядя на пустую банку на столе.
Ну какая «Астория»? Какой театр? Мы же не в кино. На пустыре в нас палили из всех стволов, а теперь я пойду пить чай с человеком, который спит и видит, как меня закатают в бетон. Но отказать Флоре я не смогла. Она была единственным мостиком в ту жизнь, где всё было просто: где мы с Петей гуляли до утра, а не прятали стволы по карманам.
Я поставила чайник на плиту и щелкнула зажигалкой. Цитрусовый дым медленно поплыл по кухне, смешиваясь с запахом старых обоев. Нужно было решить, говорить об этом пацанам или нет. Макс, если узнает, закроет дверь на засов и ключи в колодец выкинет. Для него любые контакты с Жигаленскими — это приговор.
Я присела на табурет, обхватив колени руками, прямо как тогда у озера. Предстоящий ужин казался мне либо шансом всё закончить миром, либо идеальной ловушкой, из которой я уже не выйду.
Чайник только начал пускать пар, когда в прихожей залился дребезжащим звоном телефон. Я вздрогнула, стряхнула пепел в раковину и пошла поднимать трубку.
— Да?
— О, Рысь, живая! — в трубке раздался бодрый голос Сереги. Судя по фоновому шуму, он был где-то в людном месте, может, в бильярдной или дома у кого-то из пацанов. — Ты там чем занята? Небось опять в потолок плюешь и думу думаешь о судьбах отечества?
Я невольно улыбнулась. Серега был из тех, кто мог пошутить даже на собственных похоронах, и это его «вечное веселое» сейчас было как нельзя кстати.
— Лечо по полкам расставляю, — хмыкнула я, прислонившись плечом к косяку. — Очень увлекательное занятие, рекомендую.
— Ну, мать, ты даешь! — Серега заржал. — Ты это, завязывай с домашним хозяйством, а то превратишься в образцовую домохозяйку, мы тебя потом на стрелки не дозовемся. Мы тут с Максом вечерком хотели заскочить, новостями перетереть.
— Заезжайте, — я помедлила секунду, глядя на свои пальцы. — Заодно расскажу, как я сейчас в сквере маму Пети встретила.
На том конце провода на мгновение повисла тишина. Смех у Сереги как отрезало.
— Флору Борисовну? И чего она? Карась через неё приветы шлет?
— Нет, Сереж, — я вздохнула. — Она вообще... она позвала меня к ним. Пироги есть. Я отказалась, конечно, но пообещала, что мы встретимся. В ресторане или в театре. Официально, так сказать.
— В театр? — Серега выдал короткий свист. — Ты и Жигаленские в театре? Это что, новая постановка «Волки и овцы»? Рина, ты серьезно?
— Серьезно. Я видела, как она расстроилась. Она же нормальная, ты сам знаешь. Короче, я сказала: пусть Петю предупредит, отца подготовит, и тогда встретимся на нейтралке.
Серега замолчал. Я ждала, что он начнет орать или читать нотации в духе Макса, но он только тяжело выдохнул.
— Ну... хозяйка — барин. Ты у нас девка рисковая, Рысь. Я, конечно, в такие «мировые» слабо верю, зная характер Карася, но перечить не буду. Если ты решила, значит, так надо. Только чур я за соседним столиком сижу с «укоротом» в чехле от скрипки, поняла? Для антуража.
— Поняла, — я невольно рассмеялась, и на душе стало чуть легче. — Ладно, юморист, жду вас вечером.
Я положила трубку и вернулась на кухню. Серега — золотой человек. Не стал выносить мозг, хотя явно подумал, что я свихнулась. Теперь осталось дождаться вечера и понять, как на это отреагирует Макс.
Слова Сереги немного разрядили обстановку, но мандраж никуда не делся. Чтобы занять руки, я достала из шкафа тарелки, нарезала свежий батон и открыла банку лечо — не пропадать же добру. Поставила на плиту сковородку, чтобы по-быстрому сообразить какой-то ужин к их приезду. Пока нарезала колбасу, поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за дверью.
Вскоре во дворе послышался знакомый рокот мотора. Я выглянула в окно: их «девятка» аккуратно припарковалась у подъезда.
Через пару минут в дверь коротко и четко постучали. Я открыла. На пороге стояли они: Серега, всё еще с той самой хитрой ухмылкой на лице, и Макс.
Макс выглядел как обычно — собранный, в темной футболке, взгляд тяжелый, сканирующий пространство. Он молча переступил порог, кивнул мне и сразу прошел на кухню, на ходу снимая обувь. От него веяло тепло с улицы и каким-то спокойствием, которое умел приносить только он.
— Привет, Рин, — негромко сказал он.
Серега тут же проскочил мимо него к столу.
— О-о-о, хавчик! Рина, ты золото, я жрать хочу как извозчик.
Макс тем временем подошел к плите, посмотрев на шкварчащую сковородку.
— Серега сказал, ты с матерью Пети общалась? — спросил он, не оборачиваясь, пока аккуратно переворачивал колбасу на сковородке.
Я присела на табурет и закурила, глядя на его широкую спину.
— Общалась, Макс. Она встречу просила. В ресторане.
Макс замер на секунду. Я ждала, что сейчас он развернется и начнет отчитывать меня за неосторожность, скажет, что это ловушка и Карась нас там всех положит. Но он просто коротко выдохнул и продолжил накладывать себе в тарелку горячую еду.
— И ты, конечно, согласилась, — это был не вопрос, а констатация факта. — Безотказная ты, Рина, когда на тебя вот так, по-доброму насядут.
Он обернулся, оперся руками о стол и посмотрел на меня. В его глазах не было злости, только тихая, усталая забота. Он знал, что если я решила — спорить бесполезно. И именно это его «понимающее» молчание сейчас било сильнее любых криков.
Макс молча выложил готовую зажарку в тарелки и поставил одну передо мной. Он даже не посмотрел в мою сторону, когда я договорила про «Асторию». Я ждала чего угодно: что он начнет мерить шагами кухню, что сорвется на Серегу или просто скажет свое веское «нет».
Но Макс просто вытер руки полотенцем и коротко бросил:
— Ладно. Сходи.
Я даже поперхнулась дымом. Серега, который уже вовсю орудовал вилкой, замер и округлил глаза, переводя взгляд с меня на Макса.
— И всё? — не выдержала я. — Никаких лекций о том, что Карась — змея, а я иду в пасть к крокодилу?
Макс сел напротив, сложил свои огромные ладони в замок и посмотрел на меня своим этим прямым, непроницаемым взглядом. В его лице что-то едва заметно изменилось — оно стало каким-то слишком спокойным. Не тем привычным спокойствием защиты, а чем-то другим, от чего по спине пробежал холодок.
— Ты взрослая девочка, Рина. Если считаешь, что тебе это нужно для очистки совести — иди. Флора Борисовна женщина мирная, она тебя не тронет.
Он произнес это так просто, будто я просила разрешения сходить за хлебом, а не в логово к врагу. В этом его «безотказном» согласии было что-то подозрительное. Макс, который обычно дышать в сторону Жигаленских без его присмотра запрещал, сейчас просто отмахнулся.
Серега подозрительно прищурился, явно почуяв неладное, но промолчал, только громче заскреб вилкой по тарелке.
— Ты точно... не против? — я всё еще не верила своим ушам.
— Я сказал — иди, — повторил Макс. Он слегка наклонился вперед, и его голос стал мягче, почти нежным. — Тебе платье красивое нужно? Купим. Выглядеть должна как королева, чтобы этот старый дурак Карась понял, кого его сын потерял.
Он чуть заметно улыбнулся краем губ, но глаза оставались серьезными. В этой его нежности и готовности потакать любому моему капризу крылось какое-то двойное дно. Я знала Макса слишком хорошо: такая покладистость значила только одно — у него уже есть свой план, о котором мне знать пока не положено.
Я посмотрела на Макса и вдруг поняла: он не задумал ничего плохого. Он просто устал. Устал спорить с моим казанским характером, устал ложиться грудью на амбразуру каждый раз, когда я решаю пойти напролом. В его взгляде читалось что-то вроде: «Делай что хочешь, Рысь, я всё равно буду рядом, даже если ты решишь прыгнуть в огонь».
Эта его безотказность кольнула меня где-то под рёбрами. Стало даже как-то совестно за своё упрямство, но отступать было поздно.
— Спасибо, Макс, — тихо сказала я, затушив сигарету.
Вечер прошел на удивление спокойно. Пацаны не стали засиживаться — Серега ещё пару раз пошутил про то, что в театр нужно идти в смокинге и с гранатой, а Макс просто молча доел ужин, помыл за собой тарелку и, уходя, коротко сжал моё плечо. Его рука была тяжелой и тёплой, и в этом жесте было больше поддержки, чем в любых словах.
Когда дверь за ними закрылась, я осталась одна. Завтрашний вечер в «Астории» висел над головой, как меч. Я подошла к шкафу и распахнула дверцы. Нужно было выглядеть не просто хорошо — нужно было выглядеть так, чтобы у Карася язык присох к гортани, а Петя вспомнил, почему он вообще когда-то потерял голову.
Я перебирала вешалки, пока взгляд не зацепился за то самое черное платье. Простое, строгое, но сидевшее на мне как вторая кожа. В девяносто втором такое было редкостью, но Саша Лебедь когда-то помогла достать.
Я достала его, приложила к себе перед зеркалом. В полумраке прихожей моё отражение казалось чужим. Рысь в шелках. Я знала, что завтра под этим платьем, на бедре, всё равно будет скрытая кобура с ТТ — привычки «Универсама» не вытравить никаким парфюмом.
Спать ложилась с тяжелой головой. Всю ночь мне снился один и тот же сон: я сижу за богато накрытым столом, Флора Борисовна улыбается, Петя тянет ко мне руку, а Карась за его спиной медленно достает револьвер. И самое страшное во сне было не оружие, а то, что я не хотела уходить.
Утро началось с липкого тумана и чувства, что я зря это затеяла. Завтрак не лез в горло, поэтому я просто выпила чашку крепкого кофе, глядя в окно на серые коробки пятиэтажек. Весь день прошел как в тумане: я гладила платье, начищала туфли и несколько раз проверяла ТТ.
К семи вечера я была готова.
Когда такси затормозило у «Астории», я на секунду замерла. Это было самое пафосное место в городе: швейцар у дверей, тяжелые шторы, огни, отражающиеся в лужах. Я поправила подол черного платья, почувствовала привычную тяжесть кобуры на бедре — она успокаивала лучше любого валерьянки — и шагнула внутрь.
Зал был почти пустым, только в самом центре, за массивным круглым столом, я увидела их.
Флора Борисовна в своем неизменном жемчуге сияла, как новогодняя елка, и сразу замахала мне рукой. Петя сидел рядом, какой-то непривычно зажатый в строгом пиджаке, и не сводил с меня глаз. А во главе стола, как старый коршун, замер Иван Константинович. Плечо он держал немного неестественно — напомнило о Маратке и той бойне на пустыре.
Я шла через зал, и стук моих каблуков по паркету казался мне оглушительным.
— Добрый вечер, — сказала я, останавливаясь у стола.
Петя тут же вскочил, чуть не опрокинув стул, а Карась медленно поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд. В нем не было раскаяния, только холодное любопытство.
— Здравствуй, Рина, — тихо произнесла Флора Борисовна, сияя от счастья. — Садись, дорогая. Мы тебя очень ждали.
Я присела, чувствуя, как между мной и Карасём буквально искрит воздух. На столе уже стояло вино и какие-то закуски, но я знала: этот ужин либо станет началом мира, либо последней каплей. Зал ресторана давил своей вычурностью. Хрустальные люстры под потолком отбрасывали дрожащие блики на тяжелые скатерти и столовое серебро, которое в этом полумраке казалось холодным, как лезвие ножа. Воздух был густым, пропитанным запахами дорогих духов, жареного мяса и едва уловимым ароматом коньяка, который уже стоял в бокале у Ивана Константиновича.
Официанты двигались бесшумно, словно тени, подливая вино и сменяя тарелки. На столе теснились закуски: икра в ледяных вазочках, нарезка, лимоны. Всё выглядело по-царски, но еда не лезла в горло. Тишина за столом прерывалась только негромким звяканьем вилок о фарфор и далеким роялем, который где-то в глубине зала лениво наигрывал что-то джазовое.
Петя сидел напротив, неестественно прямой, и постоянно теребил край салфетки. Он то и дело бросал на меня взгляды — быстрые, обжигающие, полные какой-то тоски, которую он не смел озвучить. Рядом с ним Флора Борисовна старалась поддерживать видимость идеального семейного вечера: она грациозно подносила бокал к губам, мягко улыбалась и поправляла жемчужную нить, словно за этой суетой можно было спрятать то колоссальное напряжение, от которого, казалось, вот-вот лопнут стаканы.
А сбоку, как каменное изваяние, возвышался Карась. Он почти не притрагивался к еде. Его здоровая рука тяжело покоилась на скатерти, а раненое плечо оставалось неподвижным, создавая перекошенный, хищный силуэт. Он не смотрел на жену или сына — его холодный, тяжелый взгляд был прикован ко мне. В этом взгляде читалась вся история наших разборок, весь его подорванный авторитет и та глухая злоба, которую не залить никаким дорогим вином.
Я чувствовала, как под шелком платья кожа на бедре горит там, где к ней прижималась пушка. Весь этот блеск, мягкий свет свечей и вежливые жесты были лишь тонкой пленкой над пропастью. Мы сидели в самом дорогом ресторане города, изображая мир, но каждый из нас знал: одно неверное слово — и этот накрахмаленный рай разлетится в щепки.
Тишина за столом стала совсем невыносимой, и Петя, видимо, решил разрубить этот узел одним махом. Он резко отодвинул стул, и ножки жалобно скрипнули по паркету. Я видела, как он лихорадочно сглотнул, как побелели его костяшки на пальцах, сжимавших бокал.
— Раз уж мы здесь... раз уж мы все наконец за одним столом, — голос Пети дрожал, но он упорно шел вперед, — я хочу сказать главное. Хватит этой войны. Хватит дележки и стрельбы.
Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах какой-то отчаянный, почти лихорадочный блеск.
— Рина, ты знаешь, через что мы прошли. И я знаю, что натворил. Но я не могу без тебя. И не хочу.
Он полез в карман пиджака и достал маленькую бархатную коробочку. Флора Борисовна ахнула, прижав ладони к щекам, её глаза мгновенно наполнились слезами восторга. Карась же, наоборот, застыл, и его лицо превратилось в маску из мертвого камня. Петя щелкнул крышкой. В свете люстр блеснуло золото.
— Выходи за меня. Давай закончим всё это прямо сейчас. Сделаем так, чтобы наши семьи больше никогда не враждовали.
В зале «Астории» воцарилась такая тишина, что было слышно, как догорает свеча на соседнем столике. Петя смотрел на меня с надеждой, Флора — с мольбой, а я... я чувствовала, как сердце начинает набирать бешеный ритм.
Предложение руки и сердца от сына человека, который месяц назад хотел всадить мне пулю в затылок. Это было настолько сюрреалистично, что мне на секунду захотелось рассмеяться. Я перевела взгляд на Ивана Константиновича. Он молчал, но его тяжелый, немигающий взгляд говорил яснее любых слов: он не просто против, он в ярости от этой слабости сына.
У меня в горле пересохло. Я смотрела на это кольцо, на сияющие глаза Флоры Борисовны и на бледное, решительное лицо Пети, а в голове набатом стучало только одно: «Не сейчас. Только не здесь».
— Петь... — я наконец нашла голос, хотя он и прозвучал глухо. — Это всё... слишком неожиданно.
Коробочка в его руках чуть дрогнула. Улыбка Флоры Борисовны начала понемногу сползать, а Петя подался вперед, будто хотел схватить меня за руку.
— Рина, мы же можем всё исправить, — горячо зашептал он, игнорируя тяжелый взгляд отца. — Ты просто скажи «да», и всё закончится. Никаких Жигаленских, никакого «Универсама». Будем только мы.
Я мягко отодвинула бокал и покачала годовой.
— Нельзя просто сказать «да» и забыть всё, что было за это время. Петь, я не знаю. Честно. Мне нужно время. Нам... нам нужно это обсудить. Наедине. Без свидетелей и без пафоса.
Я видела, как погас огонек в его глазах. Он медленно закрыл коробочку — щелчок прозвучал как выстрел.
— Конечно, — прохрипел он, опускаясь на стул. — Конечно, ты права. Нужно обсудить.
— Вот и славно! — тут же всполошилась Флора Борисовна, отчаянно пытаясь спасти вечер. — Конечно, Рина права, такие дела на бегу не решаются. Главное, что мы поговорили! Давайте, давайте кушать, всё же остынет.
Карась наконец отвел от меня взгляд. Он взял свой бокал с коньяком и медленно, смакуя каждое слово, произнес:
— Мудрое решение, Суворова. Обсудите. Если, конечно, доживете до свадьбы.
В эту секунду я поняла, что Макс был прав. Мне не стоило сюда приходить. Ужин продолжался, но еда окончательно стала на вкус как картон. Я видела, как Флора Борисовна старательно переводит тему на какие-то театральные премьеры, но её голос доносился до меня словно из-под воды. Петя сидел поникший, то и дело поглядывая на бархатную коробочку, которую он так и не убрал в карман — она лежала на скатерти как неразорвавшаяся граната.
Иван Константинович больше не проронил ни слова. Он просто сидел, потягивая свой коньяк, и в его молчании чувствовалась угроза.
— Мне пора, — я отодвинула тарелку и поднялась. Сил разыгрывать из себя благовоспитанную невесту больше не было.
— Риночка, ну куда же ты? — всполошилась Флора Борисовна, тоже вскакивая. — Мы же еще десерт не заказывали...
— Спасибо, Флора Борисовна. Всё было очень вкусно, — я постаралась вложить в голос максимум тепла, которого у меня почти не осталось. — Но мне правда нужно идти. Работа не ждет.
Петя подорвался следом за мной.
— Я провожу.
— Сиди, — коротко бросил Карась, даже не поднимая головы. — Дай девушке уйти спокойно.
Я бросила на Ивана Константиновича быстрый взгляд. Старый лис даже не скрывал своего торжества. Петя замер, разрываясь между приказом отца и желанием пойти за мной. В его глазах была такая беспомощность, что мне на секунду стало его жаль.
Я развернулась и пошла к выходу. Стук моих каблуков по плитке элитного зала снова зазвучал как отсчет таймера. На улице август обдал меня душным, тяжелым воздухом, который после ресторанного кондиционера показался целебным. Я отошла от дверей на пару метров, достала пачку сигарет и чиркнула зажигалкой. Руки слегка подрагивали. Из дверей ресторана выскочил Петя. Он был без пиджака, в одной рубашке, и выглядел так, будто пробежал марафон.
— Рина! Подожди!
Я стояла у входа, вдыхая вечерний воздух. Петя замер в паре шагов от меня. Он тяжело дышал, и в свете ресторанных фонарей его лицо казалось совсем серым.
— Рина, посмотри на меня, — тихо попросил он. — Я же серьезно. Про кольцо, про нас... Я не хочу, чтобы это было частью каких-то сделок. Я просто хочу, чтобы ты была рядом.
Я затянулась, глядя на тлеющий огонек сигареты. Цитрусовый вкус на языке немного перебивал горечь этого вечера.
— Петь, ты сам-то веришь в то, что сказал? — я повернулась к нему. — Посмотри туда, за стекло. Там твой отец сидит. Он меня ненавидит. А в Казани у меня братья, которые твою фамилию слышать не могут. Ты предлагаешь мне просто надеть кольцо и сделать вид, что мы в сказке?
— Я поговорю с ним. Я всё решу, — он сделал шаг ко мне, пытаясь взять за руку, но я мягко отстранилась.
— Сначала реши, — отрезала я. — А потом будем обсуждать. Сейчас это просто слова, Петь. Красивые, но пустые.
В этот момент от тротуара напротив медленно отделилась знакомая машина. Тачка Макса и Сереги плавно подкатила к ресторану и замерла, не глуша мотор. Свет фар на секунду ослепил нас. Я видела, как Петя напрягся, узнав машину моих парней.
— Тебе пора, — сказала я, бросая бычок в урну. — Иди к матери, она там совсем одна отдувается.
Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла к машине. Серега уже выскочил, открывая мне заднюю дверь. Он мельком глянул на Петю, стоявшего на крыльце «Астории», и ничего не сказал — только как-то понимающе кивнул мне.
Я села на заднее сиденье, в прохладный полумрак салона. Макс сидел за рулем, глядя прямо перед собой. Он не спрашивал, как всё прошло, не лез с допросами. Только когда мы тронулись с места, он негромко спросил:
— Домой? Или к озеру, проветриться?
Я откинулась на спинку и закрыла глаза.
— Домой, Макс. Просто домой.
____________________________
Петя застыл на ступенях, глядя вслед удаляющимся огням «девятки». В груди всё сдавило — то ли от ночной прохлады, то ли от того, что кольцо в кармане теперь казалось тонной свинца. Он уже собрался было вернуться в зал к матери, но тяжелый скрип двери за спиной заставил его обернуться.
На крыльцо медленно вышел Иван Константинович. Он двигался тяжело, чуть припадая на одно плечо, но в его фигуре всё еще чувствовалась та сила, которая годами держала в страхе половину города. Карась не спеша достал из золотого портсигара папиросу, чиркнул дорогой зажигалкой. Огонек на секунду выхватил его жесткое лицо с глубокими морщинами.
— Постой со мной, — бросил он, даже не глядя на сына. Это была не просьба.
Петя подчинился. Они стояли вдвоем под неоновой вывеской, два самых близких и одновременно самых чужих человека. Карась глубоко затянулся, выпустил густую струю дыма в сторону темной улицы и наконец повернул голову к сыну.
— И что это было? — голос отца звучал пугающе спокойно. — Что за дешевый спектакль с кольцом, Петр? Ты решил в благородство поиграть или окончательно рассудок потерял?
Петя сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает протест, который он годами давил в себе.
— Я люблю её, бать. И я хочу, чтобы это всё закончилось. Ты сам видел — Рина готова идти на контакт. Флора её любит...
— Твоя мать видит мир сквозь розовые очки, — грубо оборвал его Карась, стряхивая пепел прямо на гранитные ступени. — А я вижу казанскую девку, у которой за спиной стоят волки из «Универсама». Ты хоть понимаешь, какую змею ты хочешь в дом пригреть? Она Рысь, Петя. Она тебе горло перегрызет, как только её братьям это станет выгодно. А ты перед ней на колени бухаешься. Перед всеми. Позоришь меня. Позоришь фамилию.
Карась сделал еще одну затяжку и прищурился, глядя на сына в упор.
— Предложение... — он хмыкнул, и в этом звуке было столько презрения, что Петю передернуло. — Ты думал, она скажет «да» и вы уедете в закат?Она считает ходы на три шага вперед. И сейчас она просто взяла паузу, чтобы понять, как подороже продать твою слабость.
— Я не позорю фамилию! — голос Пети сорвался на хрип. Он шагнул к отцу, игнорируя тяжелый взгляд и запах коньяка. — Позор — это когда за столом сидят люди, которые месяц назад друг в друга стреляли, и делают вид, что всё нормально! Я просто хочу жить, понимаешь? Жить, а не воевать! Рина — единственное, что в моей жизни было настоящим, а ты...
Карась резко повернулся. Он даже не дослушал. Он медленно затушил папиросу о перила, не сводя с сына глаз, в которых не осталось ничего, кроме ледяной решимости.
— Послушай меня внимательно, Петр, — голос Ивана Константиновича стал тихим, почти вкрадчивым, и от этого Пети стало по-настоящему страшно. — Мне плевать на твои розовые сопли. У тебя есть неделя.
Он сделал паузу, чеканя каждое слово:
— Либо ты убираешь её из своей жизни сам, либо её уберу я. Куда угодно — хоть в другой район, хоть в бетон. Чтобы рядом с тобой я её больше не видел. С матерью я поговорю сам, она поймет. А ты... ты вспомнишь, что ты Жигаленский.
Карась поправил пиджак на раненом плече и холодно усмехнулся.
— И вот еще что. Через неделю из Москвы приедет один серьезный человек. У него дочка. Я тебе про них рассказывал. Это — твое будущее. А казанская Рысь — это твоя ошибка, которую мы сейчас исправим.
— Да плевать мне на твоего москвича! — Петя почти выкрикнул это в лицо отцу, не давая ему уйти. — Я не буду с ней встречаться, слышишь? Я не товар, чтобы меня в придачу к твоему бизнесу отдавали!
Карась остановился. Он медленно обернулся, окинув сына долгим, тяжелым взглядом, и вдруг на его губах появилась кривая, почти человеческая усмешка. Он снова затянулся, глядя куда-то в сторону пустой дороги, по которой только что уехала Рина.
— Ну, признаюсь честно, — хмыкнул отец, пуская дым через нос, — Суворова-то посимпатичней будет. Глаза гонористые, порода видна. Казанская закалка, что тут скажешь.
Он замолчал на секунду, а потом его лицо снова превратилось в маску из мертвого гранита.
— Только симпатией сыт не будешь, Петь. С москвичами у нас бизнес в сто раз лучше пойдет. Это не подворотни делить, это другой уровень. А твоя Рина... она как пороховая бочка: один раз уже бахнула, в следующий раз нас всех на куски разнесет. Поэтому повторяю — вопрос закрыт.
Карась бросил окурок под ноги и придавил его носком туфли, словно саму Рину.
— У тебя неделя. Либо ты её сам сплавляешь, либо я решу вопрос по-своему. И не вздумай со мной играть, сын. Ты же знаешь — я слов на ветер не бросаю.
С этими словами он скрылся за тяжелыми дверями ресторана, оставив Петю одного под холодным неоновым светом.
_______________________________
Я проснулась от того, что в дверь настойчиво и тяжело колотили. На часах — начало девятого, голова гудела так, будто вчера в «Астории» я пила не воду, а чистый спирт. Кое-как накинув халат, я поплелась в прихожую.
— Кто там? — буркнула я, не прислоняясь к глазку.
— Рина, открой. Это я.
Голос Пети. Слишком хриплый, слишком дерганый. Я повернула замок, и он буквально ввалился внутрь. Вид у него был такой, будто он всю ночь по городу пешком круги нарезал: рубашка мятая, глаза красные, волосы взъерошены.
— Ты чего в такую рань? — я отошла назад, пропуская его на кухню.
Петя не ответил. Он прошел к столу, сел на тот же табурет, где вчера сидел Макс, и спрятал лицо в ладонях. Я молча поставила чайник. Видеть его таким было непривычно — обычно Петя старался держать марку, особенно передо мной.
Он резко поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было вчерашней неуверенности — только какая-то лихорадочная решимость. Он перехватил мою руку, сжимая пальцы почти до боли.
— Рина, послушай меня. Всё серьезно. Вчера, когда вы уехали, отец... он получил весточку. От своих людей из Москвы. Помнишь, я говорил про партнеров? Так вот, там не просто бизнес. Там начались какие-то грязные разборки, и нас всех хотят подставить под удар. Отец в бешенстве, он сейчас будет зачищать город, чтобы никто лишний под раздачу не попал.
Он замолчал, сглотнув, и его голос стал еще тише.
— Он знает, что ты для меня — всё. И он понимает, что враги ударят первым делом по тебе, чтобы достать его или меня. Рина, тебе нельзя здесь оставаться. Сейчас — точно нет.
Я нахмурилась, пытаясь переварить этот поток информации.
— И что ты предлагаешь? Снова в л... снова прятаться? — чуть было не рассказала о нашем «личном» месте.
— Нет, — Петя мотнул головой. — Тебя найдут в два счета. Тебе нужно уехать. Домой, в Казань. На неделю, может на две, пока мы тут всё не утрясем. Там тебя прикроют твои братья, там ты на своей территории. Здесь я за тебя не ручаюсь, понимаешь? Отец сам просил передать: Суворова должна исчезнуть с радаров, пока Москва не успокоится. Это для твоей же безопасности, Рина. Клянусь.
Он врал красиво. Голос не дрожал, взгляд был полон искренней тревоги. Я смотрела на него и видела только любящего парня, который до смерти боится за мою жизнь. Откуда мне было знать, что «безопасность» в его понимании — это просто способ выполнить ультиматум Карася и не дать отцу закатать меня в бетон?
Я затянулась сигаретой, глядя в окно. Казань. Снова. Вернуться туда «крысой» в глазах пацанов, зато живой здесь...
— В Казань, значит, — медленно произнесла я. — На неделю.
Петя закивал, вцепившись в мою ладонь как в спасательный круг.
— Да. Только на неделю. Я всё решу, Рина. Я обещаю.
Я медленно выдохнула дым, глядя на то, как дрожат руки Пети. Он никогда не умел так искренне бояться, и этот его страх убедил меня лучше любых аргументов. Если даже Жигаленские задергались из-за Москвы, значит, дело реально пахнет керосином.
— Ладно, — тихо сказала я, накрывая его ладонь своей. — В Казань, так в Казань. Маратку только недавно проводила, а теперь сама следом. Судьба, видать, такая.
Петя заметно расслабился, плечи у него опустились, и он притянул меня к себе, пряча лицо в моем плече. Я чувствовала, как он тяжело дышит, и верила каждому его вздоху. Верила, что он спасает меня от мифических московских киллеров, а не от собственного отца.
— Только неделю, Рина. Я клянусь, я всё разгребу
и сам за тобой приеду, — бормотал он мне в шею. — Никто не узнает, куда ты делась. Даже пацаны твои пусть думают, что ты просто решила сменить обстановку.
— Максу и Сереге я врать не буду, — я отстранилась и посмотрела на него в упор. — Они мои люди, Петь. Если я исчезну, не сказав им ни слова, они город по кирпичикам разнесут. Скажу, по-любому скажу. Так будет спокойнее.
Петя на секунду замялся, в глазах мелькнула тень сомнения, но он быстро кивнул.
— Хорошо. Как скажешь. Главное — собирайся. Прямо сейчас. Я отвезу тебя на вокзал.
Пальцы моментом набрали номер Макса. Пока они едут, я пошла в комнату доставать ту самую спортивную сумку, с которой приехала сюда два года назад. На душе было странно: вроде и верила ему, а внутри всё равно скреблись кошки. Казань не была для меня безопасным местом, но сейчас, глядя на бледного Петю, я готова была бежать куда угодно, лишь бы не видеть больше холодного взгляда Ивана Константиновича.
Я кидала в сумку вещи, а сама думала: как на это отреагирует Макс? Он ведь Рысь за версту чует, и мой внезапный отъезд в «семейный отпуск» сразу после ужина в «Астории» покажется ему самым подозрительным событием года.
Через двадцать минут парни приехали. Макс долго молчал, глядя в окно, а потом тяжело выдохнул и потер переносицу. Видно было, что каждое слово Пети он пропускает через фильтр, и фильтр этот выдает сплошные ошибки. Но спорить с моим решением он не стал — знал, что если я вбила себе что-то в голову, то выбить это можно только вместе с головой.
— Ладно, — наконец отрезал он, поворачиваясь к нам. — Казань, так Казань. Но есть одна проблема.
Он посмотрел на Серегу, и тот сразу помрачнел, кивнув.
— Рина, мы сегодня сорваться не сможем, — Макс подошел ближе и положил руку мне на плечо. — У нас по тем объектам, что от Михалыча остались, дело нарисовалось. Надо хвосты обрубить, иначе нас тут менты примут раньше, чем твои москвичи доедут. Завтра-послезавтра край надо всё закрыть.
— Да, Рысь, — подал голос Серега, и в его глазах не было ни грамма шутливости. — Мы тут за пару дней всё порешаем и сразу за тобой. В ближайшую к твоему дому гостиницу заселимся, чтобы на глазах у «Универсама» лишний раз не маячить. Будем на связи.
Я видела, как Петя при этих словах едва заметно расслабился. Ему явно было на руку, что мои «тени» не поедут со мной в одном вагоне.
— Пацаны, я справлюсь, — я постаралась, чтобы голос звучал уверенно. — Маратка там, Вова... Как-нибудь неделю перекантуюсь. Главное, вы тут не подставьтесь под раздачу.
Макс перевел взгляд на Петю. Его ладонь на моем плече сжалась чуть сильнее.
— Ты её везешь до вокзала, сажаешь в вагон и лично мне отзваниваешься, когда поезд тронется. Понял? Если с её головы хоть волос упадет, пока нас нет рядом... Петь, я тебя из-под земли достану. И твой батя не поможет.
Петя только кивнул, сглатывая ком в горле.
Я начала закидывать в сумку последние вещи. На душе было паршиво: уезжать одной, оставляя парней здесь, в этом вареве, которое заварил Карась... Но вера в то, что Петя меня спасает, всё еще перевешивала всё остальное.
— Всё, я готова, — я застегнула молнию на сумке.
Макс взял мою сумку, Серега открыл дверь. Мы вышли из квартиры, и я в последний раз обернулась на свою пустую кухню, где на столе всё еще стояла бархатная коробочка с кольцом. Я его так и не надела.
Поезд на Казань тронулся плавно, почти незаметно, только тяжелый состав на мгновение вздрогнул, и перрон за окном пополз назад. Я видела через стекло, как Петя стоял на платформе, засунув руки в карманы куртки. Он казался маленьким и каким-то потерянным на фоне огромного вокзала. Я помахала ему рукой, но он, кажется, не заметил — просто смотрел вслед уходящим вагонам.
Я откинулась на жесткую спинку сиденья в купе и закрыла глаза. Колеса мерно застучали на стыках: ту-дух, ту-дух. Этот звук всегда успокаивал, но не сегодня. В голове всё крутилось: «На неделю. Всего на неделю».
В купе, кроме меня, была только какая-то бабулька, которая сразу забралась на верхнюю полку и засопела. Я достала пачку сигарет, но курить здесь было нельзя, а идти в тамбур не хотелось. Я просто вертела в пальцах незажженную сигарету, глядя на то, как за окном вечерние сумерки глотают перелески и телеграфные столбы.
Я ехала обратно. Туда, откуда бежала два года назад, сжигая все мосты. В сумке на полке лежал ТТ — мой единственный верный друг в этом путешествии. Макс и Серега приедут через два дня, и это была единственная мысль, которая не давала мне окончательно провалиться в тревогу.
«Интересно, — подумала я, глядя на свое отражение в темнеющем стекле, — Маратка сильно удивится, когда увидит меня на пороге? А Вова?».
Я вспомнила слова Пети про московских партнеров и ультиматум Карася. Всё это казалось каким-то дурным сном. Но реальность была в этом стуке колес и холодном ветре из приоткрытого окна. Поезд уносил меня в прошлое, которое я так старательно пыталась забыть.
Бабуля на верхней полке поворочалась, а потом, к моему удивлению, довольно бодро спустилась вниз. Она была маленькая, сухая, в чистом платочке, от неё пахло старой пудрой и сушеной мятой. Она села напротив, поправила юбку и внимательно посмотрела, как я нервно кручу в пальцах сигарету.
— Не спится, красавица? — голос у неё был тихий, дребезжащий, но какой-то уютный.
— Не спится, — я спрятала сигарету в карман и натянуто улыбнулась. — Мыслей много.
— Мысли — они как пыль, — бабушка мягко улыбнулась, глядя в окно на пролетающие огни. — Поднимутся, глаза застят, а потом всё равно на землю лягут. Ты в Казань? Домой едешь?
— Домой, — ответила я, и это слово царапнуло горло. — К братьям.
Мы еще немного поговорили о какой-то ерунде: о погоде, о том, что поезда нынче стали ходить медленнее, о дорожном чае. Она рассказывала про своих внуков, и я понемногу начала оттаивать, расслабляясь под её неспешный говор. Мне даже показалось на миг, что я обычная девчонка, а не «Рысь» с пистолетом в сумке.
Но вдруг бабуля замолчала. Она замолчала так резко, что я невольно повернула голову к ней.
Она смотрела на меня. Но не в глаза, не на мою цепочку и не на платье, которое я в спешке натянула на себя. Её взгляд замер где-то на уровне моей груди, будто она смотрела сквозь ребра, прямо туда, где под сердцем ныла пустота.
Лицо её стало серьезным, почти торжественным.
— Туман в тебе, внучка, — вдруг произнесла она, и от её изменившегося голоса у меня мороз по коже прошел. — Густой, серый... Сама в нем бродишь и других за собой ведешь.
Я замерла, не зная, что ответить. А она продолжала, не отрывая взгляда:
— Не туда ты смотришь, милая. Ох, не туда... Там, где ты сейчас свет видишь, где надежду свою греешь — там пустота одна, черная дыра. Обманет она тебя, выпьет досуха. А вот там, где тишина стоит, где ты и смотреть боишься — там и есть твой настоящий свет. Туда иди, не бойся.
Она вдруг протянула свою сухую, теплую ладонь и коротко коснулась моей руки.
— Сердце не обманет, если туман разгонишь. Помни об этом.
После этого она так же спокойно поднялась, пожелала мне доброй ночи и полезла обратно на свою полку, оставив меня сидеть в полумраке купе.
В голове звенело. «Там, где свет — пустота». Я вспомнила лицо Пети на перроне, его клятвы про «одну неделю» и московские разборки. Внутри вдруг стало холодно. Бабуля уже почти скрылась на своей полке, но вдруг снова свесилась вниз. Лицо её в тени казалось вырезанным из старого дерева, а глаза смотрели так пристально, будто она видела всё моё будущее насквозь.
— Послушай, внучка, — прошептала она, и я невольно подалась вперед. — Слушай не только то, что сердце твоё сейчас шепчет. Оно у тебя доброе, да только ослепшее от надежды. Ты слушай того, кого это сердце по-настоящему любит. Того, кто за тебя в огонь прыгнет, не раздумывая.
Она замолчала на секунду, и по её лицу пробежала тень, словно она увидела что-то страшное.
— Не послушаешь его, не откроешь глаза вовремя — ой, боль будет... Больно будет, очень больно. Такая боль придет, что и выть сил не останется. Ты сейчас свет за тьму принимаешь, а тьму — за спасение. Очнись, пока не поздно.
С этими словами она окончательно укуталась в одеяло и отвернулась к стенке. Я осталась сидеть, пришибленная этими словами. «Того, кого по-настоящему любит»... Кто это? Петя, который только что посадил меня на этот поезд, клянясь в любви? Или Макс, который смотрел на меня вчера так, будто я иду на плаху, и чьё «домой, Рысь» до сих пор звенело в ушах теплом?
Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. «Старуха просто не в себе, — убеждала я себя. — Наговорила жути, а я и уши развесила». Какая боль? Какая тьма? Петя меня спасает, вот и всё. А Макс просто слишком привык меня опекать.
Поезд дернулся и замер. «Казань-1».
За окном был серый, холодный рассвет. Я подхватила сумку, стараясь не смотреть на верхнюю полку, и вышла в тамбур. Теплый казанский воздух сразу ударил в лицо, выбивая из головы остатки сонных пророчеств. Я сошла на перрон, надвинула кепку пониже и быстро пошла к выходу. Нужно было решить, где переждать эти пару дней до приезда парней.
___________________________________
очень давно ничего не выпускала, за что я очень извиняюсь🙏
сейчас у меня подготовка к экзаменам, времени настолько мало, что выпускать главу хоть раз в неделю становится чем-то невозможным. буду стараться не пропадать, но обещаю: скоро буду активнее.
ещё заметила, что кого-то заинтересовала моя история🥹 очень благодарна за звездочки❤️