Глава 27
Солнце поднималось медленно и настойчиво, выталкивая ночь из комнаты Килианны тонкими полосами света. Они ложились на пол, на край кровати, на спинку кресла, где ещё вчера валялись джинсы Теодора. Теперь кресло было пустым.
Нотт стоял у окна, натягивая через голову футболку. Ткань зацепилась на мгновение за волосы, и он раздражённо дёрнул её вниз, приглаживая ладонью грудь, будто этим жестом можно было привести в порядок не только внешний вид, но и мысли.
Он сел на кровать, уперев локти в колени, и сцепил пальцы. Из гардеробной послышался тихий, сосредоточенный вздох. Потом шаги приблизились, но Килианна всё ещё не появилась.
— Мы успеем, — сказал он вслух, не повышая голоса. — Если ты всё ещё этого хочешь.
— Конечно хочу, — её голос донёсся из глубины гардеробной, слегка приглушённый стойками с одеждой. — Я же сказала.
Теодор не ответил. Он не знал, что ответить. Хочет ли она или хочет хотеть? Он сам уже перестал понимать разницу.
Его взгляд упал на полку у окна, где среди стопки книг и керамической чашки с засохшими кистями стоял фотоаппарат. Старый, плёночный, с потертым кожаным ремешком и потускневшим серебром объектива. Он потянулся к нему без спроса — жест человека, который уже позволил себе слишком много, чтобы останавливаться перед чужими вещами. Позволил себе её. Её тело. Её утро. Её дыхание во сне. Что там ещё...камера? Мелочь.
Он вообще много чего себе позволял в последнее время. Слишком много. Слишком легко. Слишком — как будто завтра не наступит, как будто война не висит над ними тяжелым полотном, как будто можно просто брать и не платить по счетам.
Но счета всегда приходят. Теодор Нотт знал это лучше, чем кто-либо. Его учили платить с детства: за каждую поблажку, за каждую слабость, за каждую минуту, когда позволял себе забыть, кто он и откуда.
Пальцы скользнули по корпусу камеры, отыскивая знакомые выступы. Он поднёс аппарат к лицу, прищурился, глядя в видоискатель, и повёл объективом по комнате: угол кровати, сбитая простынь.
— Килианна, ты фотографируешь? — спросил он, не оборачиваясь.
Ответа не последовало. Только мягкий шорох ткани.
Она вышла бесшумно. Темно-синий сарафан струился при каждом шаге, ткань ложилась мягкими складками, обтекая фигуру. Лямки открывали плечи, и утренний свет проходил сквозь тонкую ткань там, где она не прилегала к телу.
Теодор замер.
Фотоаппарат в его руках вдруг показался нелепым и бесполезным. Потому что ни один объектив в мире не смог бы поймать то, как она переступает порог гардеробной — босая, с волосами, собранными в небрежный узел на затылке, из которого выбиваются прядки. И как она поднимает на него взгляд, проверяя, смотрит ли он.
И он смотрел.
Килианна остановилась в двух шагах от него, поправляя тонкий браслет на запястье.
— Ты чего застыл? — спросила она, и в её голосе сквозило притворное непонимание.
— Застыл? — переспросил он. Голос прозвучал ровно, но с хрипотцой, которую не списать на утро. — Я не застыл. Я... изучаю композицию.
— Композицию, — повторила Килианна. Она скрестила руки на груди, но не в защитном жесте, а скорее в ожидании. Уголки её губ дрогнули в улыбке.
— Да. — Теодор поднёс камеру к глазу снова, на этот раз наводя объектив на неё. — Свет падает удачно. Тени мягкие. Ты стоишь ровно в центре кадра.
— Я специально.
— Знаю.
— Ты так и будешь стоять? — спросила Килианна. — Или мы всё-таки идём?
Теодор опустил камеру медленно, нехотя расставаясь с кадром, который уже сложил в голове.
— Идём, — сказал он и двинулся за ней.
Килианна обернулась через плечо, скользнула взглядом по фотоаппарату, по его пальцам на объективе.
— Это не подарок, — сказала она тихо.
— Я знаю.
— Я потом заберу.
— Я знаю.
— И не сломай.
— Не сломаю, — ответил Теодор. — Я умею обращаться с ценными вещами.
Они вышли из камина дома Килианны в «Дырявом котле», и Лондон встретил их привычным серым утром, сырым и настойчивым в своей обыденности. Туман ещё цеплялся за мостовые, но солнце уже пробивалось сквозь него.
Килианна поправила лямку сарафана, оглядывая пустынный переулок, и кивнула в сторону неприметной арки, скрытой в тени.
— Там.
Теодор проследил за её взглядом. Портал во Францию — один из старых, неофициальных, которые использовали, когда не хотели светиться в министерских журналах учёта.
— Откуда ты знаешь об этом? — спросил он, когда они остановились у арки.
— Я знаю много вещей, о которых ты не знаешь, — Килианна усмехнулась и шагнула вперёд, впуская в себя магию перехода.
Париж встретил их другим светом. Более тёплым, хотя солнце здесь поднялось ненамного выше. Они оказались в крошечном сквере между двумя старыми зданиями. Теодор огляделся, отмечая знакомые очертания крыш, карнизы, балконы с коваными решётками.
— Я думал, мы останемся здесь, — сказал он негромко. — Что ты хотела показать мне на рассвете что-то в Париже.
— Я сказала, что знаю одно место, — поправила Килианна. — Я не говорила, что оно в Париже.
Она уже двигалась вперёд, уверенно ведя его через сквер к неприметной двери, вмурованной в стену старого дома. Дверь была обита потёртой медью, и вместо ручки в ней темнело углубление в виде ладони.
Килианна приложила руку, не оборачиваясь.
— Семейный портал, — пояснила она коротко. — Не спрашивай, как он у меня оказался. Я всё равно не скажу правду.
— А ложь скажешь?
— Если ты спросишь — придётся.
Он не спросил.
Они вышли из портала в никуда — и это «никуда» оказалось влажной от росы травой, мягко пружинящей под ногами. Воздух здесь пах иначе, чем в Париже: солью, водорослями, чем-то древним и открытым всем ветрам. Небо на востоке уже светлело, обещая ясный день.
Вдалеке, на горизонте, там, где земля встречалась с небом, вырастал из утренней дымки замок. Он поднимался над равниной, как видение, как сон, который кто-то забыл и оставил стоять между мирами. Чем дольше Теодор смотрел, тем больше ему казалось, что замок не стоит на земле, а парит над ней, отделённый от всего мира невидимой границей.
— Аббатство Мон Сен-Мишель, — сказала Килианна.
Теодор молчал. Он смотрел на замок, на то, как первые лучи солнца зажигают верхушки башен, как туман медленно отступает, обнажая линию горизонта, и чувствовал, что внутри него что-то останавливается. То самое привычное, въевшееся в кости напряжение. Будто кто-то на короткое время выключил ту часть его жизни, где всегда нужно быть настороже.
— Красиво, — выдохнул он наконец. Слово было слишком простым, слишком плоским для того, что он видел, но другого не нашлось.
Он огляделся по сторонам, вбирая в себя каждую деталь: бескрайнее небо, уходящее за горизонт, пологие холмы, поросшие жёсткой травой.
Килианна стояла вполоборота к замку, и ветер играл с подолом её сарафана, прижимая ткань то к ногам, то отбрасывая в сторону. Тонкие лямки сползли с одного плеча, но она не поправляла их. Она смотрела на аббатство, и на её лице уже не было того притворного спокойствия, с которым она выходила из гардеробной утром. В её взгляде было что-то другое, словно она проверяла: стоит ли это место того, чтобы делиться им с кем-то ещё.
Теодор поднял камеру раньше, чем успел подумать, стоит ли.
Щелчок фотоаппарата прозвучал оглушительно громко в тишине рассвета.
Килианна обернулась.
— Ты меня снимаешь? — В её голосе смешались удивление и что-то похожее на возмущение, но уголки губ уже дрогнули.
— Тебя, — подтвердил Теодор, не опуская камеру.
Она прищурилась, глядя прямо в объектив. Ветер трепал выбившиеся прядки, и одна из них упала на лицо, но Килианна не убрала её.
— Ну давай, — сказала она вдруг и театрально откинула волосы назад. — Снимай. Я готова.
Килианна поправила лямку сарафана, встала ровнее, расправила плечи и замерла с выражением лица, которое явно копировало портреты аристократок девятнадцатого века.
Теодор опустил камеру и посмотрел на неё поверх объектива.
— Ты похожа на туристку, которая ждёт, когда муж выйдет из туалета.
Килианна фыркнула, но позу не сменила.
— Снимай давай. Я стараюсь.
Он поднёс камеру к глазу снова, но вместо того чтобы нажать на спуск, просто смотрел на неё через видоискатель. На то, как ветер играет с тканью сарафана. На то, как солнечный свет ложится на её плечи. На то, как она пытается сохранить серьёзное выражение лица, но губы предательски подрагивают от сдерживаемой улыбки.
Щелчок.
— Отлично, — сказал он. — Одна светская львица в естественной среде обитания.
Щелчок. Щелчок. Щелчок.
— Получилось? — спросила она, сразу теряя всю аристократичность.
— Не знаю, — честно ответил Теодор. — Увидим, когда проявим. Но, кажется, ты моргнула.
— Я не моргала!
— Моргала. Прямо в кадре.
Килианна шагнула к нему, протягивая руку.
— Дай сюда.
— Ты не умеешь.
— Я умею. Я, между прочим, тоже кое-что понимаю в композиции.
Он протянул ей камеру, и Килианна деловито поднесла аппарат к глазу и покрутила объектив.
— Встань к замку, — скомандовала она.
— К замку?
— Да. Хочу, чтобы ты был на фоне чего-то величественного. Для контраста.
— Очень остроумно.
Теодор усмехнулся, но послушно отошёл на несколько шагов, развернулся спиной к аббатству и замер.
Щелчок. Щелчок. Щелчок.
Она опустила аппарат и улыбнулась — широко, открыто, так, как улыбалась только в те редкие моменты, когда забывала, что надо защищаться.
— Надеюсь, что получилось.
— Посмотрим, когда проявим, — повторил Теодор, подходя к ней. — Если ты не засветила плёнку своим энтузиазмом.
— Это ты про мою улыбку?
— Про твою улыбку в том числе.
Килианна закатила глаза, но протянула ему камеру обратно. Он смотрел на неё сверху вниз и думал: если бы можно было снять на плёнку то, что сейчас происходит у него внутри – какой был бы кадр? Размытый? Тёмный? Или, наоборот, засвеченный до белизны, как этот день, как это место, как она?
— Знаешь что? — Она вдруг развернулась и посмотрела на замок, который всё ещё маячил вдалеке, маня своей недосягаемостью. — А давай наперегонки до замка?
Теодор поднял бровь.
— Наперегонки? В сарафане по мокрой траве?
— А ты боишься, что я тебя обгоню?
— Я боюсь, что ты подвернешь ногу и мне придётся нести тебя на себе до самого аббатства.
— Звучит как план Б, — Килианна рванула с места, даже не предупредив.
Теодор моргнул, провожая взглядом синюю вспышку, рванувшую вперёд, и только потом до него дошло, что она реально побежала.
— Эй! — крикнул он, но она уже уносилась вперёд, и смех долетал до него порывами ветра.
И он побежал.
Сам не зная зачем. Просто потому что не мог не побежать. Потому что она бежала, и это было правильно — бежать следом, догонять, ловить этот момент, который мог уже никогда не повториться.
Синий сарафан взметнулся за ней, как флаг, волосы окончательно рассыпались по плечам, и она бежала, хохоча во всё горло, и этот смех разлетался над заливом, смешиваясь с криками чаек. Трава пружинила под ногами, но Теодор не чувствовал ничего, кроме этого дурацкого, пьянящего ощущения свободы.
— Догони! — крикнула Килианна, обернувшись на бегу.
— Догоню!
Он уже протянул руку, чтобы коснуться её плеча, когда Килианна вдруг резко остановилась и развернулась к нему лицом. Его собственная инерция едва не сбила их обоих — он успел затормозить в последний момент.
— Ты чего? — выдохнул он, тяжело дыша.
— А ты чего? — она стояла, запыхавшаяся, с румянцем во все щёки, и смотрела на него насмешливо, чуть склонив голову. — Зачем бежал, если не догнал?
— Я почти догнал.
— Почти не считается.
Почти никогда не считается.
Она сделала шаг назад, увеличивая расстояние между ними, но не разрывая зрительного контакта.
Теодор перевёл дыхание, провёл рукой по волосам, убирая их со лба.
— Давай сделаем последний кадр. — сказал он.
— Последний? — Килианна приподняла бровь. — Мы уже достаточно снимков сделали.
— Один остался. Точно последний.
— И что ты хочешь снять?
— Тебя. Встань в последний раз. Красиво. На память.
Килианна скрестила руки на груди.
— А потом отдашь камеру?
Теодор помедлил.
— Отдам.
— Ладно, — Килианна развернулась и отошла на несколько шагов, снова оказываясь на фоне аббатства. — Последний кадр. Но ты обещал.
— Я помню.
Она посмотрела на него с прищуром — мол, знаю я твои обещания, Нотт, — но всё же развернулась и отошла на несколько шагов назад, снова оказываясь на фоне аббатства. Солнце уже поднялось выше, и замок теперь не горел, а сиял ровным золотистым светом, будто специально для этого кадра.
Теодор поднёс камеру к глазу, поймал её в видоискатель и на секунду замер.
— Расслабься, — сказал он негромко. — Просто будь собой.
Он уже почти нажал на спуск, когда Килианна вдруг опустила взгляд куда-то вниз, на свою грудь. С самым невинным выражением лица, от которого у любого нормального человека должны были включиться все сигналы тревоги, она чуть потянула вниз широкий вырез сарафана.
Всего на секунду.
Ровно настолько, чтобы он успел увидеть, как её голая грудь засветила в кадре.
Палец нажал на спуск раньше, чем мозг успел обработать увиденное. Раньше, чем до него дошло, что она только что сделала. Раньше, чем он смог бы себя остановить, даже если бы захотел.
Щелчок.
Килианна стояла, уже поправив сарафан, и сияла улыбкой победительницы. Самой широкой, самой довольной улыбкой, какую он когда-либо видел на её лице.
— Ты... — выдохнул он, опуская камеру.
Килианна рассмеялась.
— Что? — спросила она сквозь смех. — Ты хотел последний кадр. Я дала тебе последний кадр.
Она шагнула к нему, протягивая руку.
— Давай камеру. Ты обещал.
Теодор посмотрел на её ладонь, потом на камеру в своих руках, потом снова на неё.
— Нет, — сказал он тихо.
— Что значит «нет»?
— Это значит «нет».
Теодор сделал шаг назад. Потом ещё один.
Килианна прищурилась.
— Ты обещал.
— Я соврал. — Он сделал ещё шаг назад.
— Теодор.
— Килианна.
Она шагнула к нему. Он шагнул назад.
— Отдай камеру, — сказала она, и в голосе зазвенели смешливые нотки.
— Нет.
— Ты не можешь просто взять и не отдать.
— Могу. — Ещё шаг назад. — Смотри: я беру и не отдаю.
— Теодор!
Она рванула к нему, но он был готов. Развернулся и побежал, как только мог, сжимая камеру в руке, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как трава скользит под ногами, как внутри всё поёт от этого дурацкого, безумного счастья.
— Теодор, там моя грудь!
— Я знаю! — крикнул он на бегу, обернувшись. — Поэтому и не отдам!
Она добежала, схватила его за футболку и дёрнула на себя.
— Отдай.
— Нет.
Они стояли, тяжело дыша, в двух дюймах друг от друга, и камера всё ещё была зажата в его руке.
— Я всё равно её заберу, — сказала она тихо.
— Попробуй.
Она дёрнулась к камере, но он перехватил её руку, не позволяя. Она дёрнула другой — он поймал и её. Так они и стояли: она — с запястьями в его хватке, он — с камерой под подмышкой и бешено колотящимся сердцем.
— Даже не надейся.
— Теодор...
Она не договорила — он резко разжал пальцы и рванул в сторону, надеясь, что внезапность даст ему фору.
Но Килианна была быстрее. Она не стала бежать за ним, а просто выставила ногу, и его собственная инерция сделала всё остальное.
— Блять! — выдохнул Теодор, чувствуя, как трава летит в лицо, как тело теряет равновесие, и в последний момент, падая, он успел схватить её за руку — просто чтобы не падать одному.
Килианна возмущённо вскрикнула и рухнула следом, прямо на него. Он сразу же потянулся вверх и поцеловал её в уголок губ.
Килианна замерла.
— Ты... — начала она, но он уже целовал её щёку, скулу, висок, спускаясь к мочке уха. — Теодор!
— М? — пробормотал он куда-то в её шею.
— Ты отвлекаешь меня.
— Неправда.
— Правда. — Она попыталась вывернуться, но он держал крепко, покрывая лёгкими поцелуями ключицу, плечо. — Ты... прекрати... я знаю, что ты делаешь.
— И что я делаю?
— Ты... — она запнулась, потому что его губы нашли чувствительное местечко за ухом. — Ты отвлекаешь меня, чтобы не отдавать камеру.
— Гениальная мысль, — прошептал он ей в шею. — Надо было раньше догадаться.
Теодор замер, всё ещё чувствуя на губах вкус её кожи. Где-то на периферии сознания, сквозь шум моря и крики чаек, пробилось что-то другое. Он опрокинул голову назад, всматриваясь в сторону аббатства, и прислушался.
Звуки. Людские голоса. Лязг металла. Скрип колёс по камню.
— Там... — начал он.
— Аббатство, — Килианна всё ещё лежала на нём, но теперь тоже повернула голову к замку. — Там же внутри городок. С улочками, магазинами, кафешками. Люди просыпаются.
Теодор смотрел на то, как над стенами аббатства начинала клубиться жизнь — невидимая отсюда, но уже ощутимая.
— Нам бы... поесть, наверное.
Килианна моргнула.
— Мы же даже не завтракали.
***
— Последнюю неделю ты ходишь сам не свой, — заметила Нарцисса.
Драко в ответ лишь закатил глаза, вновь поднося остывшую чашку с чаем к губам.
— Не желаешь объясниться? — продолжала она. — Ты стал злобным, срываешься на ком угодно без особой причины.
— Я всегда был таким, мама. Злобный и срывающийся Малфой. Это почти наш семейный девиз.
Нарцисса позволила себе короткую, беззвучную усмешку, в которой не было ни капли веселья.
— О, нет, дорогой. Это вовсе не причина. К тому же, ты... — она сделала театральную паузу, — ночуешь дома вот уже неделю.
— И что же в этом такого? С каких пор ночевать в собственном доме стало чем-то необычным? Когда я здесь не появлялся, это, кажется, вызывало у вас больше беспокойства.
— С тех самых пор, как ты начал стабильно пропадать у своей девушки, — хмыкнула Нарцисса, стараясь звучать так, будто говорила о чем-то незначительном.
— Я вроде бы уже просил не влезать в мои дела, — процедил Драко, не отводя взгляда от таких же холодных глаз напротив.
— Я всего лишь волнуюсь за тебя, — мягко парировала Нарцисса, её голос стал чуть тише. — В этом нет ничего предосудительного. Я твоя мать.
— Тебе не стоит попусту изводить свои нервы, — Драко отодвинул чашку и откинулся на спинку стула, приняв отстраненную, слегка надменную позу.
— Это не только мои нервы, Драко, — мягко, но настойчиво продолжила Нарцисса. — Люциус тоже переживает. Он считает, что эта твоя связь... — она сделала паузу, подбирая слова, — может подставить нашу семью под угрозу.
Драко напрягся, но промолчал, позволяя ей продолжить.
— Я не сомневаюсь, что Селин достойная девушка, — поспешно добавила Нарцисса, — но сейчас она... скажем так, нестабильна. Ты сам это знаешь. И в нынешней ситуации любая нестабильность — это риск.
— Я сделал уже достаточно для нашей семьи, мама, — процедил Драко, и в его глазах вспыхнул гнев. — И продолжаю делать по сей день. Я принял метку не за красивые глаза и не для того, чтобы вы сейчас указывали мне, с кем спать.
— Драко, я не то имела в виду, — поправилась Нарцисса, но он уже завёлся. — Ты же знаешь Темного Лорда. Любая слабость может стать оружием против нас. Мы до сих пор находимся в шатком положении... И я хотела лишь попросить тебя быть осторожным.
— Не лезь, — отрезал Драко, пытаясь вернуть самообладание, но голос всё ещё дрожал от с трудом сдерживаемого гнева. — Всё, что касается моей личной жизни, я предпочел бы оставить при себе. А когда посчитаю нужным чем-то поделиться... — он сделал небольшую, язвительную паузу, — обязательно соберу всех за торжественным ужином и выставлю на всеобщее обозрение. Устроит такой формат?
Он сказал это с преувеличенной вежливостью, но сарказм сочился из каждой фразы. Этого было достаточно, чтобы Нарцисса замолчала. Она отвела глаза, собрав руки на коленях, и в этом коротком движении отражался целый спектр эмоций. Тёплое, материнское беспокойство, читавшееся в её взгляде, погасло, сменившись сдержанной обидой.
Драко наблюдал за этой переменой, и его собственная, столь раздражённая, реакция на безобидный интерес показалась ему преувеличенной. Он отвернулся, резко вздохнув, будто воздух в гостиной вдруг стал спёртым.
— Извини, — его голос стал тише, потеряв саркастичный тон. — Я не хотел тебе грубить. Я всё понимаю, и я всегда осторожен.
Он не стал ждать ответа, не стал смотреть, приняла ли она это скупое объяснение. Причиняя ей боль, даже словесную, он чувствовал себя гадко. А обсуждать то, что на самом деле происходило было абсолютно невозможно — хотя бы потому, что Драко и сам не находил всему этому внятного объяснения.
— Мне нужно идти, — бросил он уже мягче, стремясь вернуть разговору хоть какую-то видимость дружелюбия. Подойдя к матери, Драко наклонился и, по-прежнему с некоторой сдержанностью, поцеловал её в щеку.
— Драко, — тихо окликнула его Нарцисса, когда он уже почти дошёл до двери.
Он обернулся.
Она смотрела на него с той особенной, материнской теплотой, которая умела прощать даже самую ядовитую грубость.
— Ты же знаешь... она мне нравится. — Нарцисса позволила себе короткую, чуть печальную улыбку. — Я не против неё.
***
Теодор и Килианна вышли из маленькой кафешки прямо к каменной лестнице, спускавшейся к внутреннему двору Аббатство Мон-Сен-Мишель. Солнце поднялось высоко и теперь било в глаза, отражаясь от светлого камня так ярко, что приходилось щуриться. Воздух стал теплее, солёный ветер тянулся с залива и приносил с собой крики чаек.
Килианна шла впереди, держа в руке рожок с мороженым — фисташковым, судя по бледно-зелёному цвету. Она аккуратно слизнула подтаявший край и обернулась на Теодора, который отстал на пару шагов, разглядывая резные детали на капители колонны.
— Ты идёшь? — спросила она с намёком на нетерпение.
— Иду-иду. — Он догнал её одним движением длинных ног. — Знаешь, мы сейчас совсем близко от Ла-Манша.
— Знаю. — Килианна лизнула мороженое с другой стороны. — Я ориентируюсь в пространстве.
— Я не об этом. — Теодор положил руки в карманы, замедляя шаг, чтобы идти с ней в ногу. — Я о том, что мы могли бы к вечеру туда переместиться. К проливу. Если захочешь.
Килианна приподняла бровь, продолжая есть мороженое.
— Ты предлагаешь мне путешествие к Ла-Маншу?
— Я предлагаю тебе не останавливаться. — Он пожал плечами. — Мы уже рядом, так что было бы глупо не воспользоваться моментом.
— Глупо, — повторила она задумчиво и снова лизнула мороженое, глядя на него сквозь ресницы. — А ты всегда делаешь только то, что не глупо?
— Стараюсь.
Килианна отвернулась, пряча улыбку в мороженом. Они спустились по лестнице во внутренний двор. Здесь было просторнее, чем в узких улочках внизу, и солнце заливало всё пространство ровным золотистым светом.
Теодор остановился посреди двора, запрокинув голову, разглядывая шпиль, уходящий в небо. Солнце било прямо в лицо, но он не щурился, a просто стоял и смотрел вверх, будто пытался запомнить каждую линию, каждый камень.
Килианна замерла в паре шагов от него. Мороженое в её руке уже наполовину растаяло, но она не замечала. Она смотрела на него — на то, как свет падает на его лицо, на то, как ветер шевелит его волосы, на то, как он стоит здесь, в этом месте, и выглядит... счастливым.
Она подняла свободную руку, прикрывая глаза от солнца, и просто смотрела. Не отрываясь.
Теодор опустил голову и встретился с ней взглядом.
— Что?
— Ничего. — Она пожала плечами, но руку не опустила. — Смотрю, как ты смотришь.
— Красиво, — сказал он просто.
— Аббатство?
— Всё.
Она моргнула. Потом отвела взгляд, уставившись куда-то в сторону, на каменную кладку стены.
— Килианна.
— М?
— Спасибо, — сказал Теодор.
Она замерла с мороженым у губ.
— За что именно? — спросила осторожно.
— За это. — Он обвёл рукой двор, аббатство, небо. — За то, что притащила меня сюда.
Килианна опустила руку с мороженым, забыв о нём совсем.
— Я хотела, чтобы ты это увидел, — сказала она просто. — Я подумала... тебе понравится.
— Понравилось.
— Ты уже говорил.
— Я повторю. — Он сделал ещё полшага, сокращая расстояние до минимума. — Спасибо, что...
Он не договорил.
Звук пришёл неожиданно и сначала даже не распознался как что-то опасное. Глухой, влажный удар, какой бывает, когда тяжёлый предмет падает в сырую землю. Теодор резко замолчал и странно подался вперёд, будто его толкнули в грудь. На мгновение Килианне показалось, что он просто оступился.
— Теодор?
Он наклонился, медленно, как будто тело вдруг перестало слушаться. Одна рука потянулась к груди и сжала ткань футболки, словно он пытался нащупать что-то под ней. Вторая рука протянулась к ней — неуверенно, почти беспомощно, как будто он искал опору.
И только тогда она увидела тёмное пятно.
Оно медленно расползалось под его пальцами, пропитывая ткань. Сначала маленькое, почти незаметное, потом шире, темнее, тяжелее.
— Я... — выдохнул он, и вместо слова изо рта вытекла тонкая струйка крови, тёмная на фоне бледнеющих губ.
Тёмная капля упала на светлый камень между ними.
Потом ещё одна.
Кровь стекала из его рта и падала вниз, разбиваясь о булыжник мелкими алыми брызгами. Он смотрел на неё — прямо в глаза, — и в этом взгляде было что-то детское, растерянное, будто он не понимал, что происходит. Как будто ждал, что она сейчас скажет, что всё в порядке, что это просто какая-то ошибка, и он ей обязательно поверит.
— Килианна... — прошептал Теодор едва слышно, почти виновато, словно хотел сказать что-то простое и не смог.
Он всё ещё стоял, хотя тело уже начинало поддаваться. Колени медленно ослабевали, плечи опускались, и на секунду показалось, что он сейчас просто сядет на камни, как человек, которому внезапно стало плохо.
В этот момент за его спиной мелькнуло движение.
Килианна резко перевела взгляд. В боковом проходе между арками скользнула фигура — женская, полноватая, двигавшаяся быстро и почти бесшумно. Она промелькнула в полутени галереи и исчезла, словно растворилась в каменном коридоре.
Сердце Килианны ударило тяжело и глухо.
Она снова посмотрела на Теодора.
Он уже оседал, всё ещё пытаясь удержаться на ногах, и кровь на его губах казалась слишком яркой на фоне бледнеющего лица.
Потом она снова посмотрела в сторону прохода.
Тень уходила сейчас.
И снова посмотрела на Теодора.
Она лихорадочно ощупала его грудь, нашла рану, пульсирующую кровью прямо под пальцами. Палочка уже была в руке, и слова слетели с губ раньше, чем она успела подумать.
Чары замедления крови — слабые, экстренные, не исцеляющие, но дающие время. Она почувствовала, как под пальцами пульсация стала реже, как кровь перестала хлестать с прежней силой. Этого хватит. Должно хватить.
Теодор смотрел на неё — всё ещё с этим детским, растерянным выражением, будто не понимал, почему она не остаётся, почему уходит, почему оставляет его здесь одного.
— Я вернусь, — выдохнула она ему в лицо, сжимая его ладонь в своей. — Слышишь? Я обязательно вернусь. Только потерпи.
Она не знала, слышит ли он. Не знала, понимает ли. Но другого выбора не было. Килианна разжала руки, позволяя ему осесть на камни, и рванула, выхватывая палочку на бегу.
Она влетела в арку, и мир превратился в мелькание камня и теней. Килианна бежала, не чувствуя ног, и увидела её — Алекто Кэрроу. Сомнений не было. Эту походку, эту тушу, переваливающуюся с боку на бок при беге, не спутаешь ни с чем.
— Остолбеней! — крикнула Килианна, посылая красный сгусток света в проём между колоннами.
Заклинание ударилось о камень, высекая искры. Алекто нырнула в боковой коридор, и Килианна рванула следом, не сбавляя скорости. Подошвы скользили по гладким плитам, но она не останавливалась — инерция несла её вперёд, и она использовала её, чтобы вписаться в поворот, задевая плечом стену.
— Стой! — крикнула Килианна, хотя знала, что та не остановится. Остановится только тогда, когда упадёт замертво. Она уже видела это своим внутренним взором, как киноленту. Алекто Кэрроу сегодня умрёт. Это не было желанием или надеждой. Это было решением.
Алекто обернулась на бегу. Лицо перекошено, глаза горят бешенством. Красная вспышка ударила в стену рядом с головой Килианны, осыпав её каменной крошкой. Килианна не остановилась, даже не замедлилась.
— Оссифрангере! — выкрикнула она, направляя палочку в спину Алекто.
Раздался тошнотворный хруст.
Алекто заорала — нечеловечески, дико. Рука переломилась в предплечье, кость выгнулась под неестественным углом, и даже на расстоянии было видно, как под кожей ходуном заходили обломки. Она пошатнулась, вцепилась здоровой рукой в перила и всё-таки устояла.
— Сука! — взвизгнула она, разворачиваясь.
Килианна прыгнула вниз, перемахивая через оставшиеся ступени, но Алекто уже вскинула палочку левой рукой — дрожащей, но всё ещё способной колдовать.
— Огненная змея!
Из палочки вырвалась ослепительно-яркая струя пламени, которая на лету начала формироваться в нечто живое. Огненная змея — с горящими глазами, с разинутой пастью, из которой вырывались снопы искр — рванула к Килианне быстрее, чем та могла увернуться.
— Протего!
Щит вспыхнул перед ней, но змея ударила в него, и Килианна пошатнулась — заклинание было мощным, слишком мощным для женщины с одной рукой, но Алекто вкладывала в него всю свою ярость.
Килианна отступала, пятясь вверх по лестнице, не сводя глаз с огненной твари. Щит перед ней уже пошёл трещинами, воздух плавился от жара, но сквозь извивы змеи она видела главное: Алекто бежит.
Не трансгрессирует. Не исчезает. Бежит своими ногами — тяжёлой, переваливающейся рысью, прижимая к груди сломанную руку.
Почему?
Мысли Килианны работали быстрее, чем позволял адреналин. Трансгрессия заняла бы секунду, и будь она проклята, если эта сука не умеет аппарировать. Значит, причина есть.
Вариант первый: она не хочет оставлять Килианну в живых. Убегает не спасаться — отступает тактически. Выманивает на открытое пространство, где проще атаковать.
Килианна стиснула зубы от этой мысли. Плевать. Пусть выманивает. Пусть ведёт куда хочет. Килианна всё равно догонит. Всё равно убьёт.
Но был и второй вариант, более простой.
Алекто была ранена ещё до того, как Килианна пустилась в погоню. Ранена настолько, что не рискнула трансгрессировать сразу после атаки. А теперь, со сломанной рукой, в панике, после мощного заклинания — тем более не рискнёт.
Она боится расщепления. Злобная, мстительная тварь, которая только что едва не убила Теодора, боится.
— Попалась, — выдохнула она.
Змея бросилась в третий раз. Килианна больше не отступала.
Она резко взмахнула палочкой, и воздух перед ней взорвался ледяной крупой. Поток холода ударил в огненную тварь с такой силой, что та даже не успела уклониться. Шипение, пар, треск — змея забилась в агонии, теряя форму, разваливаясь на куски раскалённого пепла. Ещё секунда, и от неё осталось только тёмное пятно на камне да запах гари.
Килианна вылетела из арки, и солнце ослепило её на секунду. Она зажмурилась, продолжая бежать по инерции, щурясь сквозь ресницы.
Поле расстилалось перед ней — бескрайнее, зелёное, уходящее к сверкающей на горизонте полосе залива. Высокая трава колыхалась под ветром, скрывая неровности почвы, и в этом море зелени не было никого.
Никакой грузной фигуры. Никакого мелькания тёмной мантии. Килианна остановилась, тяжело дыша, и медленно обвела взглядом пространство вокруг. Только ветер, только крики чаек, только собственное сердце, колотящееся где-то в горле.
— Алекто! — крикнула Килианна, и голос её разнёсся над полем, отражаясь от древних стен. — Я знаю, что ты здесь!
Ни звука в ответ. Килианна сделала несколько шагов вперёд, всматриваясь в траву, в ложбинки, в любую тень, где могла бы спрятаться грузная фигура. Палочка была наготове, пальцы онемели от напряжения, но она не опускала руку.
— Думаешь, спрячешься? — крикнула она снова, и в голосе зазвенела усмешка. — Ты слишком жирная, чтобы прятаться в траве, Кэрроу. Тебя за версту видно.
Килианна шагнула ещё. Ещё. Ветер трепал подол сарафана, волосы лезли в лицо, но она не обращала внимания. Она сканировала пространство, как хищник, вышедший на охоту.
— И бежать ты не сможешь, — продолжила она, повышая голос. — Рука сломана, сил нет, резерв на нуле. Ты даже трансгрессировать не рискнула, потому что боишься оставить половину своей жирной задницы в каменной стене. Так что вариантов у тебя немного.
Пауза.
— Остаётся только напасть.
Она замолчала, вслушиваясь. Даже ветер, кажется, замер, даже чайки перестали кричать. Килианна сделала ещё шаг, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, сканируя каждую кочку, каждую тень.
Трава взорвалась справа.
Алекто вылетела из ложбины, где лежала, прижимаясь к земле, и заклинания посыпались градом. Килианна подняла палочку, и щит встал перед ней ровной, прозрачной стеной. Первое заклинание ударило и рассыпалось искрами. Второе отскочило в сторону, взрывая траву. Третье — четвёртое — пятое — Килианна просто стояла, и щит держал всё, что Алекто могла в него бросить.
— Всё? — спросила Килианна холодно.
Килианна направила палочку на неё.
И в ту же секунду тело Алекто переломилось пополам. Брызги тёплой крови ударили Килианне в лицо, в сарафан, в волосы. Она замерла, чувствуя, как липкая влага стекает по щекам, по шее, по ключицам.
Тело Алекто рухнуло в траву. Две половины. Неаккуратно. Страшно.
Килианна не шевелилась. Она знала, что это не её заклинание. Она даже не успела произнести его. Очень медленно, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот, она повернула голову.
Теодор стоял в десяти шагах от неё, опуская свою палочку. Лицо серое, губы белые, и футболка на груди пропитана его собственной кровью.
— Теодор... — выдохнула Килианна, делая шаг к нему, забыв о крови, о грязи, об ошмётках Алекто у ног.
Он перевёл взгляд на тело. Посмотрел на две половины, разбросанные по траве, на то, как земля жадно впитывает тёмную жижу.
— Что ж, — сказал он ровно. — Она умерла естественной смертью.
Он снова посмотрел на Килианну.
— Естественной для её рода деятельности, — закончил он.
Килианна застыла. Она поняла. Всё поняла по этому взгляду, по этому тону, по этой жуткой, вымороженной интонации.
— Мы с тобой, — сказал Теодор тихо, будто читая её мысли, — Мы можем точно так же... — он кивнул на останки Алекто. — В любой момент.
Ветер донёс запах крови и гари. Где-то далеко закричали чайки, возвращаясь к своим делам, будто ничего не случилось.
— Ты истекаешь кровью, — сказала она вместо всего того, что вертелось на языке.
— Знаю, — отозвался он и не двинулся с места.
Килианна перевела взгляд с Теодора на то, что осталось от Алекто. Она подняла палочку и из-под земли, повинуясь беззвучному приказу, поползли толстые, узловатые, древние корни. Трава здесь росла столетиями, и земля помнила, как хоронить. Корни обвили останки, впиваясь в плоть, затягивая их вглубь, в прохладную темноту, где никто не найдёт. Девушка смотрела, как уходит под землю то, что ещё недавно хотело её убить.
Теодор подошёл и встал рядом.
— Ты знаешь, кто это была? — спросил он тихо.
— Алекто Кэрроу, — ответила Килианна. — Сестра Амикуса.
— Да, и она пришла за мной. Я убил её брата. Теперь она хотела убить меня. Это замкнутый круг.
Килианна повернула голову. Хотела вытереть с лица чужую кровь, но рука только размазала её, оставляя тёмные полосы на щеке.
— Зря, — сказал он негромко.
— Что зря?
— Зря ты привела меня сюда, — он кивнул в сторону аббатства, виднеющегося за их спинами. Оно всё так же стояло – величественное, древнее, невозможное в своей красоте.
— В такое красивое место.
Он замолчал, собираясь с силами. Каждое слово давалось ему с трудом, будто говорил сквозь сжатое горло.
— Теперь у тебя будет... это. — Он указал взглядом на корни, на исчезающее тело. На то место, где трава уже смыкалась над свежей могилой. — Вместо светлого воспоминания — я, стоящий над трупом. И ты, вся в крови.
Килианна увидела во взгляде Теодора то, отчего сердце сжалось в болезненный комок. Вину. Бесконечную, тяжёлую, разъедающую вину за то, что он испортил этот день. За то, что посмел быть счастливым. За то, что она теперь будет помнить не рассвет над заливом, не его улыбку, не то, как они бежали наперегонки, а это.
— Чары замедления пока держатся. — Он поморщился, меняя позу. — Но мне стоит поспешить домой. Нужно что-то с этим делать.
Килианна шагнула к нему, протягивая руку.
— Я могу помочь. Я знаю несколько исцеляющих...
— Нет. — Он перехватил её запястье. — Ты сделала достаточно. Больше чем достаточно.
Она замерла, глядя на него снизу вверх.
— Я пойду один, — сказал он. — У меня домовые эльфы есть для этого. Они знают, что делать. Им не впервой.
Теодор отпустил её руку и сделал шаг назад.
— Ты даже не даёшь мне попробовать, — сказала Килианна, и в её голосе впервые проскользнуло что-то похожее на отчаяние. — Ты всегда уходишь. Всегда оставляешь меня... с этим.
Она не уточнила, с чем именно. С кровью на руках? С недосказанностью? С чувством, что он снова исчезает?
— Я не оставляю, — ответил он. — Я возвращаюсь туда, где мне место. Чтобы не тащить тебя за собой.
— А если я хочу, чтобы тащил?
Тишина повисла между ними тяжёлая, как намокшая от крови трава.
— Не надо, — сказал Теодор наконец. Голос сел, сорвался на хрип. — Не надо хотеть такого.
— Это мне решать, — Килианна смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было сомнений. — Не тебе.
Он не ответил. Только улыбнулся.
— Спасибо тебе, — сказал он тихо. — Ещё раз. За этот день. За всё.
Пауза.
— И прости.
Теодор ещё секунду смотрел на неё, будто хотел запомнить лицо. Потом отвёл взгляд первым. Он развернулся и просто пошёл через траву, в сторону аббатства.
Килианна всё ещё смотрела ему вслед, пока фигура Теодора постепенно уменьшалась среди высокой травы. Ветер трепал его одежду, путал волосы, и со стороны можно было бы подумать, что он просто уходит после обычной прогулки. Если не знать, что под футболкой медленно пропитывается кровью ткань, что каждый шаг, вероятно, даётся ему через силу.
И всё же за всё это время он не сказал ни слова о боли. Ни о крови, ни о том, как трудно ему стоять на ногах. Он говорил о другом — о месте, о воспоминании, о том, что она теперь будет помнить этот день иначе. Будто единственное, что имело значение не рана в его груди, а то, что она увидела его стоящим среди крови и мёртвого тела. Как будто это и было самым неправильным в происходящем.
Килианна провела рукой по лицу, стирая кровь, и сама не заметила, как шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Она хотела догнать его. Схватить за руку, развернуть, заставить смотреть в глаза и слушать. Сказать ему, что он не смеет решать за неё.
Но она остановилась.
Ветер донёс его имя, сорвавшееся с губ, но он не обернулся. Не услышал. Или сделал вид, что не услышал.
***
Селин сидела на кухне в пижамных штанах и свободном худи, обхватив ладонями кружку с кофе, и безучастно смотрела в одну точку.
Перед ней на кухонном столе, окружённый тарелкой с нетронутыми вафлями и сахарницей, лежал огромный лист пергамента. Он занимал добрую половину столешницы — исчёрканный, со стрелками разной длины и торопливыми пометками на полях.
Лист был схематично поделён на две половины.
В центре левой, обведённое жирным кругом, значилось «Г.П.». От этой аббревиатуры тянулись стрелки к другим, выписанным чуть мельче: Р.У., Г.Г., А.Д., Р.Л. и другие — инициалы всех известных ей членов Ордена Феникса. В самом низу списка, почти на границе раздела, стояло «К.Б.» — Кингсли Бруствер. Рядом с ним Селин поставила жирный вопросительный знак и несколько стрелок, уходящих в пустоту. Ниже, аккуратным столбцом, были перечислены возможные места убежищ: Нора, площадь Гриммо, пара адресов в Лондоне, помеченных как «требуют проверки».
Правая половина выглядела иначе. В центре, тоже в круге, красовалось «Л.В.». От него стрелки разбегались к наспех записанным теориям о бессмертии, которые Селин выискивала в справочниках по тёмной магии всю прошедшую неделю. Рядом на столе лежала раскрытая книга в потёртом переплёте. На странице с описанием Даров смерти Селин оставила закладку, но теперь, перечитав ночью, пришла к выводу, что это скорее легенда, чем реальный путь. Воскрешающий камень, бузинная палочка, мантия-невидимка — слишком похоже на сказку, которую рассказывают детям. У Тёмного Лорда была бузинная палочка, делала ли она его неуязвимым? Нет. Значит, был какой-то другой способ. Но какой?
Чтобы добраться до Кингсли Бруствера, нужно выйти на Орден. Чтобы выйти на Орден, нужно найти способ связаться с ними, не вызывая подозрений. И главное — что сказать? «Здравствуйте, я Пожирательница смерти, но хочу перейти на вашу сторону, потому что я за мир во всем мире, а не потому что хочу отомстить одному из ваших»? Смешно.
Она перевела взгляд на левую половину листа, туда, где в центре круга маячило «Г.П.». Где он сейчас? Что делает? Строит планы, прячется, готовится? И главное — как он собирается победить Волдеморта? У мальчишки, который едва закончил школу, должно быть что-то, чего нет у неё. Какое-то знание. Дамблдор наверняка что-то ему оставил, что-то рассказал перед смертью. Иначе все его попытки были бы просто самоубийством.
Чертов Дамблдор. Почему она не могла быть его любимицей? Делился бы секретами о мироздании с ней, а не с Поттером. Было бы меньше проблем.
Селин провела пальцем по стрелке, соединяющей два круга. Гарри Поттер и Тёмный Лорд. Две точки на одной линии. Между ними — война, смерть, десятки тысяч судеб. И где-то там, в этой схватке, затерялся Кингсли Бруствер.
Она отодвинула кружку и устало потёрла виски. В голове гудело от бесконечных расчётов и предположений. Нужно было проветриться, сменить картинку перед глазами.
Селин поднялась из-за стола и подошла к окну, выходящему на подъездную аллею. Закатное солнце, ясная погода, тишина... И вдруг её взгляд зацепился за движение у ворот.
Блядство.
Слово сорвалось с губ Драко низким, сдавленным ворчанием, когда он в очередной раз ощутил плотное, невидимое сопротивление в полушаге от кованых ворот поместья. Воздух перед ним дрожал, отдавая в кожу статичным, предупреждающим покалыванием. Защитные чары. Крепкие и откровенно враждебные по отношению к нему.
Перед ним, по ту сторону барьера, на идеально подстриженной газонной дорожке, стоял Пиббл. Этот домовой эльф был, пожалуй, самым отталкивающим из всех, что Драко когда-либо видел. Его кожа была не просто морщинистой, а серой, как у трупа. Вытянутое лицо украшали крошечные, полные чистой злобы глаза-бусины, в которых не было ни тени обычной для его природы услужливости.
— Мистер Малфой, — прохрипел эльф голосом, похожим на скрип ржавой двери. — Хозяйка обновила чары защиты.
— Я заметил, — нарочито медленно процедил Драко, давая эльфу шанс осознать всю глупость ситуации. — Вопрос в другом. С каких пор чары этого дома перестали меня пропускать?
Эльф сложил руки за спиной, приняв важную позу.
— С тех самых пор, как в поместье нельзя попасть посторонним людям, — отчеканил он, делая акцент на последних двух словах.
— Я, — Драко сделал предупредительный шаг вперёд, снова упершись в невидимую преграду, от которой по коже пробегал мелкий, неприятный разряд, — не посторонний.
— Пиббл так не считает, — эльф ответил с откровенной вредностью. Он даже поджал губы, и его взгляд скользнул по дорогому костюму Малфоя, будто оценивая степень его «непосторонности» и находя её недостаточной.
— Твое мнение интересует меня меньше, чем узор на подошве моего ботинка. Твоя функция — выполнять приказы и открывать дверь, когда на пороге появляюсь я.
На лице Пиббла расплылась гадкая, довольная улыбка.
— Функция Пиббла — выполнять приказы мисс Селиван. И приказ мисс Селиван был не впускать.
— Приказы бывают глупыми, — отрезал Драко. — Она здесь. Я знаю, что она здесь. Приведи её к воротам или позови другого домовика, на тебя смотреть нет сил.
Пиббл сделал крошечный, но выразительный шажок назад.
— Хозяйка строго-настрого запретила Твиксу взаимодействовать, а также слушать и даже думать о мистере Малфое. Пиббл теперь главный у ворот, и Пиббл говорит своё последнее «нет».
Драко замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Мысли скакали, перебирая варианты: попытаться пробить чары (долго, муторно и слишком враждебно для того, кто, вроде как, пришел с миром), проклясть этого тщедушного мучителя (удовлетворительно, но не решит проблему), стоять здесь всю ночь (довольно унизительно).
— Если ты через три секунды не исчезнешь и не притащишь сюда хоть кого-нибудь, кто способен соображать, я, клянусь всеми демонами Ада, найду способ разобрать эти ворота и тебя вместе с ними на запчасти, — произнёс он с абсолютно серьезным выражением лица. — А потом мы проверим, насколько твоя «защита» устойчива к серии хорошо направленных взрывных заклятий.
Пиббл поразмыслил несколько долгих секунд, его крошечные глаза буравили Драко с явным желанием возразить. Но, видимо, оценив степень реальности угрозы или просто устав от бесполезного препирательства, — эльф раздражённо хмыкнул и с тихим хлопком аппарации исчез.
Драко остался один. Он отступил на шаг, сунул руки в карманы пиджака, пальцами перебирая коробку, лежащую внутри, и заставил себя дышать ровно. Гнев медленно сходил на нет, сменяясь привычным нетерпением. Время тянулось невыносимо медленно. Малфой успел мысленно перебрать с десяток вариантов того, как может начаться этот разговор, и все они неизбежно вели к катастрофе. Наконец, на дорожке, ведущей от особняка к воротам, показалась фигура.
Селин шла медленно. Нарочито, вызывающе медленно. Её шаги были плавными, будто она совершала вечерний променад по собственному парку, а не направлялась к человеку, который только что угрожал разнести её собственность на запчасти. Драко, не удержавшись, сделал шаг вперёд, и барьер тут же напомнил о себе жёстким толчком, от которого его отшвырнуло назад.
— Да твою ж мать, — вырвалось у него сдавленно, почти беззвучно.
Селин остановилась в нескольких метрах от ворот. Она выглядела так, будто только что встала с дивана и вообще не собиралась покидать его пределы изначально. Драко, в своём костюме, с напряжёнными плечами и сжатыми челюстями, на её фоне казался воплощением неуместности и нервозности.
Он сунул руки глубже в карманы, потом вытащил, не зная, куда их деть.
— Привет, — выдавил он, и голос прозвучал на удивление неуверенно.
Селин не ответила. Даже не посмотрела на него толком. Она также медленно, с подчёркнутой неспешностью, залезла в карман худи, достала пачку сигарет и, вытащив одну, прикурила. Всё это она делала так, будто он был пустым местом. Струйка дыма поплыла вверх.
— Слышала, ты собирался разбомбить мой барьер, — произнесла она наконец.
Драко криво усмехнулся.
— Домовик преувеличил.
— Да? — Селин затянулась, глядя куда-то мимо него. — Наверное. У Пиббла есть такая манера — драматизировать. — Она сделала паузу, и её взгляд наконец скользнул по нему. — Хотя, вряд ли бы у тебя получилось разрушить защиту прежде, чем я успела бы пустить парочку взрывных заклятий в ответ. В тебя, я имею в виду.
— Думаю, это было бы справедливо, — согласился Драко.
Он подбирал слова, глядя на неё сквозь створки ворот. Слишком близко и слишком далеко одновременно.
— Мы можем поговорить? — спросил он осторожно. — В доме или хотя бы на территории.
— Зачем? — Селин повела рукой, стряхивая пепел. — Я и отсюда прекрасно тебя слышу, даже вижу. Этого достаточно для разговора.
Драко замялся. Аргумент был железобетонным, но сдаваться просто так не хотелось.
— Через порог нельзя разговаривать. Это, вроде как, плохая примета, — ляпнул он первое, что пришло в голову.
Селин затянулась в последний раз, затушив сигарету.
— Ага. Хорошо. Можешь вернуться, когда придумаешь причину убедительнее.
Она развернулась, делая вид, что уходит. Драко шагнул ближе к барьеру, но на этот раз не стал проверять его на прочность.
— Слушай, я понимаю, что ты не хочешь меня видеть. И что ты не хочешь со мной разговаривать. Ты имеешь на это полное право, я не оспариваю.
— Но? — бросила она через плечо.
— Что «но»?
Она медленно повернулась к нему, скрестив руки на груди.
— У тебя всегда есть какое-то «но», Малфой. Ты такой понимающий, такой осознающий, что я не хочу тебя видеть, что не хочу с тобой разговаривать. — Она выделила интонацией его слова. — Но?
Драко провёл рукой по волосам, взлохматив идеальную укладку.
— Я просто не хочу оставлять всё так. Я знаю, что проебался, но у меня были свои причины поступить именно так.
— Ах, у тебя были причины, — протянула Селин, и в её голосе зазвенела насмешка. — Ты не хочешь оставлять все так... А как так, Драко? Ты молчал неделю, с чего вдруг решил прийти именно сейчас?
— Я давал тебе время, — честно ответил Драко. — Остыть и успокоиться.
— Это так не работает, — отрезала она.
— Работает, — возразил он, и в его голосе мелькнула привычная упрямая нотка.
— Вместо того чтобы встать на колени, расплакаться и умолять меня о прощении, ты сейчас стоишь там и смеешь со мной спорить? О том, как работает время? Серьёзно, Малфой?
— Если пропустишь меня, могу и расплакаться, уткнувшись тебе в грудь. Честное слово.
Брови Селин взметнулись вверх, а на губах появилась та самая усмешка — хитрая, с вызовом, будто она только и ждала, чтобы поймать его на слове. Она кивнула, принимая его глупый вызов. Достав палочку, она несколькими почти ленивыми движениями наложила серию заклинаний на защитный барьер. Воздух перед воротами пошёл рябью, открывая проход. Драко почувствовал, как напряжение, державшее его в узде последние полчаса, чуть ослабло.
— Ну что ж, — она убрала палочку и скрестила руки на груди, глядя на него. — Начинай реветь.
Драко шагнул вперёд, но замер на самой границе, где магический барьер уже истончился, но всё ещё ощущался лёгким покалыванием на коже.
— Это безопасно? — спросил он с кривоватой усмешкой, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость привычной уверенности. — Меня не разорвёт на части посреди твоей лужайки? А то плакать будет некому.
Селин пожала плечами, не двинувшись с места.
— Придётся рискнуть. В конце концов, ты сам напросился.
Он сделал шаг. Потом другой. Барьер позади него сомкнулся с тихим, почти неслышным шипением, отрезая путь к отступлению. Драко подошёл к ней вплотную — так близко, что Селин пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Она не отступила ни на сантиметр, хотя внутри у неё, Драко готов был поклясться, всё сжалось в тугой узел.
— Я правда жалею, что всё так обернулось, — тихо сказал он.
— Ты жалеешь, о том, что я узнала, что ты меня наебал, — поправила она, выделяя слова с ледяной чёткостью. — А не о том, что сделал. Это разные вещи, Малфой.
Он не стал спорить. Вместо этого полез во внутренний карман пиджака и достал небольшую бархатную коробочку.
— Я подготовил для тебя подарок. Закрой глаза.
Селин посмотрела на коробочку, потом на него, и её брови снова поползли вверх.
— Ты серьёзно думаешь откупиться подарком?
— Я очень стараюсь, — ответил он с лёгкой, почти извиняющейся усмешкой. — Просто закрой глаза. Пожалуйста.
С явным недоверием и настороженностью Селин всё же послушалась. В этот момент Драко осторожно отодвинул капюшон её худи. Его пальцы, холодные и чуть шероховатые, осторожно заправили выбившуюся прядь за ухо, задержавшись на мгновение на шее, поглаживая нежную кожу. Это было лёгкое, почти невесомое касание, от которого по телу Селин пробежали мурашки, и она мысленно приказала себе не реагировать. Затем, достав тонкую золотую цепочку с небольшим, идеально огранённым красным камнем, переливающимся в свете фонарей, он аккуратно застегнул замок у нее на шее.
Камень мягко блеснул в лучах заката, уютно устроившись в ложбинке между ключиц. Селин открыла глаза и тут же опустила взгляд вниз. Её пальцы коснулись гладкой поверхности камня. Она молчала несколько долгих секунд, разглядывая подвеску.
— Ещё один способ меня проконтролировать? — спросила она наконец, и в её голосе слышалась усталая обречённость. — Что на этот раз? В кулоне прослушка? Или, может, заряд круциатуса на случай непослушания?
Драко покачал головой.
— Нет. На этот раз ничего. Обычная цепочка, — он заправил ей волосы за плечо, чтобы лучше видеть украшение. — Просто подумал, что тебе нужен комплект к браслету. Ты же любишь украшения.
Селин сжала кулон в ладони, будто проверяя его на наличие магии, и снова посмотрела на Драко.
— Зря потратился, — сказала она ровно. — Наверняка это стоит бешеных денег.
— Не считай мои деньги, — отрезал Драко, и в его голосе мелькнула привычная, аристократическая небрежность. — У меня их хватит ещё на несколько поколений вперёд. Даже если я каждый день буду дарить тебе по такой безделушке.
Селин закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в почти неуловимой усмешке.
— Ну и чего же не даришь? Дарил бы каждый день я, быть может, и растаяла. Сам же знаешь, как это бывает у девушек.
— Хочешь — буду дарить каждый день, начиная с сегодняшнего, — ответил Драко.
— Главное, чтобы ты хотел. В этом и весь смысл. Не нужно делать что-то из одолжения.
— Хорошо. Я хочу.
— Вот и славно, — кивнула Селин. — Но это не значит, что я все забуду и прощу.
— Не сомневаюсь в этом. С чего бы вдруг Селин Аэри Селиван простила какого-то парня из-за парочки драгоценностей. Верно?
— Абсолютно верно. Рада, что ты, Драко Люциус Малфой, это понимаешь. И все же, что дальше? — спросила она, возвращая разговор в прежнее русло.
Драко пожал плечами. Этот жест в его исполнении выглядел удивительно человечно, без обычной театральности.
— Дальше нам стоит уладить всё, — сказал он просто.
Селин приподняла брови, глубоко вздыхая. Она развернулась и, не сказав больше ни слова, направилась к дому. Теперь её шаги были быстрыми, почти бегущими — гравий хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался пульсацией в голове Малфоя.
Драко замер на мгновение, глядя ей вслед.
— Ты куда? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.
— Все же мне надоело слушать этот бред, — бросила она, не оборачиваясь.
— Это не бред, — он двинулся за ней, сначала медленно, потом всё быстрее. — Я всерьёз, Селин.
Она почти дошла до входной двери, когда его пальцы сомкнулись на её запястье.
— Отпусти.
— Выслушай меня.
— Я сказала — отпусти.
Она выдернула руку с такой силой, что он пошатнулся, и скрылась за дверью. Драко выругался сквозь зубы и рванул следом, даже не думая о том, что врывается в чужой дом без приглашения.
В гостиной было темно. Селин стояла у дивана, сжимая спинку побелевшими пальцами.
— Ага, — выдохнула она, услышав его шаги. — И как же ты собираешься всё наладить, Малфой? Может, ты решил ещё раз меня обмануть? Решить всё за меня? Или, — она усмехнулась, — о, придумала! Может, ты снова начнёшь рассказывать мне красивые легенды? Про то, как ты заботишься, хочешь как лучше?
— Селин...
— Как ты собираешься это исправить, я спрашиваю?! — её голос сорвался почти на крик. — Ты хоть сам понимаешь, что несёшь? Что ты можешь предложить, кроме очередного вранья и попыток всё проконтролировать?
Драко замер. Он стоял в двух шагах от неё, и в его глазах, только что горевших решимостью, вдруг появилась растерянность.
— Я не знаю, — выдохнул он наконец. — Я блять не знаю, как всё наладить. Но я хочу попробовать. Я пришёл к тебе не для того, чтобы ссориться.
— Вот и я не знаю, Драко. Кажется, у тебя получается только всё портить.
— Прекрасно, — процедил он сквозь зубы. — Я как ёбаный идиот вечно за тобой бегаю. Сука, я из кожи вон лезу, чтобы решить твои проблемы. Я пытаюсь сделать всё, что могу!
— Я не просила тебя об этом! — выкрикнула Селин. — Слышишь? Не просила!
Она замолчала. Тишина повисла в комнате тяжёлая, как свинец. Селин перевела дыхание, и когда заговорила слова звучали почти шёпотом:
— Может... пора прекратить пытаться.
Драко замер. Эти слова ударили сильнее любого проклятия. Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на тени под глазами, на то, как она сжимает спинку дивана, будто это единственное, что удерживает её на ногах.
А потом он двинулся к ней.
Селин не успела отступить. В одно мгновение расстояние между ними исчезло, и она почувствовала, как его руки смыкаются на её талии, толкая назад. Она опрокинулась на диван, и Драко навис сверху, упёршись ладонями по обе стороны от её головы.
— Ты должно быть издеваешься надо мной, Селиван? — прошипел он, глядя ей прямо в глаза. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её. — Предлагаешь прекратить?
Селин дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко.
— Думаешь, можешь крутить мной как хочешь? — продолжил он, и его голос сочился ядом. — Захотела — поимела, захотела — выбросила.
— Отпусти меня.
— Нет, — отрезал он.
— Отпусти, Драко, — повторила она громче.
— Нет, — он наклонился ещё ближе, так что его дыхание коснулось её губ. — Заебало плясать под твою дудку. Заебало быть тем, кого ты то подпускаешь, то отталкиваешь. Ты думаешь, только у тебя есть чувства? Только ты имеешь право злиться?
Селин лежала неподвижно, перестав сопротивляться. Её грудь вздымалась от частого дыхания, но она больше не пыталась вырваться — только смотрела ему в глаза. Там, в глубине её зрачков, металась буря, но ни одно слово не срывалось с губ. Наконец она нашла в себе силы заговорить, и голос её прозвучал почти безжизненно:
— Раз заебало — не мучай себя.
Драко замер. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.
— Блять, Селиван, до тебя не доходит с первого раза, да? Я не могу прекратить.
Он смотрел на неё — в глаза, тёмные и бездонные в полумраке гостиной. Потом его взгляд скользнул ниже, на губы. На эти блядские губы, которые говорили ему самые страшные слова, которые улыбались ему той редкой, настоящей улыбкой, которые целовали его так, что он забывал, кто он и где находится.
— Не могу, — повторил он, и это прозвучало как признание в самом страшном грехе.
— Тебе нужно лишь заменить одно на другое, Драко, — тихо сказала она, и в её голосе проскользнула странная, горькая усмешка.
Он фыркнул, почти рассмеялся, но смех вышел злым, надтреснутым.
— Думаешь, получится?
— Конечно получится. У тебя всегда получалось.
— Видимо, ты слепая. Ты смотришь, но не видишь. Слушаешь, но не слышишь.
Селин замерла.
— Я, блять, клянусь, еле сдерживаюсь, — продолжил Драко, и его голос зазвучал ниже, напряжённее. — Как ты там говорила в прошлый раз? «Я каждый раз делаю шаг тебе навстречу, а ты в ответ делаешь два назад»?
Она моргнула, вспоминая собственные слова.
— Ну вот, — Драко усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Я тут делаю шаг навстречу. А что делаешь ты, Селин? Может, это ты делаешь два шага назад?
На мгновение ей показалось, что воздух в комнате закончился, но не страшно было задохнуться.
— Хочешь вспомнить всё, что делал ты, Драко?
Она резко толкнула его в грудь, и он, не ожидавший такой силы, опрокинулся на спину. В одно мгновение они поменялись местами — теперь Селин сидела сверху, прижимая его руки к дивану, нависая над ним с той же яростью, с какой он только что нависал над ней.
— Отлично, — выдохнула она почти в самые губы. — Давай вспомним.
Драко смотрел на неё снизу, чувствуя, как её пальцы впиваются в его запястья. Слёзы блестели в её глазах, но она не позволяла им упасть.
— Помнишь вечеринку? Помнишь, как переспал со мной и бросил, даже не обернувшись?
Он открыл рот, чтобы ответить, но она не дала.
— Может, ты помнишь, как соврал мне о том, что не Пожиратель? — продолжала она со срывающимся голосом. — Как смотрел мне в глаза и говорил, что ничего не происходит, а сам уже носил эту метку? — она дёрнула рукав его пиджака, обнажая предплечье. — Или, может, ты вспомнишь, как спал с другими, блять? Как я ждала, а ты...
Она не договорила. Слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались. Они капали с её щёк прямо ему на лицо — горячие, солёные, бесконечные.
— Что ты хочешь исправить, Драко? — спросила совсем обреченно. — Что именно из этого ты собираешься взять и исправить? Я тебе не верю. Не верю твоим словам. Не доверяю твоим действиям.
Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно таких холодных и насмешливых, сейчас не было ничего, кроме той же боли, что разрывала её изнутри. Ему было неприятно. Неприятно видеть её расстроенной. Неприятно осознавать, что причиной её слез был он. Неприятно от невозможности подобрать правильные слова. Просто чертовски и бесповоротно неприятно не видеть выхода.
— Я прошу тебя, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. — Не о вселенском одолжении. Не о чём-то великом.
Он сделал паузу, глотнул воздух, и каждое следующее слово давалось ему с трудом:
— Просто. Мать. Твою. Помоги. Мне.
Каждое слово он произнёс отдельно, будто вбивая гвозди в стену между ними.
— Помоги мне всё исправить.
— Почему?
— Потому что меня тянет к тебе, — ответил он просто, без пафоса, без попытки сделать это красивым. — А тебя тянет ко мне. Других причин мне и не нужно.
— Это пройдёт, — сказала она тихо. — Всё, что ты испытываешь — физическое влечение. Оно со временем утихнет. Станет легче.
— Почему тогда сейчас так хуёво? — спросил он, и в его голосе не было ни капли насмешки — только голая, неприкрытая правда.
Селин замерла. Она сидела на нём верхом, всё ещё сжимая его запястья, и не знала, что ответить. В голове проносились обрывки мыслей, воспоминаний, обещаний, которые они друг другу никогда не давали. Она думала о том, что никакие зелья ясности ума, которые она варила, не помогают в одном единственном случае — когда речь заходит о чертовом блондине под ней. Потому что её тянуло к нему — физически, невыносимо, до дрожи в коленях, и никакие рациональные доводы не могли этого отменить.
Она медленно разжала пальцы, отпуская его запястья. Выпрямилась, закинула голову назад и сильно вдавила пальцы в закрытые веки, пока перед глазами не поплыли цветные круги. Глубокий вдох. Ещё один.
Секунд десять она сидела так, неподвижно, чувствуя тепло его тела сквозь ткань одежды. Потом убрала руки от лица, но всё ещё не смотрела на него, уставившись куда-то в стену, где висела картина, которую она даже не могла разглядеть в темноте. Её бёдра всё ещё покоились на его, и она чувствовала каждое его движение, каждое напряжение мышц.
— Хочешь, чтобы я помогла? Хорошо, давай помогу.
— Как?
— Рукой.
— Ты точно издеваешься.
— Я чувствую, как он тычется в меня, — сказала она, и в её голосе не было ни смущения, ни обиды.
— Ты сидишь и ёрзаешь на моём члене, если ты не заметила. Конечно, он встал.
Селин смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как под её бёдрами пульсирует его возбуждение. Такое нелепое, неуместное, но абсолютно реальное доказательство того, что их тела не желали слушать доводы рассудка.
— Наверное, это больно, — сказала она почти безразлично, будто констатировала погоду за окном.
Драко усмехнулся — коротко, хрипло.
— Терпимо.
Она не стала думать. Просто протянула руку и схватилась за бляшку ремня, дёргая его. Пальцы слушались плохо — то ли от напряжения, то ли от того, что внутри всё дрожало, как натянутая струна.
Так и должно быть, — пронеслось в голове, пока она возилась с непослушной застёжкой. Между ними пропасть в миллионы неозвученных слов и чувств. Обиды, ложь, предательство. И секс — единственная нить, которая ещё связывает. Единственный язык, на котором они не врут друг другу.
Ремень щёлкнул, ослабляя хватку. Она уже потянулась к ширинке, когда его рука перехватила её запястье. Крепко, но не больно.
— Я сказал, блять, что мне терпимо, — голос Драко звучал низко, с хрипотцой. — Что ты делаешь?
Селин подняла на него глаза. В полумраке гостиной его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие тени, острые скулы, и только глаза горели живым, беспокойным огнём.
— Исправляю последствия своих действий, — ответила она.
— Мне не четырнадцать лет. Я могу справиться с возбуждением, Селин. Я не животное.
— А кто говорит про животное? — она не отводила взгляд. — Я предлагаю тебе помощь. Ты просил помочь.
Драко лежал под ней, всё ещё чувствуя тепло её бёдер, пульсацию в паху и полнейшее непонимание того, что сейчас происходит.
— Я просил помочь исправить всё, — поправил он. — А не трахнуть меня, чтобы я заткнулся и перестал доставать тебя.
— Ты знаешь, какой мой любимый цвет? — спросила Селин совершенно неожиданно, глядя на него сверху вниз.
Он замер. Вопрос был настолько нелепым, настолько не вписывающимся в текущий момент, что Драко на секунду потерял дар речи. Он лихорадочно прокручивал в голове все возможные варианты. Красный как украшения на ней? Ей однозначно подходил этот цвет. Или может бежевый? В её комнате было много светлых, кремовых оттенков. Или черный? Она часто носила чёрное, но это ничего не значит. Фиолетовый? Мерлин, он понятия не имел.
Тишина затягивалась.
— Так и думала, — выдохнула Селин.
— И что с того? Любимый цвет ничего не значит. Это... это ерунда.
— Для меня это значит слишком многое. Может, ты думаешь, что это мелочи. Но такие мелочи имеют значение, Драко.
Он всё ещё лежал под ней, чувствуя, как её вес давит на бёдра, и пытался осмыслить этот разговор.
— Ну так какой? — спросил он, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на искреннее любопытство.
Селин пожала плечами.
— Синий. Как цвет моего факультета. Или, например, Атлантический океан.
— Я думал, красный, — сказал Драко, и когда она подняла на него удивлённый взгляд, продолжил: — Он тебе подходит. Ты будто являешься синонимом к красному. Красный темперамент. Красный как манера речи. Красный как... чувства. Всё в тебе — яркое, обжигающее, на пределе.
Селин моргнула, и на мгновение ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Красный тоже нравится, — призналась она. — Но любимый — синий.
— Хорошо. Я запомню. — Драко выдержал паузу. — Твой вопрос имеет какой-то контекст, или ты просто решила меня упрекнуть?
Она проигнорировала его вопрос.
— А ещё мне нравятся орехи. Очень нравятся. Но у меня на них аллергия. Как бы мне ни хотелось, я не могу есть чёртовы орехи, потому что у меня на них чёртова аллергия. Ты понимаешь?
Драко рефлекторно закатил глаза.
— Ты решила добить меня ещё и чередой тупых метафор? Не сравнивай меня с ебливыми орехами.
— Хорошо. Если не хочешь, не буду. Всё равно орехи, в отличие от тебя, полезные.
— Очень смешно, — процедил Драко. — На вопрос ответь.
— Просто решила проверить, насколько хорошо ты меня знаешь.
— Я знаю тебя вдоль и поперёк.
Она устало выдохнула и, прежде чем он успел сказать еще хоть что-то, ловко соскользнула с него, перекатываясь на свободную половину дивана. Теперь они лежали рядом — голова к голове, плечо к плечу, глядя в тёмный потолок.
Драко проследил за её движением, за тем, как она устроилась, закрыв глаза. Он тоже закрыл свои. Почему-то не хотелось торопить её. Не хотелось нарушать эту странную, хрупкую тишину.
— Ты знаешь недостаточно, — бросила Селин в темноту. — Для чего-то нормального.
Он молчал, слушая её дыхание.
— Иногда я думаю, — продолжила она, и голос её звучал отстранённо, будто она говорила сама с собой, — что было бы, если бы мы понравились друг другу в других обстоятельствах. В таких, где мы не Пожиратели. Где нас не сближает смерть и не идёт война. Обстоятельства, в которых мы с самого начала честны друг с другом. Никогда не врём, никогда не предаём. Просто ты и я — обычные подростки, которые приглянулись друг другу. Что было бы тогда?
Драко молчал несколько секунд, переваривая этот образ — такой простой и такой невозможный.
— И что ты думаешь? — спросил он тихо. — Расскажи, как ты это себе представляешь. Мне правда хочется знать.
— Думаю, мы бы всё равно часто ругались. Думаю, мы бы долго шли к тому, чтобы найти общий язык. Потому что ты настоящий говнюк.
— Зато ты, конечно, самый неконфликтный человек из всех, кого я знаю.
— Да, это так, — кивнула она, не открывая глаз. — У меня вообще нет минусов. Идеальна во всех отношениях.
— Ну разумеется.
— Мы бы могли построить что-то... вроде отношений, — продолжила Селин. — Гуляли бы за ручку. Сидели бы за одной партой. Спорили бы о всяком. Звучит глупо, да? — спросила она почти шёпотом. — Но мне кажется, это круто — когда всё вот так вот просто.
Она замолчала и Драко молчал в ответ, размышляя о её словах. В его голове проносились обрывки мыслей — о том, как легко она нарисовала эту невозможную картину.
— Звучит отлично, — сказал он наконец. — За исключением парочки мелочей.
— У тебя до сих пор стоит? — спросила она будничным тоном.
— Ты снова за своё?
— Просто интересно.
— Да. Немного возбудила твоя фантазия — ничего грязнее, честно говоря, не слышал.
— Это была самая большая пошлость, на которую я способна, — хмыкнула она. — Можешь воспользоваться...
Она не договорила. Резко замолкла и дёрнулась всем телом, шипя сквозь зубы.
— Ты чего? — Драко приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо. — Тоже возбудилась, что ли?
Но вместо ответа Селин медленно оттянула рукав худи. На бледной коже, чуть выше запястья, пульсировала Чёрная Метка — чёрная, зловещая, живая. Она горела, требуя, приказывая.
— У тебя тоже? — спросила она, и в её голосе проскользнула непривычная, почти детская надежда на то, что он скажет «да».
Драко рывком закатал свой рукав. Метка была бледной, без единого намёка на жжение.
— Нет, — выдохнул он, и в его голосе зазвенела тревога. — Что ты успела натворить, Селин?
— Ничего, — ответила она слишком быстро. — Почему я обязательно должна была что-то натворить? Наверное, это обычное задание.
— Я пойду с тобой, — Драко уже садился на диване, нащупывая палочку в кармане пиджака.
— Не глупи, — Селин мотнула головой, тоже поднимаясь. — Не стоит так рисковать.
— Плевать, — отрезал он, вставая и поправляя одежду. — Я там живу. Могу появиться в собственном доме когда захочу. Никто не удивится.
Она встала напротив него, и теперь, когда они оба были на ногах, разница в росте снова стала заметна. Селин запрокинула голову, глядя ему в глаза.
— Не нужно, Драко. Здесь нет повода для беспокойства.
Он всматривался в её лицо, пытаясь прочитать правду между строк.
— Ты точно ничего не скрываешь?
— Да, — прозвучало почти убедительно. — Всё в порядке.
Драко молчал несколько секунд. Потом медленно выдохнул, сдаваясь.
— Я приду к тебе, как только смогу, и мы продолжим, — сказал он. — Слышишь?
Селин кивнула, посмотрев на него в последний раз.
***
Протокол допроса
Дата: 17 июля
Фоули отложил перо и посмотрел на Килианну с несколько иным выражением — не подозрительным, скорее любопытствующим.
— Мисс Плаквуд, позвольте вернуться к несколько иной теме. В ходе предыдущих допросов вы упоминали, что в определённый период — примерно за месяц до событий в Хогвартсе — вы покидали страну.
Килианна пожала плечами с лёгкостью, которая показалась бы неуместной в этой серой комнате.
— Да, было дело.
— Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?
Она откинулась на спинку стула, и на её губах появилась лёгкая, почти мечтательная улыбка.
— Это было двадцать седьмое апреля, кажется. Или двадцать восьмое? — Килианна задумалась на секунду, припоминая. — Двадцать седьмое. Точно. Мы отправились на рассвете.
— «Мы»?
— Я и Теодор Нотт. Вы ведь о нём спрашиваете, мистер Фоули? Или делаете вид, что вас интересует география моих перемещений?
Фоули позволил себе лёгкую усмешку.
— Допустим, меня интересует и то, и другое. Итак, двадцать седьмое апреля, рассвет, вы и мистер Нотт. Куда вы направлялись?
— В аббатство Мон-Сен-Мишель. — Килианна произнесла это название мягко, почти с нежностью. — Вы знаете это место?
— Слышал. Скалистый остров у побережья Нормандии. Древнее аббатство.
Она кивнула.
— Оно потрясающее. Особенно на рассвете. Мы пришли, когда солнце только начинало подниматься, и туман ещё лежал над заливом. Замок будто парил в воздухе — отдельно от всего мира. — Она сделала паузу, будто смакуя воспоминание. — Знаете, есть места, которые выглядят как открытка. А это выглядело как сон. Нереальное. Сказочное.
Фоули сделал пометку в своих записях.
— Звучит так, будто вы хорошо провели время.
Килианна усмехнулась.
— Мы гуляли. Много гуляли. Поднимались по этим бесконечным каменным лестницам, заходили во все дворики, разглядывали арки, шпили... Я, кажется, даже язык стёрла, пытаясь выговорить название каждой капители, которую он тыкал пальцем. — Она коротко рассмеялась. — Теодор, оказывается, умеет быть невыносимым занудой, когда дело касается архитектуры.
— То есть это была спонтанная поездка? Без конкретной цели?
Килианна пожала плечами.
— А обязательно нужна цель? Просто захотелось уехать. Подальше от всего. Подышать другим воздухом. Посмотреть на что-то красивое. — Она посмотрела прямо на Фоули. — Иногда люди делают такие вещи, мистер Фоули. Просто потому что могут. Просто потому что хочется.
— И как долго вы там пробыли?
— Несколько часов. До обеда. Мы даже зашли в маленькое кафе прямо внутри городка — там такие узкие улочки, всё из камня, и кафешки втиснуты между стенами, как грибы после дождя. — Она улыбнулась воспоминанию. — Я ела фисташковое мороженое.
Фоули внимательно посмотрел на неё.
— Больше ничего не произошло?
Килианна встретила его взгляд с абсолютно спокойным выражением лица.
— А должно было? Мы гуляли, смотрели, ели мороженое, дышали воздухом. Иногда этого достаточно.
Фоули выдержал паузу.
— И после обеда вы вернулись?
— Да. Теодору нужно было домой, у него там какие-то дела. А я... — она снова пожала плечом, — я вернулась к себе домой.
— Он проводил вас?
Килианна усмехнулась уголком губ.
— До портала. Дальше я сама. — Она сделала паузу и добавила с лёгкой, чуть насмешливой интонацией: — Не волнуйтесь, мистер Фоули, я не сбежала во Францию насовсем. Как видите, я здесь, отвечаю на ваши вопросы.
Фоули записал что-то, затем поднял взгляд, но уже на Селин.
— Мисс Селиван, перейдем к вам. В тот вечер Волдеморт вызвал вас при помощи Чёрной Метки. Расскажите подробнее о последующем задании.
Селин отвела взгляд к стене, и на мгновение в комнате повисла тишина. Её пальцы на секунду сжались в кулак, но уже в следующее мгновение она взяла себя под контроль.
— Тёмный Лорд приказал мне узнать, где находится диадема Кандиды Когтевран, — сказала она ровно.
Фоули сделал очередную пометку.
— Вы понимали, зачем ему вообще нужна была эта диадема?
— Тогда я могла только догадываться, — ответила Селин. — Но позже стало ясно, что это был один из его так называемых крестражей.
Фоули нахмурился, откладывая перо.
— Позвольте, но картина не совсем складывается. Волдеморт сам создавал эти крестражи и сам же их прятал. Так для чего ему понадобилось узнавать у вас, где находится диадема, если он и так знал об этом?
Селин безрадостно усмехнулась.
— Вот здесь и начинается самое интересное, мистер Фоули. Понимаете, в те дни Волдеморт стал бояться собственной тени. Гарри Поттер к тому времени уже уничтожил часть крестражей — о чём нам, разумеется, известно не было. Поэтому Тёмный Лорд как умалишённый пытался собрать оставшиеся обратно из своих потайных мест.
— Я всё ещё не понимаю, к чему вы клоните, — признался Фоули.
Селин подалась вперёд, глядя ему прямо в глаза.
— Вы правильно подметили: Волдеморт прекрасно знал, где находится диадема. Он сам её туда спрятал. Но мне приказал выяснить её местонахождение. — Она выдержала паузу. — Понимаете теперь, к чему я клоню?
Фоули замер, переваривая информацию.
— Так он вас... проверял?
— Бинго, — Селин откинулась на спинку стула. — Этот чёртов мистер-злыдень меня проверял, но откуда я могла знать об этом? Как оказалось, он уже тогда подозревал меня в предательстве — после того, как я утаила от него информацию о Гарри Поттере. И это задание стало для меня финальным аккордом.
Фоули кивнул, занося это в протокол, затем поднял глаза и добавил:
— Но, мисс Селиван, возможен и другой вариант. Волдеморт мог выбрать именно вас на это поручение, поскольку полагал, что вам, как когтевранке, удастся заполучить диадему основательницы вашего факультета. Вы не задумывались об этом?
— Да, логично предположить такое, — согласилась Селин. — Однако, он не приказывал мне доставить диадему ему. Как оказалось, для этой роли был выделен другой человек.
Фоули замер на мгновение, затем вновь перевёл взгляд с Селин на Килианну.