Почти правда

Теодор лежал на кровати в той же позе, в которой его оставили домовики прошлой ночью, уткнувшись лицом в подушку, одна рука безвольно свесилась с края кровати, пальцы почти касаются холодного пола. Шторы были задёрнуты так плотно, что даже намёка на свет не просачивалось в комнату.

Дверь скрипнула, и на пороге появился пожилой домовик с сединой в огромных ушах и въевшейся в морщинистую кожу привычкой к неодобрению. Он нёс поднос, на котором стояли три пузырька с зельями.

— Хозяин, лежать сутками лицом в подушку не помогает заживлению ран. Это вам любой целитель скажет.

Теодор не пошевелился.

— Хозяин, — повторил домовик громче. Он поставил поднос на тумбочку с таким стуком, что пузырьки жалобно звякнули. — Я принёс зелья. Три штуки. Синее, зелёное и то, от которого вы всегда морщитесь, потому что оно горькое. Но я положил рядом мятные леденцы.

Тишина в ответ. Домовик подождал ровно пять секунд. Потом вздохнул так, будто вся тяжесть мироздания лежала именно на его плечах, и решительно двинулся к окнам.

С тихим шорохом раздвинулись тяжёлые портьеры. Солнечный свет ворвался в комнату незваным гостем, щедро расплескавшись по полу, по стенам, по кровати.

Теодор зарычал в подушку и натянул одеяло на голову.

— Хозяин, — голос домовика был терпеливым. — Хозяину нужно вставать. Хозяину нужно пить зелья. Хозяину нужно есть. Хозяин не ел два дня, эльф считал.

— Три, — глухо донеслось из-под одеяла.

— Три? — Домовик на секунду замер, переваривая информацию. — Хозяин, вы просто обязаны встать и выпить зелья. Иначе ваша рана откроется снова, и всё, чего добились целители, пойдёт прахом. Я, между прочим, дежурил у вашей постели трое суток. Не смыкал глаз. Стар я уже для таких подвигов, между прочим.

— Я не просил тебя дежурить.

— Хозяин никогда ничего не просит. — Домовик наконец покончил с портьерами и теперь стоял у кровати. — Хозяин предпочитает героически умирать в одиночестве, пока эльфы сходят с ума от беспокойства. Эльф знает. Эльф видел вашего отца. И вашего деда. У всех Ноттов это в крови — делать вид, что им никто не нужен, пока они не истекут кровью где-нибудь в канаве.

Теодор скосил на него глаза.

— Я не в канаве.

— Хозяин в спальне. Это ненамного лучше.

Теодор вздохнул и перевернулся на спину. Посмотрел на потолок, потом на пузырьки с зельями, потом снова на потолок.

— Я выпью их позже, когда захочу, а сейчас я не хочу.

Домовик ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на него с таким выражением, будто тот сказал что-то настолько нелепое, что даже комментировать не хочется.

— Что? — не выдержал Теодор.

— Ничего, хозяин. Эльф просто ждёт, когда хозяин перестанет говорить глупости и сделает то, что должен.

— Я сказал — позже.

— Эльф слышал. — Домовик поправил накрахмаленную салфетку на подносе. — Эльф слышал и сделал вид, что верит. Хозяин может делать вид, что обманул эльфа, если хозяину так легче.

Теодор прикрыл глаза.

— Мерлин, какой ты невыносимый.

— Эльф знает. Хозяин, может, эльфу сказать что-то, что заставит хозяина встать? Что-то важное? Что-то, ради чего хозяин захочет вылезти из этой кровати.

— Например? — в голосе Теодора прозвучал слабый интерес, хотя глаза оставались закрытыми.

— Например, эльф может сказать, что фотографии с фотоаппарата уже почти все напечатаны.

Эффект был мгновенным. Теодор распахнул глаза так резко, будто домовик плеснул в него ледяной водой.

— Что ты сказал?

— Эльф сказал, что фотографии с камеры почти все напечатаны. — Домовик говорил ровно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Эльф отнёс плёнку в лабораторию три дня назад. Сегодня забрал готовые. Почти все получились хорошо. Эльф посмотрел мельком, проверял качество.

Теодор сел на кровати. Резко, слишком резко — по лицу пробежала тень боли.

— Ты их смотрел?

— Хозяин, эльф проверял качество печати. Эльф не подглядывал. Эльф просто убедился, что лаборатория не испортила плёнку.

Теодор смотрел на него так, будто видел впервые.

— Где они?

— В гостиной, хозяин. На столе. Эльф разложил их аккуратно, как хозяин любит.

Теодор медленно спустил ноги с кровати. Голова закружилась, пришлось опереться рукой о матрас. Он посидел так несколько секунд, собираясь с силами, потом поднял взгляд на домовика.

— Оставь меня.

Домовик открыл было рот, чтобы возразить, но Теодор поднял руку. Жест был слабым, но останавливающим.

— Просто оставь. Я приду в гостиную через несколько минут.

Эльф посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул, взял поднос и вышел, прикрыв дверь.

Теодор остался один. Он поднял руки и прикрыл лицо ладонями.

Мысли возвращались. Они никуда и не уходили на самом деле, просто лежали где-то на дне сознания все эти три дня, тяжелым грузом давили на грудь, мешали дышать. Но теперь, когда он сел, когда в комнате стало светло, когда домовик сказал про фотографии — они поднялись на поверхность.

Он почти умер.

Эта мысль билась где-то в висках, настойчивая и глупая. Он почти умер, и это оказалось удивительно просто. Он просто стоял во дворе древнего аббатства, смотрел на девушку в синем сарафане и говорил ей спасибо за то, что она притащила его в это красивое место. А потом пришла смерть. Никаких фанфар. Никакого смысла. Просто глухой удар в спину, и мир начал распадаться на куски.

Он даже не понял сразу, что случилось. Первым чувством был не страх. Не боль даже. Растерянность. Детская, почти обидная растерянность: «Почему? Я же ещё не договорил. Я же ещё не сказал ей...». Что он хотел сказать? Он уже и не помнил. Какая-то глупость, наверное. Что-то о том, что она красивая. Что-то о том, что он рад, что она его сюда притащила. Обычные слова, которые говорят, когда счастья так много, что оно уже не помещается внутри и просится наружу. Но он так и не сказал их. Вместо этого изо рта потекла кровь.

Теодор провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение. Мысли о том дне перетекали в мысли о том, что будет завтра. И здесь начиналось самое страшное.

Что дальше?

Он задавал себе этот вопрос каждый раз, когда думал о ней. О Килианне.

Вариантов было немного, и каждый хуже другого.

Продолжать как сейчас? Он даже не был до конца уверен, что значит это «как сейчас». Появляться в её жизни рывками, уходить без объяснений, возвращаться, когда станет невмоготу? И она уже не спрашивала. Или спрашивала, но как-то так, что можно было не отвечать. Это было удобно. Это было безопасно. Это позволяло делать вид, что ничего серьёзного не происходит.

Теодор сжал переносицу пальцами, пытаясь унять пульсацию в висках.

Отдалиться? Он мог бы уйти. Спрятаться за стены, тени, правила Пожирателей. Сделать вид, что ничего не было. Вернуться к той пустоте, в которой жил до неё.

Может попытаться защитить? Смешное слово. Защитить Пожирательницу Смерти, которая сама кого хочешь защитит и заодно прикопает в поле под древними корнями. Она не нуждалась в защите. Она доказала это, когда рванула за Алекто, даже не обернувшись. Но ведь дело не в том, нуждается она или нет. Дело в том, что он не мог иначе. Что мысль о том, что с ней что-то случится, разъедала изнутри сильнее любого проклятия.

Только вот кто он такой, чтобы её защищать? Тот, кто чуть не умер, стоя к врагу спиной? Тот, кто даже не понял, что смерть уже пришла, потому что смотрел на неё?

Мысль о том, что он не знает, как поступить, заставила его задержать дыхание. Интересно, что бы сказала мама, если бы была жива. Она бы ему рассказала, о том как вести себя с девушками? Теодор почти не помнил её. Она умерла, когда он был совсем маленьким, и осталась только на портретах в парадной галерее. Без этих портретов он бы уже и лица не вспомнил.

Хотя вроде бы он что-то да понимал в женской сущности. Он и сам знал, что девушки бывают разными. Знал, что есть такие, которые ждут, пока ты сделаешь первый шаг, — они ходят кругами, стреляют глазами, но ни за что не подойдут первыми. С ними он научился терпеливо ждать, когда можно будет предложить проводить до башни или пригласить на прогулку. А есть такие, которые сами всё начинают: сами приходят в библиотеку, садятся напротив, задают вопросы и не стесняются говорить, что им нужно.

Знал, что есть девушки, которые на словах ведут себя как неприступные леди, закатывают глаза на любую пошлость, делают вид, что им противно. Но стоило остаться наедине, они сами расстёгивали ему ширинку и делали такое, от чего у него темнело в глазах. А некоторые из тех, кто на публике смеялся громче всех и рассуждал о сексе с видом бывалых соблазнительниц, в постели лежали тихо, сжимались от каждого прикосновения и просили выключить свет.

Он знал, что есть девушки, которые любят делиться секретами. Они рассказывают о том, чего боятся, о чём мечтают, о том, какими хотят быть через десять лет. И они ждут, что ты сделаешь то же самое. Другим девушкам секреты были не нужны. Они хотели приключений, лёгкости, чтобы их целовали в темноте и забывали к утру. И он умел забывать. Он даже думал, что это его главный талант — исчезать ровно в тот момент, когда можно было бы остаться.

Но всё это было в Хогвартсе. С другими. С Килианной всё оказалось иначе. Он не понимал её тогда, не понимал сейчас и уже начинал подозревать, что не поймёт никогда.

Он помнил, как впервые по-настоящему заметил её — на пятом курсе, в коридоре на третьем этаже. Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и читала какую-то книгу. Он вышел из-за угла, и она подняла глаза ровно в ту секунду, как он появился. Не так, будто ждала, а так, будто знала, что он появится именно сейчас. Они смотрели друг на друга несколько секунд — достаточно, чтобы он успел заметить цвет её глаз, то, как свет падает на волосы, как она чуть склонила голову. А потом она опустила взгляд обратно в книгу, и он пошёл дальше, делая вид, что ничего не случилось.

Но что-то случилось. С тех пор он чувствовал, что между ними началась какая-то игра. Или, может быть, он сам её придумал просто потому, что ему хотелось в неё верить. Но он стал чаще искать её глазами. На завтраках в Большом зале, когда она сидела за столом Когтеврана и, казалось, была целиком поглощена разговором с соседкой. На переменах, когда она пересекала внутренний двор. На матчах по квиддичу, где она появлялась всегда неожиданно и так же неожиданно исчезала до финального свистка.

И она смотрела в ответ. Не всегда, но часто. Достаточно часто, чтобы он перестал считать это совпадением. Её взгляд был ровным, спокойным, без намёка на смущение или желание отвести глаза первой. Она не улыбалась, не делала приглашающих жестов, не пыталась заговорить. Просто смотрела и возвращалась к своим делам.

И все эти годы он не понимал, зачем она на него смотрит. Может, потому что он сам на неё пялился, и она просто реагировала. Может, она находила его лицо дурацким или, наоборот, пыталась запомнить, потому что он был единственным слизеринцем, который уходил на Древние руны вместо того, чтобы торчать в подземельях. Он не знал. Он вообще ничего в ней не понимал. Она не делала ни одного шага навстречу, но и не отворачивалась. Не пыталась заговорить, не искала компании, не писала записок. Просто смотрела и возвращалась к своей книге, к своему разговору, к своей жизни, в которую его, кажется, не приглашали.

И сейчас он не понимал её ничуть не больше. Не её саму — он не понимал, как сделать так, чтобы ей было хорошо. Он не знал, как подступиться, чтобы не сделать хуже. Он боялся, что любое его слово, любой шаг окажется не тем, не туда, не тогда.

Может быть, он вообще не тот человек, который ей нужен. Эта мысль вползала в голову медленно, как змея, и сворачивалась там кольцами, мешая дышать. Какая разница, чего он хочет, если он не может дать ей то, что ей по-настоящему нужно? Если он не умеет сделать так, чтобы ей было хорошо, чтобы она чувствовала себя спокойно и уверенно.

А он не умеет. Он никогда не умел. И чем больше он думал об этом, тем отчётливее понимал: может, правильнее будет просто остаться здесь, в этой кровати, в этой тишине, и не пытаться стать тем, кем он не является. Если он не может сделать это хорошо, если его лучшие намерения всё равно приведут к тому, что ей будет больно или одиноко, то, возможно, лучше вообще ничего не делать. Пусть она живёт своей жизнью, без его сумбура, без его неумения, без его вечных «почти». Пусть найдёт кого-то, кто сможет дать ей то, что ей нужно, потому что это будет правильно. Потому что он уже умеет исчезать в тот момент, когда можно было бы остаться. Это его главный талант.

***

Сколько это длится? Селин потеряла счёт времени. Может, минуты. Может, часы. Может, она уже вечность лежит на этом холодном камне, распластавшись как тряпичная кукла, и даже хрипеть не получается.

Очередной разряд Круциатуса врезается в тело, и она воет. Воет так, что кажется — голосовые связки сейчас порвутся, и это станет для нее долгожданным облегчением. Но они не рвутся. Только боль заполняет каждую клетку, каждую косточку, каждый миллиметр грёбанного сознания, что не спешит отключиться.

Где-то на периферии доносится голос:

— Предателей не любят нигде.

Смешно. Она и сама это уже поняла.

Рывок за волосы заставляет её зашипеть от ощущения, как пряди вырываются с корнями — голова запрокидывается, и перед глазами на секунду проясняется. Антонин Долохов тащит её по полу, не церемонясь волочёт за собой, как мешок с мясом. Она пытается оттолкнуться ногами, но они не слушаются. Пытается вырваться, но сил нет.

Она в темнице. Один на один со своим мучителем, которому это всё, видимо, доставляет огромное удовольствие. Долохов швыряет её на стул в центре небольшой комнаты. Её тело тут же опутывают верёвки благодаря одному движению его палочки.

Долохов начинает ходить вокруг неё неспешно, смакуя каждое мгновение.

— За время службы у Тёмного лорда я понял одну простую вещь, — говорит он с предвкушением. — Самыми болезненными способами заставить людей платить по долгам являются не непростительные вроде Круциатуса, не режущие заклинания, оставляющие ровные шрамы, а старые добрые магловские пытки.

Он тянется к столу, на котором разложена куча различных вещей. Селин смутно видит гвозди, ножи, топоры, розги, какие-то щипцы — всё это разложено с пугающей аккуратностью и поблёскивает в тусклом свете факелов.

— Ты псих, — хрипит она, сглатывая кровь.

Долохов усмехается, берёт в руки гвоздь и молоток, демонстрируя ей реквизит.

— Может показаться, что такие способы пыток примитивны. Особенно для таких, как мы — чистокровных волшебников. — Он делает паузу, любуясь своей ладонью. — Но у меня на родине это был главный способ развязывать языки.

Селин пытается сфокусировать взгляд. Всё расплывается красным маревом — кажется, бровь тоже кровит, заливая глаза.

— Я не могу тебя убить, — Долохов наклоняется к самому её уху. — Но поверь, смерть покажется тебе облегчением на фоне этого веселья.

Гвоздь упёрся в тыльную сторону правой ладони, прижатой к подлокотнику. Долохов замахнулся молотком и ударил со всей дури.

Промах.

Удар приходится по костяшкам, по тыльной стороне ладони — гвоздь выскальзывает и падает на пол. Селин орёт, выгибаясь на стуле, слышит, как хрустят кости под кожей. Боль ослепляет, вышибает воздух из лёгких.

— О, — Долохов смотрит на свою руку с молотком с притворным сожалением. — Промахнулся. Ничего, попробуем ещё раз.

На этот раз удар приходится точно. Гвоздь входит в плоть с влажным, чавкающим звуком, разрывая кожу и сухожилия. Селин чувствует каждое его движение, каждую десятую долю секунды, пока металл проходит сквозь ладонь, упирается в дерево подлокотника, и Долохов добивает его ещё одним ударом, вгоняя по самую шляпку. Ладонь прибита к стулу. Кровь течёт по дереву, капает на пол, собирается в маленькую лужицу между её ног.

Селин проваливается в темноту.

Холодная вода обрушивается на лицо, заставляя задышать, вернуться в это тело, полное боли. Она давится, отплёвывается, пытается втянуть воздух, но вместо воздуха в лёгкие заливается вода. Она кашляет, сотрясаясь всем телом, и это движение отдаётся в прибитой к стулу руке новой волной агонии. Сознание возвращается рывками: сначала звук капающей воды, потом запах собственной крови, потом боль, разлитая по всему телу, и наконец — лицо Долохова, склонившееся над ней.

— Нельзя отключаться, — звучит буднично, почти заботливо. — Мы только начали.

Селин, не отрываясь, продолжает смотреть на свою руку, на гвоздь, который торчит из ладони, на кровь, расползающуюся тёмным пятном. Рука пульсирует в такт сердцебиению, и каждый удар отдаётся в мозг с новой силой.

— Ты трус, — шепчет она, еле ворочая языком. — Дай мне палочку. Сразись на равных, уёбок.

Долохов смеётся с удовольствием. Он запрокидывает голову, и смех разносится по пустой комнате, отражаясь от стен, возвращаясь эхом, множась, превращаясь в издевательский хор.

— Зачем? Мне это неинтересно.

Он берёт второй гвоздь.

— Спрашиваю ещё раз, — он уже не улыбается. — Зачем ты предала Тёмного лорда? Кому ты служишь на самом деле?

— Идиот, — выплёвывает она. — Безмозглый цепной пёс. Лорд сказал — Долохов делает. Лорд сказал пытать — Долохов пытает. А ты хоть раз думал своей тупой башкой, зачем? Для чего? Или тебе нравится? Нравится чувствовать себя важным, когда вбиваешь гвозди в девчонку, которая даже не может дать сдачи?

Долохов слушает с непроницаемым лицом, и только когда она замолкает, переводит дыхание, он медленно кивает.

— Хорошо сказано, — он одобрительно похлопывает её по щеке. — Значит, не скажешь по-хорошему. Будем делать по-плохому.

Второй гвоздь входит во вторую ладонь с хрустом, и мир взрывается новой вспышкой боли. Селин орёт, захлёбываясь криком, чувствуя, как темнота снова подступает к глазам.

— Правильно, можешь не сдерживаться, — голос Долохова доносится будто сквозь вату. — Тебе никто не поможет. Ты же всё равно никого не ждёшь. Или нет?

Она молчит, пытаясь не провалиться в беспамятство.

— Я кое-что заметил, — продолжает он. — Кажется, ты успела сблизиться с Драко Малфоем.

Селин дёргается. Это движение не укрывается от его взгляда.

— То-то же, — довольно кивает Долохов. — Только он не придёт. Не услышит тебя, сколько бы ты ни кричала, сколько бы ни звала. — Он наклоняется к её лицу, почти касаясь щекой. — Здесь только мы с тобой.

Селин зажмуривается, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Где-то глубоко внутри, за пеленой боли и страха, пульсирует одна мысль: он прав, никто не придёт.

Долохов берёт третий гвоздь, крутит его в пальцах, любуясь тусклым блеском металла.

— Ты знаешь, что будет дальше, — говорит он почти ласково. — Вопросов у меня много, а гвоздей — ещё больше.

Шесть часов назад.

Селин вынырнула из каменной стены рядом со статуей Григория Льстивого, выходя в узкий коридор. Движением запястья тут же наложила на себя заглушающие чары — сухое, беззвучное «Силенцио», направленное вниз. Звук её шагов исчез, будто его и не было вовсе.

Этот потайной ход был одним из немногих, о которых знала она и о которых не знал Филч. Удобный выход, но находился слишком далеко от нужного крыла. До башни Когтеврана ещё идти и идти.

Пятый этаж встретил её темнотой поздней ночи, и по старым правилам все ученики давно должны были быть в своих спальнях. По нынешним — ещё и под пристальным взглядом тех, кто носит череп и змею под рукавом.

Здесь было полно Пожирателей.

Но сейчас её не должен был видеть никто. Ни ученики, ни учителя, ни даже "союзники". В её положении любые лишние глаза означали лишние вопросы, а вопросы при личных поручениях Волдеморта никому не шли на пользу.

Она скользнула вдоль стены, держась в тени, куда не доставал слабый свет луны из высоких окон. Люмос использовать нельзя, значит придётся полагаться на память. Хогвартс она знала хорошо, но одно дело — бродить здесь студенткой, и совсем другое — пробираться тайком, зная, что в любой момент может наткнуться на кого угодно.

Нужно было как можно быстрее и незаметнее добраться до Астрономической башни. Там, среди призраков, обитала Елена — дочь основательницы, единственная, кто мог знать, где находится диадема. Волдеморт выбрал её не случайно. Елена недоверчива, скрытна, она вряд ли появилась бы перед кем-то не с её факультета.

Селин усмехнулась, продолжая путь. Она направляется в сторону крыла, где когда-то жила, но уже в роли Пожирательницы Смерти. Ирония судьбы или закономерность? Ей казалось, что кто-то сверху просто издевается над ней.

Когда-то она злилась на Пожирателей, ворвавшихся в Хогвартс. Теперь она ничем не отличалась от них. Та же тень, крадущаяся по коридорам, та же метка на руке, те же цели.

Селин свернула в узкий проход, минуя знакомую картину с рыцарями. У ближайшего поворота — пауза. Она высунулась буквально на сантиметр, проверяя коридор. Чисто.

Молю, — мысленно взмолилась она, впервые в жизни обращаясь к чему-то высшему. — Пусть мне никто не встретится. Пусть я никого не увижу. Пусть мне не придётся..

Мысль оборвалась, не успев сформироваться полностью.

Она петляла обходными путями, избегая главных лестниц и открытых пространств. Память услужливо подкидывала каждый поворот, каждую нишу, в которой можно спрятаться. Пятый этаж миновала быстро, шестой — тоже, но на переходе к лестнице, ведущей к седьмому, она замедлилась.

Зачем ему эта диадема?

Вопрос всплыл в голове и застрял там, не принося никакого облегчения. Легенды гласили, что диадема Кандиты Когтевран дарует мудрость, усиливает ум, помогает находить решения. Смешно было думать, что Тёмный Лорд вдруг озаботился повышением своего интеллекта. Нет, здесь было что-то другое. Селин не знала причин, но интуиция сейчас выла сиреной: расскажи она ему, где эта диадема — станет только хуже. Для всех.

Если после моей наводки он получит её... станет ещё сильнее. Ещё дальше от точки, где его можно победить. Мысль отдавала холодом. И всё же она шла вперёд. Сейчас, когда у неё появилась собственная цель, ведущая к Ордену Феникса, служба в рядах Пожирателей казалась уже не силой, а обузой. Но от поручения она не отказалась. Разве могла?

Селин вышла из лестничного пролёта и сразу сместилась к стене, не позволяя себе ни секунды заминки. Здесь, в крыле Гриффиндора, всё было слишком открытым — длинные коридоры, широкие окна, минимум укрытий. Любой, кто появится навстречу, увидит её сразу. Гостиная львов была где-то совсем рядом — она миновала поворот, и впереди показался портрет Полной Дамы, закутанной в розовые шелка и мирно посапывающей в своей раме.

Селин ускорилась. До развилки, откуда можно уйти к Астрономической башне, оставалось немного.

Ещё четыре шага.

Три.

— Стой где стоишь.

Голос ударил в спину, и Селин замерла, как вкопанная.

Блядство.

Она медленно развернулась, уже понимая, что сейчас увидит.

Луч Люмоса бил прямо в лицо, заставляя щуриться и отворачиваться, но сквозь слепящий свет она разглядела фигуру. Мужская и низкая, но широкая в плечах, с палочкой, направленной ей в грудь. Симус Финниган стоял в трёх шагах. Его когда-то коротко-стриженные волосы сейчас доходили почти до глаз, в свете заклинания все синяки и ссадины на лице казались еще ярче. Выглядел он побито и, кажется, удивленно.

— Селин? — его голос сорвался, будто он сам не верил тому, что видел.

— Почему ты не в гостиной? — спросила она, стараясь казаться невозмутимой. — Что ты здесь делаешь?

Симус моргнул, будто вопрос застал его врасплох, но тут же опомнился. В его глазах вспыхнула злость — яркая, обжигающая, такая будто он смотрел не на неё, а на самого беспринципного злодея.

— Это я у тебя хочу спросить. Что ты здесь забыла, Селиван?

Она выдержала паузу, собираясь с мыслями. Говорить правду? Врать? Для Селин ответ был очевиден.

— Я ученица этой школы. Разве мне нельзя здесь находиться?

— С каких пор Пожиратели Смерти продолжают обучение в Хогвартсе?

Он знает. Даже чертов Симус Финниган теперь знает.

— Кто тебе сказал?

— Ты была среди нападавших на свадьбе, — он говорил быстро, сбивчиво, выплевывая слова особенно агрессивно. — О том, что ты Пожирательница, знают все наши. Все в Отряде.

Селин кивает, не находя в себе желания даже спорить.

— Ты наложил на себя скрывающие чары, — она замечает лёгкую рябь в воздухе вокруг него, едва уловимую. — Умно.

— Это меры предосторожности, — отрезал он. — Мы дежурим каждую ночь. Следим, чтобы такие, как ты, не шныряли по замку.

— И что дальше, Симус? — Селин смотрела на него в упор. — Убьёшь меня?

Он дёрнулся, и на секунду ей показалось, что он действительно атакует.

— Убери палочку, — сказала она, не повышая голоса. — Это опасно. Особенно с твоей любовью к взрывам.

Последняя фраза вырвалась сама собой. И судя по сменяющимся эмоциям на лице парня, тот шутку не оценил.

— Ты предательница! — голос Симуса сорвался на крик.

Экспеллиармус ударил в неё красной вспышкой, и только рефлексы спасли Селин от того, чтобы лишиться палочки — она ушла в сторону, заклинание пронеслось в сантиметре от плеча, обжигая воздух. Она тут же выставила щит, но не атаковала. Вместо этого набросила на них обоих заглушающий барьер, который поглотит все звуки.

— Что ж, — она посмотрела на него сквозь мерцание барьера, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты же не хочешь привлекать лишнего внимания, правда?

Симус атаковал снова — Остолбеней, ещё один, третий. Она уворачивалась, ставила щиты, но не нападала. Отступала шаг за шагом, пытаясь уйти в боковой коридор.

— Я не хочу с тобой драться! — крикнула она, уклоняясь от очередного заклинания.

— А я хочу! — заорал он в ответ, и в его голосе было столько ярости, что она невольно отшатнулась. — Знаешь, что они сделали с Дином? Они пытали его за то, что он полукровка!

Он атаковал снова и снова, и каждое новое заклинание было опаснее предыдущего. Она прекрасно знала их — стандартный арсенал боевой магии, которому их учили на защите от тёмных искусств. Инсендио обжёг воздух у её щеки, и она почувствовала, как волосы на виске сворачиваются от жара. Затем Баубиллиус. Жёлтые молнии вырвались из его палочки, прочертили в воздухе дугу и ударили в стену, выбивая каменную крошку. Селин поставила Протего в последний момент.

— Зачем ты здесь?! Зачем вы вообще пришли в школу? Чего вы хотите?

Она молчала. Что она могла сказать? Что она здесь по приказу человека, которого ненавидит? Что она ищет древнюю реликвию, чтобы сделать его сильнее? Что она сама не знает, зачем всё это делает?

— Все Пожиратели в школе приносят только страдания! — он атаковал снова. — Знаешь, скольких наших уже покалечили эти ублюдки?!

— Симус, остановись! — крикнула она, чувствуя, как вибрирует палочка в руке. — Я не хочу тебя ранить!

Он не останавливался и Селин приходилось отвечать. Сначала слабыми, безобидными заклинаниями, рассчитанными только на то, чтобы отбросить его назад, дать ей время уйти. Она пустила в него Петрификус, но он отбил. Редукто прошло мимо, оставляя воронку в каменном полу.

Симус дышал тяжело и часто, лицо налилось багровым, вспотевшие волосы прилипли ко лбу, в глазах стояла дикая, ослепляющая ярость. Казалось, он уже сам не до конца понимает, что делает. Он увидел её — Пожирателя, свою ровесницу, которая казалась ему равной по силе, и по‑своему решил — отыграться именно на ней за всё, что с ними сделали в Хогвартсе. И Селин в этот момент отчётливо поняла: у неё больше нет выбора.

— Рэйлайт, — заклинание сорвалось с её палочки почти без её воли. Желтый луч ударил Симуса в грудь, и он рухнул на пол, не успев даже вскрикнуть. Селин добила парализующим, и он замер в ту же секунду.

Она опустилась на колени рядом с ним. Села на холодный пол, глядя в его лицо. Она видела, как его грудная клетка вздымается, как он пытается что-то сказать, но тело не слушается. В его глазах — ужас. Чистый, животный ужас. И это было хуже всего. Хуже его ненависти. Хуже его презрения. Она видела, как он пытается закричать, но паралич сковывал мышцы, не давая издать ни звука.

— Прости, — прошептала Селин. — Прости меня. Я правда не хотела. Ты не оставил мне выбора.

Селин провела ладонями по лицу, и только сейчас заметила, что руки трясутся. Мелко, противно, неконтролируемо. Она смотрела на свои пальцы — тонкие, испачканные в пыли и усыпанные в ссадинах. Руки, которые только что покалечили человека. Человека, который не заслуживал этой боли. Который просто защищал своих друзей, свою школу, свою правду.

— Посмотри на себя, — твердила сама себе голосом, в котором не было ничего, кроме отвращения. — Посмотри, на кого ты похожа.

Внутри неё всё разрывалось на части.

Он не заслужил этого. Никто из них не заслужил.

— Я не причиню тебе вреда. Обещаю.

Она снова достала палочку, направив её на него. Заживляющие, успокаивающие и обезболивающие чары — она вкладывала в них всё, чтобы исцелить его новые раны. Потом — усыпляющее. Глаза Симуса дрогнули, веки отяжелели, дыхание стало глубже и ровнее. Он проваливался в сон.

Селин смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она аккуратно стёрла грязь с его лица, поправила растрёпанные волосы. Он выглядел просто спящим мальчишкой, который заблудился в коридоре и уснул от усталости. И только тогда она прошептала последнее заклинание.

Обливиэйт.

— Ты не вспомнишь меня, — прошептала она. — Не вспомнишь этой ночи. Ты просто дежурил, как обычно.

Селин поднялась на ноги. Колени дрожали, руки всё ещё тряслись. Она отступила на шаг, потом на другой, вжимаясь спиной в холодную стену. Взгляд застыл на безмятежном лице Симуса.

Ещё один, — пронеслось в голове. — Сколько их ещё будет?

Она усилила заглушающий барьер, добавила скрывающие чары — на всякий случай, чтобы никто не нашёл его раньше времени. Симус проспит до утра, а проснувшись, не вспомнит ничего. Ей бы хотелось также.

Селин прижалась затылком к камню, глядя в тёмный потолок коридора. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Мысли путались, натыкались друг на друга, но не складывались в нечто связное.

Порочный круг. Гестия Джонс. Теперь Симус. Кто следующий? Елена? Она даже не знала, как разговорить Серую Даму. Придётся врать, угрожать, давить, чтобы выведать тайну, которую та хранила столетиями. А потом отдать эту тайну Волдеморту, чтобы он стал ещё могущественнее.

Зачем?

Вопрос снова врезался в сознание, выжигая всё остальное. Она думала о мести, ради которой ввязалась во всё это. Но если Волдеморт получит диадему, если станет ещё неуязвимее — какая тогда месть? Орден падёт, и всё, что она делала, превратится в пыль.

Не пойду.

Селин закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то щёлкает, переворачивается, становится на место. Глубокий вдох — такой же глубокий выдох. Она оттолкнулась от стены, развернулась и пошла обратно — туда, откуда пришла. К потайному ходу. К выходу из Хогвартса.

Если врать, то врать тому, кто эту ложь заслуживает.

В Малфой-мэноре было пусто. Подозрительно пусто. Селин прошла через холл, и её шаги отдавались под сводами, как удары метронома.

Она знала, что он здесь. Чувствовала это холодом, сползающим по позвоночнику.

Волдеморт появился из полумрака словно призрак. Его лицо было обманчиво спокойным, красные глаза смотрели на неё в упор, и от этого взгляда внутри всё сжималось. Селин выпрямилась, встала ровно, сложила руки перед собой. Она не знала, как выглядит сейчас — наверное, как кукла, заведённая говорить нужные слова.

Дальше всё было как со стороны. Будто она сидела в зрительном зале, наблюдая за пьесой, где главную роль играла какая-то другая девушка, похожая на неё до жути.

Вот та девушка делает шаг вперёд и говорит твёрдым, уверенным голосом:

— Милорд, я узнала, где находится диадема. Елена спрятала её в лесах Албании много лет назад, когда бежала от матери с украденной реликвией.

Эту легенду знают только когтевранцы. Делиться ею с другими факультетами всегда считалось нарушением неписаных устоев. Правило номер один: никому не рассказывать о бойцовском клубе. Правило номер два: никогда никому не рассказывать о бойцовском клубе.

Она даже усмехнулась про себя. Ну, почти убедительно.

Вот уже следующая сцена — луч красного цвета летит в неё, и она сгибается напополам, не успев даже вскрикнуть. Тишина. Потом её собственный хрип, похожий на смех.

Третья сцена — она на полу, и что-то разрывается внутри неё. Безмолвное заклинание, кажется, что взрывное. Она захлёбывается кровью, давится, отплёвывается, но не может вдохнуть. Красное мешается с чёрным, и всё плывёт.

Четвёртая сцена — она лежит на боку, и взгляд падает на браслет. Тот самый, с гранатом, который она носила, не снимая. Он отлетел в другую сторону зала и разбился вдребезги. Осколки рассыпались по полу, звеня, как последние ноты какой-то немыслимой, давно забытой мелодии.

Жаль.

Мысль пришла и ушла, оставив после себя пустоту.

Драко сможет прийти на помощь? Хоть кто-нибудь услышит её мольбы?

Она даже не знала, молится ли она. Не помнила, чтобы звала. Только смотрела на осколки и ждала, когда это кончится.

Пятая сцена — очередная вспышка. Круциатус. Её ненавистно-любимый, до тошноты надоевший Круциатус.

— Наглая ложь, — голос Волдеморта доносился будто из другого измерения. — Ты заплатишь за это.

Селин, собрав остатки сил, подняла голову. Кровь текла по подбородку, но она всё равно попыталась говорить ровно:

— Я не вру. Диадема действительно в лесах Албании. Елена сама...

— Молчать! — Волдеморт усмехнулся — злобно, протяжно, так что дрожь пробирала до костей. — Я знаю, когда мне врут. И я знаю, когда мне не договаривают.

У Селин перехватило дыхание. Собственная догадка ударила под дых, лишая последней надежды. Неужели он всё понял ещё тогда? Она уже почти перестала волноваться из-за этого, почти поверила, что пронесло. И вот теперь — расплата. Наверняка расплата.

— Ты соврала уже не в первый раз, — продолжил Волдеморт, наклоняясь к ней. В красных глазах плясало удовольствие от её страха. — Кого ты пожалела, мелкая лгунья? Грязнокровку Джонс? Или Гарри Поттера?

Он выпрямился, прошёлся перед ней, как хищник перед загнанной добычей.

— Но я милостив. Мне был нужен повод проверить тебя вновь. И ты его провалила, потому что я прекрасно знаю, где находится диадема.

Шестая сцена — в зале появился Долохов.

— Милорд.

— Антонин, — Волдеморт поворачивается к вошедшему. — Убивать её пока нельзя. Я сам сделаю это, когда все Пожиратели прибудут в Мэнор. Пусть увидят. Пусть знают, что ждёт тех, кто решит, что меня можно предать.

Седьмая сцена — она в подвале. И спектакль продолжался. Холодный каменный пол, небольшое замкнутое пространство. Селин лежала, прижавшись щекой к камню, и не могла понять, открыты её глаза или закрыты. Вокруг было одинаково темно.

Где Драко? Его же не сослали на задание?

Мысль пришла снова. И снова не нашла ответа.

***

Хогвартс встретил Килианну предрассветным полумраком, когда ночные патрули уже сменились, а утренние ещё не вступили в свои права. Самые мёртвые часы — между тремя и пятью часами утра.

Перед этим Волдеморт вызвал её поздней ночью и приказал найти и принести ему диадему Кандиты Коктевран. Он никогда не объяснял причин, никогда не посвящал в свои замыслы больше, чем требовалось для выполнения задачи. Почему именно сейчас, почему диадема понадобилась так внезапно — она не знала. И не пыталась узнать.

Она думала только об одном: выполнить задание и остаться целой. Не геройствовать, не задавать лишних вопросов, не делать ничего, что могло бы привлечь внимание. Просто войти, найти, выйти. Как делала уже десятки раз. Разница была только в том, что раньше она никогда не делала этого одна.

Килианна неловко почесала заднюю часть шеи. В этом движении всё ещё жило то неприятное ощущение, которое осталось после разговора с Волдемортом. Она явилась в Малфой-мэнор по первому зову метки — жжение в предплечье было таким резким, что она едва не выронила палочку. Тогда она ещё надеялась, что это просто проверка, очередное собрание или что в гостиной её будет ждать Долохов с поручением. Но в большом зале горели только свечи, и он стоял один.

Волдеморт никогда не вызывал её лично. Все приказы приходили через Долохова, иногда через Теодора, который и так всегда знал, что нужно делать. Она замечала это: как он старался минимизировать её встречи с Тёмным Лордом. Казалось, он сделал всё, чтобы ей не приходилось стоять перед этим человеком в одиночку. Чем дольше это продолжалось, тем очевиднее становилось: он делает это намеренно. И до сегодняшней ночи это работало.

Килианна отогнала воспоминание, чувствуя, как неприятный осадок снова поднимается изнутри. Не сейчас. Не здесь.

Она не стала накладывать заглушающие чары для передвижения в самом Хогвартсе. Лишняя магия — лишний риск. Она не знала наверняка, поставили ли Пожиратели защиту, которая засекает заклинания в неурочные часы, но на их месте она бы так и сделала. А значит — не стоило проверять. Вместо этого она просто сняла обувь, оставшись в одних носках, и бесшумно скользнула к выходу. Каменный пол под ногами был холодным, но она не обращала внимания.

В голове пульсировала карта: от поворота до восточной лестницы тридцать шагов, потом резко вверх, минуя главный проход, и выход к Астрономической башне. Единственное место, где она могла найти Серую Даму. Единственная зацепка.

Она знала это ещё в мэноре, когда Волдеморт закончил говорить. Диадема Когтевран — реликвия, которую никто не видел столетиями. Её спрятала дочь основательницы, та самая, что теперь зовётся Серой Дамой. Если кто и знает, где диадема, то только она. Других путей нет.

Она двинулась по боковой лестнице вниз, пересчитывая ступени про себя — не потому, что боялась ошибиться, а потому, что счёт помогал держать ритм. Потом резко направо, в коридор, который выходил к восточной части замка. Здесь пол был другим — каменные плиты сменялись старыми деревянными досками, и Килианна замедлилась, проверяя каждую ногой, прежде чем перенести вес. Доски не скрипели — она выбрала этот маршрут, когда прокручивала в голове карту замка, вспоминая, где можно ступать беззвучно, а где лучше обойти.

Параллельно с ритмом шагов, крутились сценарии. Если на лестнице окажется патруль — она отступит в нишу за статуей, там есть проход. Если патруль будет на самой лестнице — она поднимется через класс трансфигурации, там есть запасной выход, который ведёт прямо к башне, но добавит десять минут. Если кто-то услышит её — не услышат. Она не издаст ни звука. Если кто-то увидит — не увидит. Она растворится в тенях. Если Пожиратели всё-таки поставили защиту, засекающую магию — она не использует магию. Если её поймают — не поймают.

Мысль о том, что сейчас она будет говорить с Серой Дамой, заставила её чуть замедлить шаг. Елена никогда не была разговорчивой. Все студенты Когтеврана знали это. Килианна понимала, что у неё нет ни времени, ни права на ошибку. Она должна была сказать что-то, что заставит Елену говорить. Что-то, что будет правдой, но не всей правдой. Что-то, что призрак захочет услышать.

Астрономическая башня встретила её тишиной. Она поднялась по спиральной лестнице, стараясь не издавать ни звука, и вышла на площадку. Рассвет ещё только начинался, едва подсвечивая серый камень под ногами. Килианна сделала шаг, оглянулась — вокруг не было ни души. Только ветер, скользящий по башне, напоминая, что она здесь одна.

Но она знала, кого встретит. Серая Дама появилась без предупреждения, не торопясь, без всякой спешки. Лицо призрака было холодным, взгляд равнодушным, словно её присутствие не имело значения.

— Ученикам не следует появляться здесь в такое время, — произнесла Елена, голос тихий, ровный.

Килианна сделала шаг вперёд, не отводя взгляда.

— Я больше не ученица.

— Тем более, — сказала Елена. Она скользнула взглядом по Килианне, изучая её, будто решая, насколько стоит с ней разговаривать.

— Я здесь училась, — сказала Килианна. — На Когтевране.

Елена не ответила, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство. Килианна заметила это и добавила:

— Мне всегда нравилось это место. Особенно на рассвете. Когда никто не мешает.

— Вы пришли сюда не за рассветом, — тихо заметила Серая Дама. — Люди приходят ко мне, когда им что-то нужно. Так было всегда.

Килианна кивнула. Она не стала отрицать.

— Вы правы. Я пришла не просто так.

Елена медленно переместилась к другому окну, и её прозрачный силуэт на миг стал почти неразличим на фоне светлеющего неба.

— Я слушаю, — сказала она.

Килианна сделала шаг вперёд, к окну, но не слишком близко. Она не хотела давить. Вместо этого она тоже посмотрела на озеро, на едва различимую линию горизонта.

— Я хотела спросить вас кое о чём, — начала она, подбирая слова. — Не о войне. Не о том, что происходит сейчас. О том, что было раньше.

— Прошлое не принадлежит никому, — отозвалась Елена.

— Знаю. Но иногда оно может помочь тем, кто живёт сейчас.

Килианна чувствовала, что призрак ждёт — не торопится, не отворачивается. Она решила, что лучше говорить правду, но не всю.

— В Когтевране ходит легенда, — сказала она. — О диадеме. Её часто пересказывают первокурсникам. Что она дарует мудрость, что её спрятала дочь основательницы. Я помню эту историю с первого курса. И тогда она казалась просто сказкой.

— А сейчас? — Елена повернулась к ней.

— Сейчас я хочу знать, правда ли это, — ответила Килианна. — Существует ли она на самом деле.

— Вы ведь итак знаете мою историю, — сказала Елена, как утверждение. — Иначе не пришли бы сюда в этот час.

Килианна не стала отрицать.

— Да. Знаю, что вы взяли диадему. Что вы хотели стать мудрее матери. Что сбежали с ней, а потом пожалели.

— Пожалела, — эхом отозвалась Елена. — Слишком поздно. Как всегда.

Килианна ждала. Не торопила, не давила — просто стояла у окна, чувствуя, как носки промокают от холодного камня.

— Вы не первая, кто приходит ко мне с этим вопросом, — сказала Елена. — Это было давно, — голос Елены стал тише, будто она говорила сама с собой. — Он был молод. Ученик Слизерина. Умный, обходительный. Он пришёл ко мне с вопросами — о мудрости, о наследии, о том, как знание может изменить мир. Я думала, он ищет свет. Я доверилась ему.

— Вы рассказали ему о диадеме? — Спросила Килианна.

— Я не просто рассказала, — в голосе Елены прорезалась горечь. — Я назвала ему место. Сказала, что спрятала её в лесах Албании, далеко от Хогвартса. Думала, что помогаю тому, кто достоин, кто сумеет распорядиться ею с умом. А он... он нашёл её, но не для мудрости. Он взял её, чтобы спрятать. Чтобы сделать частью себя. Я не знала тогда, что он делает. Но потом... потом я увидела, кем он стал. Он стал человеком чьё имя даже боятся произнести.

Она замолчала. Килианна ждала, не перебивая.

— Он обманул меня, — сказала Елена, и в её голосе была боль. — Он использовал моё доверие, мою вину, моё желание исправить то, что я натворила, когда украла диадему у матери.

— Его звали Том Реддл, — сказала Килианна.

Елена медленно повернулась к ней. В её глазах застыл страх — тот самый, который она носила в себе десятилетиями.

— Теперь его зовут Волдеморт, и он ищет диадему снова.

— Откуда вы знаете?

Килианна не успела ответить. Елена отвернулась к окну, и её следующий голос был тихим, почти безжизненным:

— Он не ищет её. Он знает, где она.

Килианна замерла. Внутри что-то ёкнуло, но она не позволила этому отразиться на лице. Только пальцы чуть сильнее сжали край рукава.

— Что вы имеете в виду? — спросила она ровно.

— Он сам спрятал её, — сказала Елена. — Он сказал... — её голос дрогнул. — Он сказал, что она теперь часть его самого.

Килианна стояла не двигаясь. В голове всё встало на свои места. Он знает. Он всегда знал, где диадема. Тогда зачем он послал её? Зачем вызывал лично, давал задание, которого на самом деле не нужно было выполнять?

Он проверяет меня, — поняла Килианна. — Хочет увидеть, принесу ли я то, что он и так может взять сам. Хочет узнать, солгу ли я. Или предам.

— Где? — спросила она, не повышая голоса. — Где он её спрятал?

— Она в здесь... с нами... в Хогвартсе.

— В Хогвартсе? — Килианна старалась не выдать удивления.

Елена помолчала. Её прозрачные пальцы сжались в замок.

— Я не могу её забрать, — наконец сказала Елена. — Я не могу касаться вещей живого мира, не могу переносить их. А теперь... теперь он осквернил её. Тёмная магия, которой он её коснулся, делает её недоступной для меня. Как будто она больше не моя. Как будто я не имею к ней никакого отношения.

— Вы пытались её забрать? — переспросила Килианна.

— Пыталась, — голос Елены дрогнул. — Много раз.

Килианна кивнула.

— Если вы не можете, — сказала она, — позвольте мне.

Елена резко повернулась к ней.

— Чтобы вы отдали её ему?

— Чтобы я спрятала её по-настоящему, — Килианна выдержала взгляд. — Туда, где он не найдёт. Где никто не найдёт. Она просто исчезнет. Вы больше никогда о ней не услышите.

— Как я могу вам доверять? — голос Елены был полон боли. — Он тоже говорил красиво. Он тоже обещал, что она будет в безопасности.

— Я не обещаю, что она будет в безопасности, — сказала Килианна. — Я обещаю, что он её не получит. И что вы больше не будете нести эту вину.

Елена молчала. Долго. Так долго, что рассвет за окном начал окрашивать небо в желтое.

— Если вы войдете туда, вы найдёте её, — наконец сказала она. — Она там. В том месте, которое становится тем, что нужно. Я не могу сказать больше.

Килианна ждала, но Елена замолчала. Её силуэт начал бледнеть, растворяться в утреннем свете.

— Вы уходите? — спросила Килианна.

— Я сказала всё, что могла, — голос Елены доносился уже будто издалека. — Остальное вы должны сделать сами. Если вы обманете меня... если она попадёт к нему...

— Не попадёт, — сказала Килианна.

Елена не ответила. Её призрачная фигура растаяла в воздухе, оставив после себя только холод и тишину.

Килианна простояла на месте ровно минуту. Только ветер за окном, только рассвет, медленно заливающий башню светом. Она смотрела туда, где только что белел призрачный силуэт, и в голове укладывалось всё, что она услышала.

Он знает. Он всегда знал. Выручай-комната – место, которое становится тем, что нужно. Диадема там, где он её оставил. Он послал её не за диадемой. Он послал её, чтобы проверить.

Килианна резко развернулась и шагнула вниз по лестнице. Она шла быстро, почти бесшумно, но в каждом движении чувствовалась торопливость, которую она не могла себе позволить. Она заставила себя замедлиться на пролёте, проверить коридор, прислушаться. Тишина. Никого.

Она выдохнула и двинулась дальше. В голове выстраивался маршрут: восьмой этаж, левое крыло, гобелен с изображением Варнавы Взрюченного, который пытается научить троллей танцевать балет. Там, за стеной, обычно и появляется комната.

Главная лестница была пуста. Килианна поднялась на восьмой этаж, держась ближе к стене, и свернула в левое крыло. В конце коридора, тускло освещённая первыми лучами солнца, висела старая картина.

Килианна подошла к стене напротив гобелена. Остановилась. Закрыла глаза.

Мне нужно место, которое становится тем, что нужно, — подумала она.

Она открыла глаза и пошла вдоль стены. Раз. Два. Три.

На третьем проходе гладкая каменная стена дрогнула. Из ниоткуда начала проступать дверь с бронзовой ручкой. Килианна толкнула её, не дожидаясь, пока она проявится полностью.

Внутри было темно. Не та темнота, к которой привыкаешь за несколько секунд, а густая, плотная, будто воздух здесь давно не двигался и сгустился в нечто осязаемое. Она шагнула внутрь, и дверь за ней закрылась сама. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем из черноты начали проступать очертания.

Выручай-комната выглядела не так, как она помнила с прошлого раза. Килианна стояла в узком проходе между двумя горами вещей. Слева — груда сломанных стульев, справа — стопка старых сундуков, покрытых пылью. Впереди угадывался лабиринт из мебели, книг, статуй, ящиков, каких-то тряпок. Носки скользили по каменному полу, покрытому слоем пыли.

Она не знала, как выглядит диадема. Только по описаниям из книг: тонкая, изящная, с сапфиром. Но она надеялась, что узнает её, когда увидит. В конце концов, это не простая безделушка. Она медленно шла, вглядываясь в каждую полку, в каждую тёмную нишу между вещами.

Прошло, наверное, минут десять, когда она оказалась в небольшом закутке между высоким шкафом и пирамидой из столов. В дальнем углу, на верхней полке шкафа, стоял бюст какого-то волшебника. Лицо было отбито, трещина шла через весь лоб. На голове бюста, чуть набок, сияла диадема.

Килианна остановилась. Тонкое золото, изящная вязь, и синий камень, который даже в темноте мерцал ровным, глубоким светом. Она узнала бы её из тысячи. Диадема Когтевран.

Она подошла ближе, встала на нижнюю полку, подтянулась. Шкаф скрипнул, но выдержал. Она протянула руку и замерла. В тот момент, когда пальцы почти коснулись золота, внутри неё что-то ёкнуло — чувство, которое она знала по другим заданиям, когда оказывалась слишком близко к тёмным артефактам. Магия. Чужая, плотная, оставленная здесь тем, кто держал эту вещь до неё. Она чувствовала её кожей, тем холодком. Волоски на руке встали дыбом.

Но она не отдёрнула руку. Сжала пальцы и сняла диадему с головы бюста. Металл оказался тяжёлым, гладким, с едва заметной шероховатостью. Килианна спрыгнула со шкафа и поднесла диадему к лицу. Сапфир в оправе блеснул — на секунду ей показалось, что внутри камня что-то шевельнулось.

Она держала в руках реликвию своего факультета, ту, которую искали, которую прятали, крали, оскверняли. Теперь она лежала у неё на ладони, тусклая, пыльная, чужая.

Килианна смотрела на диадему долго — несколько секунд, которые растянулись в минуту. Она не думала ни о Волдеморте, ни о задании, ни о том, что будет, когда она выйдет за дверь. Она просто держала её, чувствуя тяжесть металла, странный вес, который не имел ничего общего с граммами. И где-то внутри, на границе сознания, что-то вставало на место.

Она выскользнула из Выручай-комнаты и двинулась к ближайшему потайному ходу. Обратный путь занял меньше времени — она почти бежала, держась теней, не зажигая света. Ей нужно было выбраться из Хогвартса до того, как замок окончательно проснётся. Через несколько минут она была у статуи Григория Льстивого, нажала на камень и шагнула в проход. Стена сомкнулась за её спиной.

Килианна вынырнула из темноты на пороге собственного дома. Трансгрессия выбросила её прямо перед входной дверью — она даже не целилась, просто рванула прочь, подальше от Хогвартса, подальше от всего. Ноги подкосились, она ухватилась за ручку, чтобы не упасть, и толкнула дверь.

Та распахнулась с грохотом, ударившись о стену прихожей. Звук разнёсся по пустому холлу, ударил в высокие потолки, отразился от каменных стен. Килианна перешагнула порог, захлопнула дверь за собой, прислонилась к ней спиной, переводя дыхание.

Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала его так отчётливо, будто оно билось не в груди, а в ушах. Носки промокли насквозь, ноги замёрзли, но она не чувствовала холода.

Через мгновение в холле появились домовики. Двое, потом третий — старые, сморщенные, с огромными глазами, полными тревоги. Они замерли у лестницы, не решаясь подойти ближе. Килианна махнула рукой, не глядя на них.

— Уйдите, — сказала она хрипло. — Всё в порядке.

Килианна не стала ждать, пока они уйдут окончательно. Она сорвалась с места и взбежала по лестнице на второй этаж, перешагивая через ступени, хватаясь за перила. В конце коридора — кабинет отца. Дверь была закрыта, но замок поддался с первого же движения.

Она влетела внутрь, захлопнула дверь за собой, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, как дыхание выравнивается. Потом подошла к стеллажу у дальней стены.

Книги. Толстые, старые, в кожаных переплётах. Она знала, что за ними — тайник. Ещё отец показывал ей когда-то, на шестом курсе, когда она вернулась на каникулы. «Если что-то случится, — сказал он тогда, — ты знаешь, где самое надёжное место». Она тогда не придала значения. Сейчас её пальцы сами нащупали нужный корешок, нажали, и стеллаж бесшумно отошёл в сторону.

За ним была узкая каменная лестница, уходящая вниз. Килианна спустилась, держась за стену. Она щёлкнула пальцами, и на стенах зажглись факелы — магия, заложенная предками, откликнулась сразу.

Хранилище было небольшим. Вдоль стен тянулись полки, заставленные шкатулками, свитками, странными предметами. Здесь собиралось всё, что семья Плаквуд считала ценным на протяжении столетий. Килианна прошла в дальний угол, где на каменной плите стоял пустой постамент. Поставила на него диадему.

Она посмотрела на неё в последний раз. Тонкое золото, изящная вязь, синий камень, внутри которого, если приглядеться, что-то мерцало. Реликвия Когтеврана. То, что она должна была принести Волдеморту. То, что стало частью его самого, по словам Елены.

Килианна могла бы выполнить задание. Могла бы взять диадему, отправиться в Малфой-мэнор, положить её перед ним, но она не сделает этого.

Не потому, что боялась чужой магии, которая всё ещё чувствовалась в металле. Не потому, что хотела сохранить древнюю реликвию для себя. И даже не потому, что Серая Дама смотрела на неё с надеждой, когда рассказывала о предательстве.

Она вышла, стеллаж за её спиной бесшумно встал на место. В коридоре второго этажа она хлопнула в ладоши. Звук получился резким, сухим, он разнёсся по пустому коридору, и через секунду перед ней уже стоял домовик.

— Мисс?

Килианна говорила быстро, не останавливаясь и направляясь к лестнице.

— Вы спускаетесь в хранилище. Там, за стеллажом. Сидите и не выходите, пока я не вернусь. Все. Если кто-то придёт в поместье — не высовываться. Кто бы это ни был. Вы меня поняли?

Домовик кивнул, его огромные глаза расширились от страха, но он не посмел задать ни одного вопроса.

— Да, мисс.

Она нашла свои ботинки, натянула их на мокрые носки, вышла в холл, на ходу проверяя карманы — палочка на месте, ничего лишнего. В голове пульсировала одна мысль: она не взяла диадему. Теперь нужно убедить Волдеморта, что она вообще её не нашла.

***

Драко стоял на грязной улочке, сжимая палочку в побелевшей от напряжения руке, и чувствовал, как ярость застилает глаза, пульсирует в висках, выжигая остатки здравого смысла. Он трансгрессировал прямиком из Кардиффа, не заботясь о том, кто его увидит. Рывок — и мир сжался в точку, выбросив его на Косую аллею. Он едва удержался на ногах, пошатнувшись, и вцепился в стену ближайшей лавки, чтобы не упасть. Дыхание вырывалось из груди рваными, горячими толчками.

Браслет на его руке перестал жечь кожу. Всё это время он пульсировал, нагреваясь до предела, заставляя его всё ускоряться, бежать, заканчивать дело, которое Долохов впихнул ему утром. А теперь — ничего. Он не чувствовал абсолютно никакого импульса.

Он знал. Знал с той секунды, когда Долохов, с ленивой ухмылкой, сунул ему пергамент с адресом и сказал: «Съезди, Малфой, проверь, а то без тебя никак». В Кардиффе ничего не было. Ни единого следа Поттера, ни намёка на активность Ордена. Пустышка. Ловушка, чтобы убрать его подальше.

Драко толкнул дверь ближайшей лавки — какой-то обменник, торгующий артефактами, — и, не глядя на перепуганного продавца, шагнул к камину. Горсть летучего пороха, рывок плечом, выкрикнутое название, и пламя взметнулось вверх, заглатывая его целиком.

Личное крыло Малфой-мэнора встретило его тишиной. Драко вывалился из камина, обжигая руки о решётку, и замер, вслушиваясь. Казалось, что в доме было пусто, но он чувствовал его. Тяжёлое, гнилостное присутствие Волдеморта, которое пропитывало даже стены, когда хозяин был здесь.

В голове набатом била одна мысль: всё плохо. Всё бесповоротно плохо. Он потратил слишком много времени, пока тащился по этому чёртовому Кардиффу, пока выслушивал дурацкие поручения Долохова, пока убеждал себя, что всё в порядке.

Нужно было пойти за ней сразу же, как её вызвали. Нужно было остаться в Мэноре. Нужно было послать Долохова нахуй и проследить за Селин.

— Миппи! — рявкнул он, едва не срывая голос.

Домовой эльф появился перед ним в ту же секунду.

— Хозяин? Что вы желаете?

— Селин, — он выдохнул её имя с отчаянной мольбой. — Она была здесь сегодня? Появлялась?

Миппи замялся, переступил с ноги на ногу, и Драко понял всё раньше, чем эльф открыл рот.

— Миппи... Миппи не знает точно. Домовикам было приказано не покидать пределы кухни. — Он опустил голову, будто сам был в этом виноват. — Миппи не видел мисс Селин. Но... — эльф поднял на него испуганные глаза. — Миппи слышал шум в подвале. Миппи подумал, что слышал женские крики, но Миппи не уверен. Потом... Потом стало тихо. Кажется, что тот, кто находился в подвале использовал заглушающие чары.

Вены на лбу Драко вздулись, и он почувствовал, как кровь стучит в висках, как пальцы, вцепившиеся в палочку, немеют от напряжения. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, но это ничерта не помогало.

— Миппи, собери всё. Деньги, зелья, одежду. Всё, что нужно на случай... на случай, если придётся уходить быстро. Я тебя позову, когда будет нужно. Понял?

Эльф закивал, но не сдвинулся с места.

— Но, хозяин, что вы собираетесь...

— Просто выполнять! — рявкнул Драко, и Миппи сжался, исчезая с хлопком.

Малфой вышел из комнаты и двинулся по коридору, не выходя в главное крыло поместья. Здесь, в спальной части мэнора, Волдеморт не появлялся никогда, считая это пространство недостойным его внимания, и сейчас Драко был благодарен ему за это высокомерие.

Вторая лестница в подвал, о которой знали только члены семьи, начиналась за портретом его прадеда, в самом конце крыла. Драко шёл туда, стараясь ступать бесшумно, хотя внутри всё требовало бежать, не останавливаясь. Темный Лорд был где-то наверху, в приемном зале, наверняка окружённый кем-то из Пожирателей. Драко чувствовал его кожей, каждой клеткой, и это заставляло двигаться осторожнее.

В голове пульсировала одна мысль, отчаянная, цепляющаяся за последнюю ниточку рассудка: этого не может быть. Селин там нет. Эльф ошибся. Наверняка слышал кого-то другого. Может, ему вообще показалось. Селин где-то в другом месте. В безопасности. С ней всё в порядке.

Но ноги всё равно вели его вниз. Он не мог остановиться. Ему просто нужно проверить, закрыть этот вопрос и вернуться наверх, чтобы ждать её возвращения. Только и всего.

В конце коридора он вдавил нужный камень в стене, и та бесшумно ушла в сторону, открывая вид на узкую лестницу. Драко шагнул внутрь, на ходу набрасывая на себя скрывающие чары. Палочка была наготове.

Здесь, в подвале, было темно и сыро. Пахло плесенью и чем-то металлически-тошнотворным. Раньше это пространство было единым, но теперь было разделено на несколько камер — всё для удобства Пожирателей, пытающих здесь всех неугодных. Драко всегда знал об этом, но никогда не спускался сюда. Никогда не хотел.

Света почти не было — только тусклые отблески откуда-то из глубины. Он шёл на них, не отдавая себе отчёта.

Голос Долохова он узнал сразу. Грубый, с хрипотцой, он разносился по подвалу, отражаясь от стен, многократно усиливаясь эхом.

— ...я так и думал, — услышал Драко. — Слабачка, не продержалась и половины дня.

Драко замер. Кровь застыла в жилах. Он сделал ещё несколько шагов и остановился перед камерой.

Свет факела выхватывал из темноты фигуру на стуле. Селин. Её руки были привязаны к подлокотникам, голова безвольно опущена, глаза закрыты. Она не двигалась. Вокруг неё — на полу, на одежде, на руках — была кровь. Много крови. Так много, что у Драко на секунду закоротило мозг. Он смотрел на неё и не верил своим глазам. Она казалась безжизненной.

Мысль не складывалась в черепной коробке. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, выпрыгивая, разрывая грудную клетку. Ему казалось, что он сейчас захлебнётся собственным дыханием, что это чёртово сердце остановится прямо здесь, в этом проклятом подвале, и он не успеет... не успеет ничего.

Перед ней стоял Долохов. В руке он держал гвоздь — длинный, ржавый, страшный. Смотрел на неё сверху вниз, смакуя каждое мгновение.

Драко не помнил, как сделал следующий шаг. Не помнил, как поднял палочку. Заклинание сорвалось с губ раньше, чем он успел осознать, что делает.

— Сектумсемпра!

Вспышка ударила Долохова в спину, и тот повалился на пол, не успев даже вскрикнуть. Драко шагнул в камеру, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как злость, копившаяся весь этот чертов день, перерастает в нечто еще более ужасное, заставляя тело двигаться на автомате. Долохов корчился на каменном полу, пытаясь дотянуться до своей палочки, выпавшей из руки. Из спины хлестала кровь, пропитывая одежду, расползаясь по камню маслянистой лужей.

— Сука... — прошипел он, скребя пальцами по полу.

Драко не слушал. Он пинком отбросил палочку Долохова в угол, даже не глядя, куда она улетела. Потом шагнул к нему, схватил за шиворот и рванул на себя, переворачивая на спину.

Лицо Долохова было мокрым от крови.

Это была не его кровь.

Мысль обожгла сознание, застилая все перед глазами красным.

Драко ударил первым, даже не помня, как сжались пальцы в кулак. Удар пришёлся Долохову в лицо, и голова того мотнулась в сторону. Второй — в челюсть, третий — в переносицу, тут же ломая нос. Долохов попытался ударить в ответ. Он бил, куда попадал, пытался перехватить инициативу, но крови терял слишком много. Руки слабели, удары становились вялыми. Драко почувствовал, как чужой кулак врезается в скулу, но вместо боли разрасталась только животная ярость, которая требовала одного: уничтожить. Разорвать. Стереть эту тварь в порошок.

Долохов потянулся к чему-то на полу, и Драко увидел молоток — тот самый, которым он вбивал гвозди в её руки. Это было последней каплей. Он перехватил руку Долохова, выворачивая её, и тот зашипел от боли. Молоток звякнул о камень, и Малфой подхватил его.

— Нет, — прохрипел Долохов, и в его глазах, кажется, впервые за несколько лет знакомства, мелькнул страх. — Малфой, ты не посмеешь...

Драко посмел.

Первый удар пришёлся в плечо, сопровождающийся громким хрустом. Второй — в грудь. Третий — снова в лицо, и зубы разлетелись в стороны, смешиваясь с кровью. Драко бил, не останавливаясь, бил, пока не перестал различать черты лица, пока череп не провалился внутрь, пока молоток не стал скользким от крови. Он бил, пока не наступила тишина.

Он стоял на коленях в луже крови, тяжело дыша, и смотрел на то, что осталось от Антонина Долохова. Молоток выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на каменный пол.

Всхлип.

Драко услышал его отчётливо — тихий, сдавленный звук, который едва пробился сквозь шум в ушах. Он развернулся, забыв о том, что осталось на полу, забыв о крови на своих руках, обо всём на свете.

Он шагнул к Селин, опустился на колени, провёл дрожащими пальцами по её щеке, стирая кровь, но получалось только хуже — он размазывал её, добавлял новую к старой. Пальцы не слушались, и он чувствовал, как горло сжимается, не пропуская воздух.

— Селин, — голос сорвался, превратился в хриплый шёпот. — Ты слышишь меня? Я здесь. Всё будет хорошо.

Он достал палочку, и целебные заклинания посыпались одно за другим. Он применял всё, что знал, всё, что мог вспомнить в этом безумии. Раны на её теле затягивались медленно, но затягивались.

Взгляд упал на руки. Гвозди. Два в левой, два в правой. Ещё два? Драко насчитал шесть. Шесть чёрных, ржавых шляпок, торчащих из её ладоней. Его собственные руки задрожали так сильно, что он едва удерживал палочку.

— Уходи, — прошептала Селин едва слышно. — Уходи, Драко. Он убьёт и тебя тоже.

— Нет, — он даже не думал над ответом, продолжая накладывать заклинания, снова и снова. — Никто не убьёт ни тебя, ни меня. Ты мне веришь?

Она смотрела на него мутными, заплывшими глазами, и слёзы катились по щекам, смешиваясь с кровью.

— Мне больно. Очень больно.

— Сейчас мы уйдём отсюда, — Драко говорил быстро, сбивчиво, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. — Я тебя вылечу. Всё будет хорошо. Только потерпи.

Он оглянулся на дверь, на тёмный коридор, где в любой момент мог появиться кто угодно. Мысли метались, не находя выхода.

Он резко выпрямился, не отпуская её лица.

— Миппи!

Эльф появился с тихим хлопком, и его глаза округлились до предела, когда он увидел, что осталось от Долохова, и то, как выглядит Селин.

— Хозяин... — прошептал он.

— Ты принёс всё? У нас мало времени.

Миппи закивал, дрожа всем телом.

— Миппи принёс... всё, как велел хозяин. Деньги, зелья, одежду...

— Я не знаю, как убрать гвозди, — перебил Драко. — Как их достать, чтобы не причинить ещё больше боли?

Миппи подошёл ближе, осторожно разглядывая её руки.

— Мисс надо усыпить, — сказал он тихо. — По-другому никак.

Драко дёрнулся, словно его ударили. Усыпить. Усыпить её, чтобы она опять закрыла глаза, чтобы стала неподвижной и безжизненной.

— Нет, — вырвалось у него. — Только не это.

— Хозяин, — Миппи смотрел на него с испугом и сочувствием. — Мисс всё равно отключится от боли, когда их начнут вытаскивать.

— Хорошо, — выдавил Драко сквозь зубы. — Делай всё, что необходимо.

Миппи подошёл к Селин, и его маленькие руки легли на её лоб, после чего веки Селин дрогнули, закрываясь. Дыхание стало глубже, ровнее. Она провалилась в сон.

Драко стоял рядом, сжимая палочку в руке, и смотрел, как эльф с какой-то нечеловеческой аккуратностью, берётся за первый гвоздь.

— Миппи, — голос его сорвался. — Осторожно.

Эльф кивнул, продолжая работу. Гвоздь вышел с влажным, чавкающим звуком. Кровь хлынула с новой силой, и Драко наложил заживляющее, не дожидаясь, пока Миппи возьмётся за следующий.

Второй. Третий. Четвёртый. Каждый раз — один и тот же звук, одна и та же вспышка боли, которую он чувствовал так, будто гвозди вытаскивали из него самого. Кровь текла по её рукам, капала на пол, смешиваясь с той, что уже была там.

Вытащив последний, шестой, Миппи исчез и появился снова, держа в руках баночку с чем-то тёмным, пахучим, настолько вонючим, что у Драко защипало в носу.

— Бадьян, — пояснил эльф, открывая крышку. — Миппи нанесёт на раны, они затянутся быстро, но шрамы, возможно, останутся.

Драко не ответил. Он навёл палочку на её руки и наложил ещё одно заклинание. Потом ещё. И ещё. Пять целебных чар — все, что могло хоть как-то помочь.

— Он скоро всё поймёт, — Драко говорил, не узнавая свой голос. — У нас пара минут. Не больше.

Миппи замотал головой.

— Тёмный лорд сейчас в главном зале, разговаривает с мисс Плаквуд. У нас есть время.

Драко схватил сумку, которую приготовил Миппи. Потом осторожно, боясь навредить, подхватил Селин на руки. Её голова безжизненно упала на его плечо, но он чувствовал, как её дыхание, слабое и прерывистое, обжигает его шею.

Она дышала. Пока этого было достаточно.

— Никому ни слова о том, что ты видел. Если ты скажешь хоть что-то, я...

— Миппи скорее умрёт, чем предаст хозяина, — эльф выпрямился, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость.

— Я могу трансгрессировать с ней? — спросил Драко, не отрывая взгляда от её лица. — В таком состоянии?

Миппи замялся.

— Раны затянуты и кровь остановлена. Но... мисс нуждается в дополнительном лечении. Это риск.

— Я спросил, могу ли я.

— Да, — неуверенно ответил Миппи. — Да, хозяин.

— Хорошо, — выдохнул он, словно и это слово далось ему с трудом. — Тогда слушай внимательно.

Драко медленно обвёл взглядом камеру. Кровь на стенах. Кровь на полу. Кровь на его руках. И то, что осталось от Долохова — мертвое тело распластанное в луже, с пробитым черепом, с лицом, которое больше нельзя было назвать таковым. Он смотрел на это без единой эмоции.

— Надо избавиться от следов, — голос звучал собранным. — Когда о смерти Долохова станет известно, на нас откроют охоту. После этого тебе нужно очистить всё, чтобы никто и никогда не нашёл его здесь.

Миппи вновь кивнул.

— Хозяин может положиться на Миппи.

***

Килианна не дышала. Она стояла в Малфой-мэноре, смотрела в пол и ждала.

— Ты быстро вернулась, — голос Волдеморта был почти спокойным. Он медленно повернулся, и его лицо оказалось в полумраке, в котором не читалось ни гнева, ни интереса. Только ожидание. — Я слушаю.

Килианна выдержала паузу, достаточную, чтобы показать, что она собирается с мыслями.

— Милорд, я нашла диадему. Она в Выручай-комнате.

Волдеморт не шелохнулся. Только глаза сузились, и на секунду Килианне показалось, что он смотрит прямо сквозь неё.

— В Выручай-комнате, — повторил он, и в его голосе не было вопроса.

— Да, милорд. Мне рассказала Серая Дама. Она сказала, что диадема там, в том месте, куда складывают ненужные вещи, но Выручай-комната мне не открылась.

— Не открылась, — эхом отозвался Волдеморт.

Он долго смотрел на неё. Так долго, что Килианна почувствовала, как пот начинает выступать на спине. Она не шевелилась, не поднимала глаз.

— Ты уверена, что правильно думала о том, что нужно? — спросил он, и в его голосе вдруг появилось что-то новое. — Комната открывается только для тех, кто действительно нуждается. Может быть, ты не нуждалась достаточно сильно.

Килианна сглотнула.

— Я делала всё, как вы приказали, милорд. Я нашла Серую Даму, узнала, где диадема. Я хотела её принести. Но комната не пустила меня.

— Значит, ты хотела, но не смогла, — сказал он.

Килианна молчала. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, но держала лицо спокойным.

— Я сделала всё, что могла, милорд.

Волдеморт остановился в шаге от неё.

— Ты сделала, — повторил он. — Ты пришла, узнала, попыталась. Ты вернулась и сказала правду. Это больше, чем сделали другие.

Он замолчал, и в этой паузе Килианна услышала, как где-то в зале кто-то перевёл дыхание. Она не знала, кто ещё здесь — она не поднимала глаз, но чувствовала присутствие других Пожирателей, застывших у стен.

— Сегодня я убедился, — продолжил Волдеморт, — что не все мои слуги достойны моего доверия. Есть те, кто получает задание и пытается меня обмануть. Думают, что я не узнаю. Думают, что могут играть в свои игры. — Он сделал паузу, и его голос стал ещё тише. — Но ты доказала свою верность.

Килианна опустила голову ниже.

— Благодарю, милорд.

Он повернулся к кому-то, кто стоял в тени.

— Беллатриса. Пригласи к нам Долохова. Пусть приведёт ту, которая сегодня ночью решила, что может меня обмануть.

Волдеморт повернулся к Килианне, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— Ты же знаешь Селин Селиван, — сказал он. Это был не вопрос.

Килианна кивнула, не поднимая головы.

— Она оказалась недостойной моего доверия. Я дал ей то же задание, что и тебе. Найти диадему, но вот она как раз предпочла меня обмануть.

Килианна не двигалась. Внутри всё сжалось, но она не позволила себе показать это. Она не знала, что Селин отправляли за диадемой. Не знала, что та её не нашла или не захотела находить.

— Она солгала мне, — продолжал Волдеморт. — Сказала, что диадема в лесах Албании. Думала, я поверю. Думала, я не узнаю.

Он не успел продолжить. Дверь в зал распахнулась, и в неё влетел молодой Пожиратель, которого Килианна не знала по имени. Лицо его было белым, дыхание сбито.

— Милорд! — выкрикнул он, падая на колени.

Волдеморт медленно повернулся к нему.

— Долохов... милорд, Долохов мёртв.

Тишина в зале стала такой плотной, что Килианна слышала, как её собственная кровь шумит в ушах.

— Мёртв, — повторил Волдеморт. В его голосе не было ничего, кроме спокойствия. — Каким образом?

— В темнице, милорд. Кто-то убил его. А девушка... Селиван... её там нет.

Килианна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Селин жива. Селин выбралась. Она не знала, как это случилось, не знала, кто помог, но внутри, где-то глубоко, что-то разжалось.

Пожиратель замялся, сглотнул.

— И Драко Малфой, милорд. Он тоже пропал. Его нигде нет в поместье.

Килианна стояла, не двигаясь. Она слышала, как кто-то в зале ахнул, как Беллатриса выкрикнула что-то про своего племянника, как зашевелились другие Пожиратели. Но всё это было где-то далеко. Она смотрела в пол и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, похожее на надежду. Драко. Драко забрал Селин.

Волдеморт поднял руку, и шум в зале стих.

— Они не могли уйти далеко, — сказал он.— Найти их. Живыми или мёртвыми. Найти.

Он повернулся к остальным Пожирателям, и Килианна услышала, как в зале начали трансгрессировать — по одному, по двое, они исчезали, уходя на поиски. Она стояла на месте, не поднимая глаз, чувствуя, как напряжение в зале постепенно спадает.

Волдеморт снова посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

— Ты свободна, — сказал он. — На сегодня.

Она кивнула, сделала шаг назад, потом другой. Не оборачиваясь, не ускоряясь, она пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине.

Она жива. Это была первая мысль, которая пробилась сквозь шум в голове. Всё сработало, как она планировала. Она жива. Волдеморт поверил ей. Или сделал вид, что поверил. Сейчас это было неважно. Важно было то, что она вышла из зала своими ногами.

***

Протокол допроса

Дата: 17 июля 1998 года

— Мисс Селиван, получается, вы отправились на задание в Хогвартс и... не выполнили его?

— Да, я не смогла. Я долго думала об этом, — Селин опустила глаза, и в её голосе появилась та самая, хорошо отрепетированная нота почти мученической честности и праведности, — и приняла решение не выдавать Волдеморту информацию о диадеме.

— И что повлияло на такое решение? — Фоули подался вперёд.

— Мне не хотелось врать Серой Даме. Не хотелось, чтобы Елена Когтевран стала очередной жертвой в этой игре. — Селин говорила ровно, без запинок, каждое слово звучало уверенно. — Служба в рядах Пожирателей была мне ненавистна с самого начала. Я ненавидела Волдеморта, поэтому решила его предать. Мне не нужна была его победа. Я хотела, чтобы он проиграл.

Фоули вновь взялся за перо, делая собственные короткие заметки.

— Расскажите, что было после. Вы решили не говорить Волдеморту, где диадема. Что вам пришлось сделать вместо этого?

— Мне пришлось солгать ему. Сделать всё, чтобы он не получил желаемое. — Она усмехнулась. — И, как я говорила ранее, это задание изначально было проверкой на вшивость. Я эту проверку не прошла.

— Полагаю, за этим следовало наказание? — голос Фоули стал любопытнее.

— Это мягко сказано, — Селин перевела взгляд на свои ладони. — Волдеморт собирался казнить меня публично. На глазах у всех Пожирателей. Чтобы это стало уроком для тех, кто задумывался о предательстве.

— Расскажите об этом подробнее. Мне нужны все детали того, что произошло в тот день.

— После того как я вернулась в Мэнор, Волдеморт пытал меня. Заклинаниями. — Селин говорила сухо, будто перечисляла факты из отчёта. — Потом пришёл Долохов.

— Что было дальше?

— Он отвёл меня в подвал. — Она сделала паузу, и в её голосе появилась едва уловимая дрожь, которую она тут же подавила. — Он пытал меня там. В темнице.

Фоули напрягся. Он был прекрасно наслышан о методах Долохова — и о том, что тот предпочитал старые, магловские пытки на тех, кто не хотел говорить. В его глазах, как показалось Селин, мелькнуло что-то, похожее на сочувствие.

— Вы сможете рассказать о том, как он вас пытал? — спросил детектив осторожно.

Селин не стала вдаваться в подробности.

— Непростительные заклинания, угрозы, магловские пытки, — коротко ответила она. — Этого достаточно, я полагаю.

Фоули кивнул, делая пометки.

— Как вам удалось оттуда выбраться?

— Мне помог Драко Малфой. — Селин произнесла его имя без тени колебаний. — Долохову наскучило меня пытать, и в какой-то момент он оставил меня одну. Я не знаю причины. По ощущениям, я просидела в камере одна несколько часов, пока не появился Драко. Он был перепуган. Увидев меня всю в крови, он решил мне помочь. Мы трансгрессировали из Малфой-мэнора вместе. Я обязана ему жизнью.

Фоули отложил перо и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Вот это меня интересует больше всего, — сказал он медленно. — О Долохове неизвестно ничего. Следствие и новый состав Аврората разыскивают его на протяжении нескольких месяцев — сразу после битвы за Хогвартс. Но ничего найти не удалось. Он будто испарился.

Селин встретила его взгляд спокойно.

— Мне ничего об этом неизвестно. После того дня я ни разу не видела Долохова, — она сделала паузу, и в её голосе проскользнула тень удовлетворения. — О чём я благодарна судьбе. Наверняка он скрывается. Возможно, бежал на родину. Пожиратели умеют прятаться. Особенно такие, как Долохов.

Фоули кивнул, принимая ответ.

— Скорее всего, так и есть, — согласился он. — Значит, Драко Малфой вас спас. Для такого поступка должны быть веские причины. Он бросил семью, предал Волдеморта. И всё — ради вас.

— Драко не злодей, мистер Фоули. Служба у Волдеморта никогда не приносила ему удовольствия. Он не способен на жестокость. Увидев, что стало со мной... думаю, это стало для него последней каплей. Он выбрал меня. И мы вместе выбрали другую сторону.

Фоули откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на неё.

— А что касается Долохова... вы уверены, что вам больше нечего добавить? В случае его поимки, ему светит поцелуй дементора. Нам бы помогли любые зацепки.

— Уверена, — твёрдо ответила Селин. — Я не знаю, где он, и знать не хочу. Если он действительно исчез, тем лучше для всех.