Почти правда

Лютный переулок встретил их привычной для этого места мрачной суетой. Воздух, густой от запаха варёных улиток, сушёных трав и чего-то безвозвратно протухшего, цеплялся за одежду. Они шли по скользкой от грязи и конденсата мостовой, плечом к плечу — два тёмных силуэта в потоке снующих под капюшонами фигур.

— ... так что да, наше следующее задание потребует больше подготовки, — голос Теодора был ровным и приглушённым, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Нам нужно проникнуть в Отдел Тайн.

Килианна не отреагировала внешне, лишь её взгляд, скользящий по зазывным вывескам сомнительных лавок, стал чуть острее.

— Цель — установить в одном из залов артефакт, — уточнил Теодор. — В нужный момент, когда Пожиратели будут готовы к штурму, артефакт активируется и откроет стабильный проход прямиком в Отдел Тайн. Это будет черный ход в Министерство, минуя основные системы защиты.

— В Отделе Тайн? — наконец повернула она к нему голову, и в её глазах читался скепсис. — Полагаю, его выбрали не только из-за стратегического положения. Это самое нестабильное место во всём Министерстве с точки зрения магии. Любое внезапное изменение магического поля там будет гораздо сложнее отследить и идентифицировать на фоне существующего хаоса.

— В точку, фоновый шум скроет активацию. Магические сканеры примут это за очередной всплеск аномальной активности.

— Что и объясняет, почему попасть туда сама по себе нетривиальная задача, — тихо, больше для себя, проговорила Килианна, её взгляд стал отстранённым, будто она мысленно уже прокладывала маршрут.

— Именно поэтому нам понадобится Оборотное зелье, — отозвался Теодор, его взгляд на мгновение задержался на тёмном проёме, ведущем в бар «Ночной кошмар». — Там, внизу в Министерстве, все друг друга знают, и чужое лицо уж точно вызовет вопросы мгновенно, но есть ещё один нюанс. Я сам не вполне представляю планировку Отдела Тайн изнутри, так как там всё постоянно... меняется. Даже наши «проводники» — те, в кого мы превратимся, наверняка, тоже не знают всех деталей, так что будь готова к импровизации.

Он свернул в узкий, особенно тёмный переулок, больше похожий на щель между двумя зданиями. В его конце тускло мерцала вывеска с изображением треснувшего котла — знакомая любому, кто искал на переулке товары сомнительной законности.

Дверь со скрипом отворилась, пропустив их в царство полумрака, пахнущее пылью, сушёными змеиными клыками и остывшим котловым дымом. «Треснутый котёл» полностью оправдывал своё название. За прилавком, похожий на высохшую жабу, стоял угрюмый волшебник и что-то натирал в ступке.

Теодор, не теряя ни секунды, направился прямиком к нему. Килианна же, следуя старой привычке, позволила взгляду скользнуть по затенённым углам. Она медленно прошлась вдоль стеллажей, отмечая про себя яды, приворотные зелья и прочий тёмный ассортимент, который в приличном обществе не купишь. И вот её взгляд упал на небольшую, но внушительную витрину из тёмного дерева, запертую на стеклянный замок. За ним, на бархатной подушке, стояли три изящные склянки с мерцающей, переливающейся жидкостью. Табличка гласила: «Оборотное зелье. Высшая проба».

А затем она увидела цену.

Килианна непроизвольно прикусила губу, её глаза на мгновение округлились от неподдельного шока. Конечно, она понимала, что зелье, на которое ушёл как минимум месяц труда и редчайшие ингредиенты, не может стоить дёшево. Но эта сумма... За один такой крошечный флакон она могла бы приобрести парочку изысканных модельных платьев от мадам Малкин или великолепную шёлковый юбку, которая виделась ей в витрине одного парижского бутика. Мысль была мимолётной, чисто меркантильной, но от этого не менее красноречивой. «Частично обновить гардероб за одну склянку... Волшебство действительно стало дорогим удовольствием», — пронеслось у неё в голове с горьковатой иронией.

Она оторвала взгляд от витрины и встретилась взглядом с Теодором, который как раз заканчивал свой тихий разговор с продавцом. Тот лишь едва заметно кивнул ей, подтверждая безмолвный вопрос в её глазах. Без лишних слов Килианна повернулась к витрине. Лёгкое движение её палочки, и стеклянный замок с тихим щелчком отскочил. Она взяла два флакона с мерцающей жидкостью. Стекло было холодным, а сама жидкость казалась удивительно плотной.

Она положила обе склянки на прилавок перед угрюмым волшебником. Тот одним глазом скосил на них, на мгновение прервав своё занятие со ступкой, и хрипло пробормотал:

— Стоимость двух...

— Я знаю, — ровно парировал Теодор, не дав ему договорить. Его рука уже лежала на внутреннем кармане пальто. Он вынул оттуда туго набитый кожаный мешочек, который с глухим, металлическим звоном бросил на стойку. Волшебник медленно, почти нехотя, протянул костлявую руку, взвесил мешочек на ладони, оценивая его вес, и кивнул.

Теодор взял оба флакона, один сунул в карман собственного пальто, другой коротким жестом вручил Килианне. Их пальцы на мгновение соприкоснулись на холодном стекле.

— Пойдём, — его голос был ровным, но в нём проскальзывала усталость, которую Килианна знала слишком хорошо.

Они вышли из «Треснутого котла» обратно в узкую щель переулка. Сделав несколько шагов, Килианна перехватила флакон в ладонь, ощущая его тяжесть. Она бросила взгляд на Теодора, который на ходу снова провёл рукой по лицу, словно смахивая невидимую паутину сонливости.

— Ты выглядишь так, будто не спал неделю. Что с тобой? — спросила она без предисловий.

Теодор тяжело вздохнул, не глядя на неё.

— Я и не спал. Нормально, по крайней мере.

— Чего ради? — в голосе Килианны послышалось лёгкое удивление. Он всегда был аскетом, но подобное истощение выходило за рамки.

— Отцовское наследство, — отрезал он, и в его голосе впервые за день прозвучала откровенная горечь. — После него осталась не просто куча галеонов, а целый клубок долей в бизнесах, контрактов, обязательств. Приходится разбираться.

Он умолчал о главном — о том, что даже эти короткие часы сна всё чаще прерываются кошмарами. Он списывал это на высокий уровень стресса и ворох задач, которые на него обрушились. Организм вполне логично реагировал на постоянное напряжение, и ему было не до самокопания.

— Нам сейчас стоит переживать о том, как мы пройдём в Отдел Тайн, а не о моём сне. Сосредоточься.

— Итак, ты знаешь, в кого именно мы должны превратиться? — спросила она, не глядя на него, а всматриваясь в мерцающую жидкость, будто пытаясь разгадать её секрет.

— Среди всего, что удалось найти, наименее рискованный вариант — это Боде и Алисия Деру. Он числится архивариусом с высшим допуском, она — младшим научным сотрудником. Оба приписаны к Отделу Тайн.

Он тяжело выдохнул, глядя куда-то поверх голов прохожих.

— Без понятия, чем они там на самом деле занимаются. Вряд ли сортируют бумажки. Но их должности и уровни доступа — единственное, что мы можем использовать. К тому же они супруги, что для нас только плюс.

У Килианны непроизвольно приподнялась бровь. В её глазах читался немой, но совершенно очевидный вопрос. Супруги?

Теодор, поймав её взгляд, ответил на ещё не заданный вопрос, его тон был сугубо практическим, лишённым какого бы то ни было подтекста.

— Это логичнее всего. Почему двое сотрудников пришли вместе и будут находиться рядом? Потому что они муж и жена. Это даёт нам естественное алиби для постоянного контакта. Мне неизвестно, кто с кем там общается и насколько близки коллеги, но поведение супружеской пары наиболее предсказуемо и натурально.

Теодор на ходу достал пачку сигарет, прикурил, резко вдохнув.

— Они молодые, живут в скромном доме на окраине Лондона. Судя по всему, не слишком опасаются за свою безопасность — на их жилище нет ничего, кроме стандартных защитных чар. Никакой дополнительной охраны.

Килианна медленно кивнула, её ум уже работал, следуя за его мыслью.

— Значит, мы можем проникнуть к ним домой до рассвета, и наложить на них сильное заклинание сна. Достаточно мощное, чтобы они «проспали» свой рабочий день, пока мы займём их места.

Теодор оценивающе посмотрел на неё, и в уголке его рта дрогнул что-то, что можно было принять за одобрение.

— Именно так, — подтвердил он, сделав затяжку. — Есть ещё один момент. Они оба — коренные англичане, живущие всю жизнь в Лондоне, так что у них чистый лондонский акцент, без намёка на что-то иное.

Килианна просто кивнула, всё ещё разглядывая флакон. Этот комментарий показался ей избыточным, но Теодор внезапно остановился, повернувшись к ней всем корпусом. Резкость его движения заставила её наконец оторвать взгляд от зелья.

— А? — откликнулась она рассеянно, не уловив сути его остановки.

— А? — повторил он её интонацию с убийственной точностью. —...я говорю это к тому, что ты произносишь некоторые слова... слишком звонко. Слишком жёстко выговариваешь согласные. Чуть нараспев. Улавливаешь? Лёгкий, едва заметный французский акцент.

Килианна нахмурилась, её пальцы сомкнулись вокруг склянки чуть крепче.

— Французский, вообще-то, не был моим первым языком, — проговорила она. — И я не делаю это постоянно.

— В этом и дело, — Теодор покачал головой, выдохнув струйку дыма. — Ты делаешь это не всегда, но иногда, на отдельных словах, это всё же проскальзывает. У Алисии Деру такого быть не должно. Вообще.

Он видел скептицизм в её глазах и лёгкое неверие. Прежде чем она успела что-то сказать, он указал на неё тлеющей сигаретой.

— Произнеси-ка для меня слово «льстить», — попросил он.

Килианна нахмурилась, но, подчиняясь вызову, чётко и ясно произнесла:

— Льстить.

Именно так, как она и произнесла — с мягким, почти невесомым «л» и чуть растянутым, звонким «и» в середине.

Теодор вдруг прикрыл рот рукой, но было поздно — из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, нечто среднее между кашлем и хихиканьем. Он тут же подавил его, выпрямившись, но в его глазах, обычно таких непроницаемых, ещё была тень непроизвольной насмешки.

— Вот, — проговорил он, снова овладев собой, но в голосе всё ещё дрожали отзвуки того смешка. — Вот именно об этом я и говорю.

— Это не смешно, — отрезала Килианна, и её голос стал ледяным.

— Абсолютно, — мгновенно согласился Теодор, всякая тень улыбки сбежала с его лица, сменяясь привычной сдержанностью. Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок под ноги, раздавив его ботинком. — Это не смешно. Одно неправильно произнесенное слово, и какой-нибудь бдительный клерк из отдела кадров начнёт задавать вопросы, на которые у нас нет ответов. Ты думаешь, они будут вслушиваться в твоё произношение? Нет, не будут. Они просто почувствуют, что что-то не так. На уровне инстинкта.

Он снова пошёл вперёд, и ей пришлось последовать за ним, подавляя вспышку гнева. Он был прав, чёрт возьми. Она мысленно прокручивала своё «льстить», пытаясь поймать тот самый звук, который выдал её.

***

Драко еще какое‑то время лежал неподвижно, уставившись в темноту потолка, будто там мог найти ответы на вопросы, которые грызли его уже не первый месяц. Он чувствовал, как горячее, чуть сбивчивое дыхание Селин щекочет ему плечо, как её ребра вначале часто, нервно поднимаются и опускаются, ещё не успев забыть недавнюю лихорадку, в которую они сами себя загнали.

Постепенно её дыхание замедлилось. Вдохи стали длиннее, мягче, выдохи — ровнее, почти беззвучными. В беспорядочное биение их сердец незаметно вкрался ритм, а затем и вовсе выровнялся до тихой, тягучей размеренности.

Он понял, что она уснула.

Осторожно, с почти болезненной медлительностью, он повернулся на бок, подперев голову рукой. Лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно сдвинутые бархатные шторы, серебрил её кожу. Он высветлял высокие скулы, смягчал резкую линию сжатых даже во сне губ. Но больше всего Драко смотрел на её ресницы. Длинные, неправдоподобно густые и черные, они лежали на бледной коже темными полумесяцами, и их кончики мелко-мелко вздрагивали в такт движению глаз под тонкими веками. Ему вдруг, с неожиданной силой, захотелось верить, что ей сейчас снится что-то хорошее. Простое и светлое. Поле, залитое солнцем, или библиотека с запахом старых книг, безмятежные уроки, прогулки с друзьями. Все, что угодно — только не то, что он привык слышать по ночам за закрытой дверью её комнаты.

Он бы никогда не признался ей в этом. Слова бы застревали комом в горле, звучали бы фальшиво и пафосно. Ей не нужно было знать, что каждую ночь, проведённую в этом доме, он вставал и часами караулил у её двери, прислушиваясь к каждому шороху за ней.

Он говорил себе, что просто проверяет. Так всегда проще — завернуть собственное беспокойство в слово «контроль». Проверить защитные чары на окнах, убедиться, что охранные плетения целы, что дом по‑прежнему отрезан от лишних глаз и ушей. Встать, выйти в коридор, пройтись вдоль стен, коснувшись холодного камня пальцами, как будто тот мог вернуть его к реальности.

Но каждый раз он неизменно оказывался у её двери.

В какой‑то момент он перестал даже задаваться вопросом: «зачем». Он просто садился на пол, прислоняясь спиной к стене и боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия.

В тишине ночи любой звук казался громче. Он слышал, как она резко вскакивает, просыпаясь из-за кошмаров. Как она ходит по комнате туда‑сюда, не находя себе места. Как в какой‑то момент дыхание срывается на всхлипы, сдавленные, захлебывающиеся, как будто она до последнего пытается их задавить.

Иногда ему отчаянно хотелось встать и открыть эту дверь. Сказать хоть что‑нибудь. Любую глупость, лишь бы её всхлипы сменились злым, привычным сарказмом. Но он так и не решился. Ночь за ночью он оставался снаружи, а потом возвращался в гостевую комнату, будто ничего не произошло, и на следующее утро позволял себе разговаривать с ней так, словно не слышал ночных рыданий.

Сейчас же её сон казался на удивление спокойным, почти безмятежным. Неосознанно его рука потянулась к её лицу. Пальцы, привыкшие к резким движениям, сейчас двигались с непривычной осторожностью. Он разглаживал несуществующие складочки на её лбу, едва касаясь дуг бровей, гладил растрепавшиеся темные волосы. Он даже наклонился и тихо сдул одну упрямую прядку, мешавшую ему видеть всю её.

В этот момент всё происходящее показалось ему почти абсурдным. Мысль о том, что он снова это сделал, ударила неожиданно трезво. Снова — не тогда. Снова — не так. Снова — чертовски не к месту.

Он стиснул зубы, чувствуя, как поднимается тихое, вязкое раздражение — не на неё, не на ситуацию, а на самого себя. Ему стоило сдержаться. Отстраниться. Оставаться холодным и расчетливым, как его учили, каким он сам годами учился быть. Он знал, с кем имеет дело, видел, в каком она состоянии. Любой человек с каплей здравого смысла и остатками совести остановился бы.

Но как он мог устоять перед ней?

При её виде — такой растрепанной, выгоревшей, с запёкшимися следами слёз и бездонной усталостью в глазах — все заслоны, которые он тщательно выстраивал, просто срывались. Любая оборона, любой заранее продуманный план превращался в прах, стоило ей протянуть к нему руку. Всегда. С самого начала. Он не понимал до конца, почему она потянулась к нему — от отчаяния, одиночества, потребности забыться? Но понимал другое: оттолкнуть её в тот момент он бы не смог.

Он мысленно перебирал варианты, которые должен был выбрать. Остановить её. Остаться на краю кровати, на безопасном расстоянии. Пришить одеяло к себе, если уж на то пошло. Сказать что‑нибудь мерзкое, колкое, чтобы она разозлилась и выпихнула его взашей. Но вместо этого он позволил себе поцеловать её в ответ, откликнуться на её отчаянную, неловкую потребность так, словно имел на это право.

«Подонок», — без особых эмоций отметил он про себя. Мягкотелый, бесхарактерный подонок, который не умеет держать дистанцию, когда она больше всего нужна. Человек, который не должен был вообще вмешиваться в её жизнь. Который должен был оставаться где‑то очень далеко, наблюдая со стороны.

Он понимал это только сейчас. Когда уже сделал все наоборот.

Драко осторожно приподнялся, опираясь на руку, стараясь не задеть Селин. Она недовольно пробормотала что‑то во сне, но не проснулась. Он задержался на секунду, всматриваясь в её лицо, будто пытаясь запомнить именно это её выражение: беззащитное, расслабленное, свободное от боли. Потом медленно, почти бесшумно он соскользнул с кровати.

Холодный пол под босыми ступнями помог чуть‑чуть прийти в себя. Он стоял, глядя на её силуэт среди смятых простыней, и в голове с неприятной ясностью всплыла изначальная причина, по которой он сюда вообще пришёл. Поговорить. Вот что он собирался сделать.

Он должен был извиниться. Да, именно это. За свои слова, за злость, которую обрушил на неё тогда. Он должен был рассказать ей о завтрашнем задании. Об очередной грязной работе, которая ей совершенно не подходила. О том, что ей придется снова в это лезть, снова играть роль, которая каждый раз оставляла на ней новые невидимые шрамы. И да, это влияло на неё. Сильнее, чем он сначала был готов себе признаться.

Драко склонился, нащупывая в темноте одежду. Он подобрал с пола свои брюки, достал из кармана палочку и небольшой кожаный блокнот с чуть загнутыми уголками страниц от частого использования и, накинув на плечи рубашку, подошёл к письменному столу.

Он на секунду задержал взгляд на спящей Селин, затем опустил глаза на палочку в руке и негромко прошептал:

— Люмос.

Кончик палочки вспыхнул мягким, рассеянным светом, разливая холодное сияние по поверхности стола. Тени по углам комнаты отпрянули, сжались, а рабочее пространство перед ним проявилось во всех подробностях.

Стол Селин жил собственной, беспокойной жизнью. На нём не было привычного для Малфоя выверенного порядка, но приглядевшись, можно было различить свою, только ей понятную, систему хаоса. С одного края громоздилась кривая, но при этом крепкая конструкция из книг. Высокая стопка содержала в себе переплеты разной степени потрепанности: какие‑то явно были старыми, с потертой позолотой на корешках, какие‑то — совсем новыми, с туго разжимающимися страницами.

Он наклонился ближе, проводя пальцами по корешкам. «Редкие магические существа и особенности их содержания». Рядом — «Магическое сообщество стран Ближнего Востока: история и традиции». Чуть ниже — «Полевые заметки о поведении магических существ в пустынных регионах». Еще одна книга — о международной торговле, с заметками на полях, явно оставленными не Селин, а кем‑то задолго до неё.

Всё так или иначе связано с тем, чем занимались её родители. Их экспедиции, их исследования, их отчёты, которые когда‑то лежали на другом столе, в других не пустых комнатах. Казалось, что, читая эти книги, она пыталась дотянуться до давно оборванной нити. Словно, если вникнет достаточно глубоко в чужие труды, сможет заполнить зияющую дыру от тех, кого рядом больше нет.

Горькая усмешка сама собой тронула его губы. Ему подумалось, что это было похоже на Селин. Пытаться заменить живую боль теорией. Подменять отсутствие людей знаниями о том, чем они когда‑то жили. Забивать голову фактами, чтобы не слышать, как внутри гулко отдается пустота.

Впрочем, он не особо от неё отличался. Просто его способом были списки, отчёты и графики. Чётко расписанный день, задачи по часам, бесконечные требования к самому себе. Он вёл эти записи, чтобы упорядочить мысли. Чтобы выместить на бумаге то, о чём не сказал бы ни одному живому существу.

Он положил блокнот перед собой и раскрыл его на последней использованной странице. Внутри ровными, выверенными, почти каллиграфическими строками тянулись записи. Даты. Краткие пометки о прошедших днях. «Встреча с Теодором, обсуждение плана». «Проверка периметра». «Разговор с отцом».

Но между этими сухими строчками иногда проскальзывали другие — неловко вклиненные между задачами, как инородные тела. В них не было имён, лишь намёки и прозвища, понятные только ему. Чернила на этих фразах всегда казались темнее, будто в них было чуть больше веса, чем в обычной фиксации событий.

Он взял одно из перьев, лежавших на столе. Острие оказалось чуть подсохшим, и он машинально макнул его в чернильницу, осторожно стряхнув излишек краски об её край. Несколько секунд перо зависало над чистой строкой, а затем первые слова легли на пергамент уверенным, слегка наклонным почерком.

«Сегодня я опять не сделал то, что собирался», — вывел он, нажимая чуть сильнее, чем требовалось.

Затем мгновение помедлив, добавил:

«И снова сделал то, чего делать не должен был».

Он посмотрел на написанное, ощущая, как внутри поднимается знакомое, глухое раздражение на самого себя. Эта фраза могла бы подойти к половине его решений за последние месяцы. Но сегодня она казалась особенно точной. Особенно жалкой.

По привычке он не написал её имя. Никогда не писал. Это была почти навязчивая идея — ни одной прямой идентификации. Ни намека на то, кто именно прячется за строчками. Он мог сколько угодно убеждать себя, что это просто паранойя, но мысли о том, что кто‑то чужой может однажды это прочесть, было достаточно, чтобы рука автоматически обходила любые прямые обозначения.

Вместо этого он, как всегда, выбрал привычное обращение, о котором тоже никогда бы не признался вслух.

Вредине стало хуже, — вывел он ниже. — Моя вина. Моё присутствие её отравляет. Я это вижу. И тем не менее, снова не смог уйти. Не нашел сил.

Чернила вновь мягко скользнули по бумаге:

Мне жаль, Вредина, что поступаю с тобой так.

Хочется верить, что когда‑нибудь я смогу остановиться.

Последняя точка получилась чуть жирнее остальных — перо задержалось в этом месте на долю секунды дольше, чем нужно. Черное пятнышко медленно расползлось по странице, превращаясь в небольшую кляксу.

Драко какое‑то время просто смотрел на написанное. Две строчки и никакого облегчения. Извинение, спрятанное между задачами и датами, которое никогда не будет прочитано тем, кому адресовано. Пустое обещание на будущее, в которое он сам до конца не верил.

Он медленно выдохнул, отложил перо и, сжав в пальцах палочку, лёгким, отработанным движением коснулся ею края страницы, шепнув короткое маскирующее, а затем и защитное заклинания; чернила на только что выведенных строках дрогнули, на миг словно расплылись, перестраиваясь, и через секунду вместо признания вины на пергаменте остались лишь безличные пометки, не отличимые от остальных.

***

Рассвет только начинал красить небо в грязно-серые тона, когда Плаквуд и Нотт замерли в гостиной небольшого, но уютного двухэтажного дома на окраине Лондона. Воздух пах чаем и воском для мебели. Проникнуть внутрь и правда не составило большого труда. Килианна справилась со стандартными защитными заклятьями быстрее, чем Теодор успел прикурить вторую сигарету, ожидая её на улице.

«Вероятно, очень добросовестные сотрудники, — мелькнула у неё мысль, — если не удосужились стянуть парочку защитных амулетов из Отдела Тайн для собственного дома.»

Осторожно миновав гостиную, они крадучись поднялись по лестнице, прислушиваясь к ритмичному дыханию, доносящемуся из-за двери спальни. Хозяева, Боде и Алисия, спали глубоким сном праведников. Килианна, не тратя времени, провела ладонью по щели между дверью и косяком, шепча слова заклинания. В воздухе повеяло мятной прохладой и запахом лаванды — верные признаки «Сонного наваждения», которое гарантировало, что ничто не разбудит эту пару как минимум на ближайшие сутки. Теперь они могли действовать свободно.

Пока Килианна направлялась к гардеробу, Теодор приблизился к кровати. Его движения были быстрыми и точными. Он наклонился над спящим Боде, аккуратно отделил прядь волос у его виска и резким движением вырвал несколько волосков. Мужчина даже не дрогнул в своем магическом сне. Ту же процедуру Теодор проделал и с Алисией, собрав необходимые «ингредиенты» для зелья.

— Найдёшь подходящую одежду? — бросил он через плечо Килианне.

Она повернулась к нему, в руках уже сжав сложенную женскую блузку и мужскую хлопковую рубашку, которую тут же сунула в свободную руку Теодора, сама развернувшись обратно к шкафу в поисках подходящих брюк. Слышно было, как он за спиной достал два крошечных флакона с оборотным зельем.

Когда Килианна развернулась снова, держа в руках темные брюки для него и юбку для себя, Теодор уже протягивал ей один из флаконов с дымящейся жидкостью, отливающей теперь перламутром. Второй он оставил себе.

— Будут странные ощущения, — предупредил он коротко, его собственный взгляд стал чуть отстраненным, будто он уже мысленно примерял на себя чужую кожу.

Килианна кивнула, привычным движением встряхнула флакон и залпом выпила его содержимое. Зелье обожгло горло, и она, сглотнув, с силой кашлянула. Рядом Теодор одним точным движением опрокинул в себя свой флакон.

Показалось, будто её скелет на мгновение растворился, а кожа стала тягучей, как расплавленный воск. Она видела, как её пальцы вытягиваются и утолщаются, как её собственная тень на стене искажается, принимая чужие очертания. Рост уменьшился, плечи стали уже, а бедра — шире.

Когда мир перестал плыть перед глазами, Килианна посмотрела на свои руки. Это были уже не её длинные пальцы с тонкими запястьями, а руки Алисии — чуть более короткие, ухоженные, с аккуратным маникюром. Она потрогала своё лицо и ощутила чужие скулы, иной разрез глаз, когда она повернулась в сторону Теодора перед ней стоял Боде. Настоящий, живой, если не считать остекленевшего, ничего не видящего взгляда.

— Похоже, сработало, — проговорил он, и это был голос Боде, но с интонациями Теодора, отчего стало жутковато. — Одеваемся. Быстро.

Они спешно натянули на себя чужую одежду. Ткань пахла чужим стиральным порошком и чужими телами. Застегивая блузку, Килианна поймала своё отражение в зеркале на туалетном столике и на секунду замерла. Незнакомая женщина смотрела на неё из глубины стекла. Она провела рукой по чужим волосам, коснулась скул, которые теперь были ниже и мягче.

— Не задерживайся, — сухим, чужим голосом бросил Теодор, уже полностью одетый в костюм Боде.

Пока она одевалась, Теодор беглым взглядом окинул комнату. Его внимание привлек небольшой кожаный блокнот, лежавший на прикроватной тумбочке рядом с очками Боде. Он раскрыл его. На сегодняшней странице были наспех набросаны планы: «Утреннее совещание, 10:00», «Обед с коллегами из Архивного отдела», «Забрать химчистку в 18:30». Теодор удовлетворенно хмыкнул и сунул блокнот во внутренний карман пиджака.

— Проверю их сумки на предмет пропусков, — уже от двери бросила Килианна, её новый голос прозвучал непривычно тихо в его ушах.

Теодор кивнул, собираясь последовать за ней, но его взгляд упал на кровать. На спящих Боде и Алисию. Несмотря на магический сон, погрузивший их в полное беспамятство, их тела инстинктивно тянулись друг к другу. Его рука лежала поверх её руки, их пальцы были сплетены. Простое, неосознанное движение, пережившее даже магию. Затем он резко развернулся и вышел из комнаты, шагая уже по-хозяйски твердо, оставив за спиной тихую картину супружеской близости, которую их вторжение так и не смогло окончательно разрушить.

Ровно через двадцать минут, проведенных в чужой гостиной за изучением распорядка дня и последними приготовлениями, пространство в переулке неподалеку от Министерства Магии содрогнулось от трансгрессии. Двое людей, неотличимых от Боде и Алисии Деру, появились из ниоткуда.

Процедура пропуска оказалась до смешного простой. Пропуски, извлеченные из сумок настоящих работников, были признаны системой без заминок. Защитные чары, сканирующие посетителей на входе, благосклонно пропустили их внутрь, не обнаружив ничего, кроме законных сотрудников Отдела Тайн.

И вот они уже шагали по огромному главному залу Министерства, где под золотым сиянием заклинательного неба кипела жизнь. Чиновники в мантиях неслись по делам, мраморный пол отзывался эхом десятков шагов. Им встречались знакомые или те, кто знал настоящих Боде и Аллисию. Килианна, следуя заложенной установке на «доброжелательность», отвечала на приветствия легкой улыбкой и кивками. Теодор держался чуть более сдержанно, но в рамках образа унылого клерка.

И вот, обходя группу стажеров, завороженно глазеющих по сторонам, Теодор неожиданно протянул руку. Его пальцы — пальцы Боде, более крепкие, чем его собственные, — мягко, но настойчиво нашли её пальцы и переплелись с ними. Её собственная рука на мгновение застыла в немом удивлении, прежде чем инстинкт и понимание задачи заставили её ответить на рукопожатие.

Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлен куда-то вперед, к лифтам, но он чувствовал её напряжение.

— Расслабься, — его голос, тихий и спокойный, донесся до нее сквозь общий гул. — Они держались за руки даже во сне, значит, и на людях могли бы. И, признайся, не так уж это и неприятно, — добавил он так тихо, что только она могла расслышать, и в его голосе скользнула знакомая усмешка.

Его большой палец непроизвольно провел по её костяшкам, короткое, успокаивающее движение, предназначенное только для неё, и этот жест отозвался в ней теплой волной, парадоксально смешиваясь с тревогой.

— Наверное, нам сразу вниз, в Отдел Тайн, — тихо, почти без движения губ, произнесла Килианна, глядя прямо перед собой.

Теодор лишь коротко кивнул в ответ, но прежде чем они успели сделать и пары шагов, к ним направился улыбчивый мужчина в пестрых мантиях Отдела Магических Игр.

— Боде! Алисия! — окликнул он их, радостно разводя руками. — А я уж думал, вы сгинули! Где же вы пропадали целых две недели? Отпуск, что ли, брали?

Сердце Килианны на мгновение ушло в пятки, но её лицо, лицо Алисии, озарилось заранее подготовленной, слегка виноватой улыбкой. Пальцы Теодора незаметно сжали её руку на мгновение сильнее.

— Доброе утро! — отозвался Теодор голосом Боде, с легкой, подкупающей неловкостью в интонации. — Да, знаешь, вырвались ненадолго. Решили сменить обстановку.

— В самое-то рабочее время? — Маркус подмигнул. — Смело!

— О, поверьте, иногда это необходимо, — вступила Килианна, её голос звучал легко и естественно. Она сделала небольшой, почти мечтательный вздох. — Просто чтобы... отключиться от всех этих протоколов и заклинаний хотя бы ненадолго.

— И где же были? — не унимался мужчина. — Небось, в каком-нибудь тёплом краю?

Теодор покачал головой, его рука, лежащая на её руке, казалась совершенно расслабленной.

— Нет, что ты. Просто уехали подальше от Лондона. Тишина, природа... Никаких совещаний и отчётов. Даже палочку старались не доставать.

— Мечта! — рассмеялся коллега. — Ну что ж, я рад, что вы вернулись отдохнувшими. Выглядите прекрасно, Алисия.

— Благодарю, — улыбнулась Килианна.

— Да, отдых пошёл на пользу, — добавил Теодор, уже слегка поворачиваясь в сторону лифтов, давая понять, что разговор исчерпан. — Но сейчас, как видишь, с головой обратно в работу.

— Понимаю, понимаю, не буду задерживать! — Мужчина отступил на шаг, весело помахав им рукой. — Удачного дня!

Как только он отошёл, их улыбки мгновенно исчезли. Они молча вошли в подошедший лифт, и только когда дверцы с лёгким лязгом закрылись, Килианна выдохнула.

— Две недели в отпуске... Надо было проверить их календарь.

— Теперь знаем, — коротко бросил Теодор, глядя на меняющиеся цифры над дверью.

Лифт плавно понес их вниз, и Килианна с легкой иронией в голосе заметила:

— Повезло же этим двоим, если вдуматься. Только с отпуска вернулись, а мы за них ещё и на работу пошли.

— Может, и нам когда-нибудь повезёт, — пробормотал Теодор.

Их взгляды встретились в полированной поверхности дверей, и на мгновение напряжение отступило, уступив место чему-то знакомому и своему.

Лифт, не доехав до конечной цели, вдруг рывком остановился, и его двери с тихим шипением раздвинулись на одном из этажей. На пороге стояла женщина с невозможным, тщательно уложенным начесом, в строгом платье-футляре. Её глаза, яркие и пронзительные, сразу же зацепились за них, а точнее за Теодора в облике Боде.

Она шагнула внутрь, повернулась спиной к панели управления, и, глядя прямо перед собой, в отражение в полированных дверях, произнесла чётким, не терпящим возражений тоном:

— А, Боде, как раз кстати. Вы же помните, что должны были у меня забрать папку по проекту «Канцлер»? Идеально, что встретились, значит, поднимаемся ко мне сразу. Сэкономите время.

Килианна почувствовала, как всё её тело напряглось, но лицо сохранило спокойное, слегка улыбчивое выражение Алисии. Она уловила, как плечо Теодора, касающееся её плеча, стало каменным.

«Проект «Канцлер»? — пронеслось в её голове с ледяной ясностью. «В блокноте Боде не было ни слова об этом. Это ловушка? Она проверяет? Или мы просто не нашли все его записи?»

Она медленно перевела взгляд на Теодора, ожидая его реакции. Любая ошибка сейчас будет фатальной. Теодор в облике Боде слегка наклонил голову, его голос прозвучал ровно и естественно, без тени сомнения:

— Да, конечно, помню.

Женщина с начесом кивнула, удовлетворенно, и нажала кнопку верхнего этажа. В этот момент лифт, подчиняясь прежнему вызову, остановился, и его двери раздвинулись, открывая взгляду совсем иной мир.

Золото и мрамор главного зала остались где-то наверху. Здесь, внизу, в Отделе Тайн, царил полумрак. Длинный, прямой коридор, выложенный черными каменными блоками, уходил в непроглядную даль. Единственным источником света были голубоватые факелы, закрепленные на стенах в равном удалении друг от друга. Стены казались абсолютно гладкими, без окон и украшений, если не считать одинаковых, ничем не примечательных дверей из тёмного дерева.

Килианна почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Ей нужно было выходить. Сейчас. Одной. Она метнула быстрый, почти панический взгляд на Теодора, но он смотрел прямо перед собой, на женщину, его лицо было маской делового участия. Он мягко высвободил свою руку из её пальцев.

— Встретимся позже, дорогая, — произнес он голосом Боде, кивнув ей на прощание.

— Не опаздывай, — ответила она, и в эти два простых слова вложила всё, что не могла сказать прямо: «Будь осторожен», «Вернись ко мне», «Я боюсь одна».

Ей не оставалось ничего другого, кроме как шагнуть из лифта в звенящую тишину подземного коридора. Она обернулась, и её взгляд на долю секунды встретился с взглядом Теодора. Затем двери лифта бесшумно сомкнулись, увозя его и женщину наверх, и Килианна осталась в полном одиночестве.

Она заставила себя сделать несколько шагов по чёрному каменному полу, её каблуки отдавались эхом, и этот звук казался ей неприлично громким. Она прислушивалась к каждой двери, которую проходила, но из-за всех них доносилась одна и та же абсолютная, мертвенная тишина. Создавалось впечатление, что за ними никого нет, или же они были заколдованы на полную звукоизоляцию.

«Где мой кабинет? Есть ли он вообще? Или у них здесь общее рабочее пространство?» — мысли метались в панике. Она не могла просто стоять в коридоре — это выглядело бы подозрительно, если бы кто-то вышел, но и зайти в случайную дверь было невозможно.

Сжав пальцы в кулаки, чтобы скрыть их дрожь, Килианна продолжила движение, стараясь идти с видом человека, который точно знает, куда он направляется. Её взгляд скользил по однообразным стенам, выискивая хоть какую-то зацепку — имя на двери, выцветшую табличку, хоть что-то, но коридор был безликим и бесконечным, словно лабиринт, созданный, чтобы сбить с толку и запутать.

Килианна шла, заставляя свои шаги звучать уверенно, хотя каждый нерв внутри неё был натянут струной. Минуты растягивались, превращаясь в вечность. Она прошла, должно быть, уже несколько сотню метров, но коридор не менялся — всё те же чёрные стены, голубоватые факелы и одинаковые двери.

Сначала она подсознательно надеялась, что кто-нибудь выйдет, вроде коллеги «Алисии», знакомого, кого угодно. Любое социальное взаимодействие, любая зацепка, которая помогла бы ей сориентироваться в этом лабиринте, но чем дольше она шла, тем сильнее становилось ощущение, что она одна в этом огромном, безмолвном подземельи.

«Бессмысленно, — сурово отчитала она себя. — Ты теряешь время. Нужно искать точку для артефакта. И для этого нужно смотреть, что ЗА этими дверьми».

Собрав всю свою волю, она остановилась перед одной из ничем не примечательных тёмных дверей. Рука сама потянулась к холодной латунной ручке. Глубокий вдох. Резкий поворот. И мир провалился у нее под ногами.

За дверью не было комнаты. Не было пола. Там зияла абсолютная, всепоглощающая чернота. Беспросветная, бездонная пустота, из которой тянуло леденящим ветром, пахнущим озоном и вековой пылью. Её каблук со скользким звуком съехал с каменного края проема. Сердце Килианны провалилось куда-то в пятки, а потом взлетело обратно, в горло, бешено колотясь. Верхняя часть туловища ещё была на твердом полу коридора, но ноги уже болтались в леденящей пустоте, затягивающей вниз. Она судорожно вцепилась пальцами в швы между каменными плитами, чувствуя, как её пальцы скользят.

В этот момент из соседней двери, которую она не заметила в панике, вышел пожилой волшебник в старой мантии. Он нёс стопку пыльных фолиантов и что-то бормотал себе под нос. Его взгляд скользнул по ней, и он остановился, его брови поползли вверх.

— Алиссия? — произнес он, и в его голосе прозвучало скорее удивление, чем тревога. — Вы в порядке?

Килианна, её сердце бешено колотилось, заставила себя поднять голову. На её лице расцвела самая беззаботная улыбка, какую она только могла изобразить, хотя каждую мышцу сводило от напряжения и страха.

— Да, вполне! — её голос прозвучал на удивление бодро. — А что? Я не выгляжу так, будто со мной все в порядке?

Волшебник с интересом посмотрел на её незавидное положение.

— Ну, вообще-то, нет. Большинство сотрудников предпочитают проверять Бездну Вечных Шепотов, что называется, дистанционно. С пола. Вам помощь не нужна?

— Нет-нет, конечно нет, — Килианна заставила себя рассмеяться, и этот звук прозвучал немного истерично даже для её собственных ушей. Она чувствовала, как пальцы немеют под тяжестью её тела. — Я просто... проверяю её. Всегда было интересно, каково это — заглянуть в самое нутро небытия. Знаете, для отчёта.

Глаза старика вспыхнули неподдельным, профессиональным интересом.

— О! Прямо как старый Аластор Грюм! Какая храбрость! Вот так, запросто, забраться в самое жерло! Он, правда, потом три недели отходил, и с ним постоянно разговаривали тени его покойного брата...но сам факт!

— А как же! — солгала Килианна, чувствуя, как последние силы покидают её пальцы. — Не беспокойтесь, всё под контролем!

— Прекрасно, прекрасно, — кивнул волшебник. — Не буду мешать вашему исследованию. Удачного дня, Алисия.

И он пошёл дальше по коридору, не оборачиваясь, погруженный в свои мысли. Как только его шаги затихли, улыбка мгновенно соскользнула с лица Килианны. Собрав все силы, она одним резким, почти судорожным движением оттолкнулась от страшного порога и откатилась в безопасный центр коридора.

«Бездна Вечных Шепотов». Аластор Грюм. Тени покойного брата. Этот отдел был сумасшедшим домом.

В это время Теодор перебирал в уме обрывки информации из блокнота Боде. Никакого «проекта Канцлер», никаких намеков на тесное общение с кем-либо, кроме коллег по отделу. Эта женщина, с её властными манерами и пронзительным взглядом, явно была из другого, более высокого эшелона власти. И она явно знала Боде куда лучше, чем следовало из его записей.

Лифт остановился, и двери раздвинулись, открывая просторный, залитый светом холл, отделанный тёмным деревом. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом заклинаний защиты. Женщина вышла, не оборачиваясь, уверенная, что он последует. Её каблуки отстукивали четкий ритм по полированному полу.

Она подошла к массивной дубовой двери с серебряной табличкой, на которой было выгравировано: «Директор Департамента Международного Магического Сотрудничества, Мариго́льд Вольт». Она провела палочкой по сложному замку, щелчок прозвучал громко, как выстрел, и дверь отворилась.

Кабинет был огромным. Панорамное окно от пола до потолка открывало вид на заклинательное небо Министерства, где переливались искусственные облака. Книжные шкафы, ломящиеся от фолиантов, магические артефакты в стеклянных витринах.

Теодор сделал шаг внутрь, обдумывая следующее движение. Нужно было играть роль, но как далеко она зайдет? Он обернулся, чтобы задать уточняющий вопрос о злополучной папке, но не успел.

Дверь с глухим стуком захлопнулась. И прежде чем он смог среагировать, женщина оказалась в сантиметре от него. Её пальцы впились в лацканы его пиджака – пиджака Боде – резко притянув его к себе. Запах её духов ударил в нос, густой и удушающий.

– Наконец-то, – прошептала она, её голос потерял все следы официальности и стал низким, хрипловатым, полным неподдельной страсти. – Две недели, Боде. Я сходила с ума.

Ее губы грубо прижались к его губам.

Мир Теодора сузился до точки. Разум кричал тревогой, а тело оцепенело от шока. Он стоял, не двигаясь, чувствуя чужие губы на своих, чужие руки, скользящие по его спине, чужое тело, прижатое к нему. Это была ловушка, но совершенно иного рода, чем он ожидал.

Она оторвалась от его губ, её глаза, яркие и пронзительные, смотрели на него с упреком и голодом.

– Что с тобой? – она провела пальцем по его щеке, и он с трудом подавил вздрагивание. – Ты всё ещё там, в своей идиллии с этой... женой? – слово «жена» прозвучало как оскорбление.

– Просто... нужно время, чтобы переключиться, – его голос прозвучал хрипло, и он надеялся, что она примет это за волнение. – После отпуска... голова ещё там.

– Голова должна быть здесь, – она отступила на шаг, но её пальцы всё ещё сжимали его пиджак. Её взгляд стал изучающим, подозрительным. – Со мной. Ты что, забыл о нашем разговоре перед своим внезапным побегом? О наших планах?

Теодор заставил свои руки подняться и лечь поверх её рук, всё ещё вцепившихся в его пиджак. Прикосновение было чужим, отталкивающим, но он сжал её пальцы, пытаясь воспроизвести страсть, которой не было.

– Я ничего не забыл, Маригольд, – его голос все еще звучал хрипло, но в нем появилась натянутая нежность. – Как я мог? Эти две недели были пыткой.

Он видел, как её напряженные плечи слегка расслабились, а в глазах вспыхнул торжествующий огонек. Она прижалась к нему снова, но уже менее агрессивно, скорее млея.

– Но внезапные отъезды и возвращения... Они привлекают внимание. А нам это не нужно. Разве не так? – Его голос обрел некую твердость.

Она отступила еще на шаг, наконец-то разжав пальцы. Её пронзительный взгляд сканировал его лицо, выискивая малейшую фальшь.

– «Внимание»? – она усмехнулась, коротко и беззвучно. – Ты внезапно стал беспокоиться о приличиях, Боде? После всего, что мы сделали? После тех комнат в засекреченных архивах и наших «совещаний» поздно ночью? Ты говорил, что ради этого готов на все. Готов оставить свою серую жизнь, свою... простолюдинку.

Подозрения Маригольд витали в воздухе, густые, как её духи. Нужен был решительный ход, удар ниже пояса, который бы оглушил её, перевел стрелки с его странного поведения на её же страхи и желания.

– Беспокоюсь о приличиях? — Он отступил на шаг, проводя рукой по волосам в притворном раздражении. — Черт возьми, Маригольд, единственное, о чем я могу думать последние две недели — это о тебе.

Он видел, как её зрачки расширились, а губы приоткрылись от такого прямого, грубого напора.

— Боде... — прошептала она.

– Нет, слушай! – перебил он её, отступая к окну, будто не в силах справиться с бурей эмоций, но ему просто нужно было сохранить дистанцию. – Эти две недели были адом, потому что я там, с ней, должен был притворяться удовлетворенным! А всё, о чём я мог думать – это твои руки. Твой голос. Твоё тело в моей постели. Не в кабинете, не в подвале архива. В нашей постели. В другом месте. На другом конце света.

– Вот так-то лучше, – прошептала она, и в её глазах вспыхнул опасный, одобрительный огонек. – Вот Боде, которого я знаю. Дикий. Нетерпеливый. Мне нравится, когда ты такой.

Она медленно, как кошка, начала приближаться к нему, обходя стол. Её пальцы скользнули по поверхности полированного дерева. Он инстинктивно отступил на шаг, наткнувшись на книжный шкаф. Стеклянная витрина с каким-то хрустальным артефактом неприятно вдавилась ему в спину.

– Ты стал таким... ответственным, Боде, — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала легкая насмешка, но также и странное удовлетворение. Она отступила на шаг, давая ему пространство. — Ладно.

Она провела пальцем по его губам, и он с трудом подавил вздрагивание.

– Но помни о наших планах, Боде. Я не люблю ждать вечно.

Теодор, не веря своему счастью, кивнул, сглотнув ком в горле. Он боком, стараясь не поворачиваться к ней спиной, двинулся к двери, чувствуя её тяжелый, обещающий взгляд. Его пальцы нашли ручку, щелкнули, и он снова выскользнул в прохладный, тихий холл, как будто вырвавшись из пасти хищника.

Он почти бежал по сверкающему коридору, его шаги отдавались гулким эхом в пустоте. Пальцы лихорадочно застегивали пуговицы на пиджаке, поправляли галстук. Он чувствовал, как адреналин и отвращение смешались в нем в ядовитый коктейль. Кожа под одеждой горела, будто обожженная прикосновениями Маригольд, а в горле стоял ком.

Он почти влетел в подошедший лифт, резко нажав на кнопку, не глядя на единственную пассажирку — женщину в строгом костюме, смотрящую на панель этажей.

— Добрый день, — пробормотал он, отводя взгляд и стараясь привести в порядок дыхание.

— Теодор, это я, — тихо произнесла женщина.

— Чёрт возьми, — выдохнул он, откинув голову на холодную стену лифта и закрыв глаза. — Чёрт возьми, Килианна.

Облегчение, острое и почти болезненное, волной накатило на него, смешиваясь с адреналином, всё ещё бушующим в крови.

— Что случилось? — её голос был тихим, но твердым.

Он провёл рукой по волосам, резким жестом сминая безупречную укладку Боде.

— У меня, кажется, появилась любовница, — выдохнул он хрипло, и тут же, увидев, как её бровь вопросительно поднялась, торопливо поправился, махнув рукой: — То есть, не у меня. У Боде. У

Боде появилась любовница. И она... — он закатил глаза к потолку лифта, —и ей нравится нарушать личное пространство.

— И что же случилось... — начала она.

Но он не дал ей договорить. Не дал себе времени на объяснения. Та ярость, страх и отвращение, что клокотали в нём после встречи с Вольт, нашли внезапный, стремительный выход. Одним резким движением он закрыл расстояние между ними. Его руки, всё ещё более широкие ладони Боде, вцепились в её плечи, прижимая её к стене лифта, и прежде чем она успела издать звук, его губы — губы Боде — грубо прижались к её губам.

Ему было плевать. Плевать, что его губы сейчас были чужими, более тонкими и мягкими, чем его собственные. Плевать, что под его пальцами были незнакомые плечи, чуть более узкие. Плевать, что он целовал лицо другой женщины, потому что за этим лицом, внутри этого тела, была она. Килианна. Её сознание, её дух, её суть — единственное, что имело значение в этом кошмаре из чужих кож и масок. Этот поцелуй был не для удовольствия. Это был акт отчаяния. Яростная, животная попытка стереть с себя память о других прикосновениях, убедиться в реальности единственного человека, который сейчас имел значение.

В этот миг двери лифта с тихим и совсем незаметным звуком для них двоих раздвинулись. На пороге, застыв с подносом с документами в руках, стоял молодой человек в очках. Его рот был приоткрыт, а взгляд, прыгающий с Боде, нависшего над Алисией, на саму Алисию, прижатую к стене, выражал полнейшую, оглушительную растерянность.

Воздух в лифте, секунду назад бывший густым от немого отчаяния, взорвался ледяной волной стыда и осознания. Теодор отпрянул так резко, что ударился спиной о противоположную стену. Килианна, всё ещё опираясь на стену, машинальным жестом провела тыльной стороной ладони по губам.

— Я... — начал молодой человек, его глаза замигали. — Простите, я... следующий этаж.

Теодор почувствовал, как ледяная волна паники сменяется адреналиновым всплеском притворства. Его спина выпрямилась, плечи расправились. Он шагнул вперед, перекрывая Килианну от взгляда ошеломленного клерка, и его голос прозвучал громче и увереннее, чем он сам ожидал, с хорошо сыгранным раздражением.

– Не извиняйтесь, — отрезал он, и его тон заставил молодого человека замереть на месте. — И да, на случай, если вам интересно, это моя жена. Все абсолютно легально. Или в Министерстве теперь запрещают супругам... пересекаться в лифтах?

– Конечно, сэр... прошу прощения, я... я пожалуй, подожду другой лифт! — выпалил он и, развернувшись, чуть не побежал прочь по коридору.

Двери лифта с почти разочарованным скрипом сомкнулись, снова оставив их в гулкой тишине. Секунду, которая показалась вечностью, они стояли, не глядя друг на друга. Воздух был густым и тягучим, наполненным эхом только что отыгранного спектакля и тем, что за ним стояло.

– Мне не стоило этого делать, – тихо сказал Теодор, глядя на свои руки – руки Боде. – Я... мне нужно было убедиться, что ты настоящая.

Килианна медленно повернула голову в его сторону. Её взгляд был странным – не злым, не испуганным, а каким-то отстраненно-аналитическим.

– Убедился? – её голос был ровным, без единой нотки упрека, и от этого становилось только хуже.

Он не успел ответить. Лифт остановился, и двери открылись, открывая вид на мрачноватый этаж Отдела Тайн. Килианна шагнула из лифта первой, её плечи расправились, а взгляд снова стал отрешенным и сосредоточенным – взглядом Алисии, сотрудницы отдела, погруженной в рутину.

Они прошли несколько метров по мрачному коридору, где единственным источником света были шаровые магические светильники, мерцавшие в нишах, прежде чем Теодор нашёл в себе силы нарушить тягостное молчание.

– Что ты вообще делала в том лифте? На верхних этажах? – спросил он, и его голос всё ещё звучал немного сдавленно. Он старался, чтобы это прозвучало как деловой вопрос, а не как попытка оправдаться.

Килианна, не замедляя шага, бросила на него короткий взгляд.

– Создавала видимость работы сотрудника Отдела Тайн, – сухо ответила она. – Артефакт же у тебя?

Он кивнул, засунув руку во внутренний карман пиджака Боде. Его пальцы нащупали гладкую, прохладную поверхность.

– Да, вот, – он вытащил небольшой прозрачный шар, похожий на хрустальный, но сделанный из какого-то более прочного материала. Внутри, словно в ловушке, неподвижно висел крошечный золотой ключик. — Его бы установить на какую-нибудь дверь внутри кабинета... или что-то вроде того, чтобы он слился с окружающей обстановкой.

Килианна взяла шар, внимательно изучила его. Затем её губы тронула едва заметная улыбка.

— Есть тут один кабинет, — сказала она, возвращая ему артефакт. — В соседнем крыле. Там складывают всякий хлам – слабые защитные артефакты, ожидающие разбора или утилизации, и там есть дверь. Я не знаю, куда она ведет, вероятно, в кладовку или в старую вентиляционную шахту, но это и не важно.

По пути им встречались двери, но уже не такие безликие, как в главном коридоре.

Зал Ума. Дверь из темного полированного ореха. Из-за неё доносился едва уловимый, непрерывный гул, словно там одновременно тихо работали сотни механизмов или шептались тысячи голосов.

Зал Смерти. Простая дверь из черного базальта, холодная на вид. Возле неё воздух стынул, и светильники горели тусклее. Килианна, проходя, невольно ускорила шаг.

И вот её взгляд, скользивший по стенам, зацепился за третью дверь. Она была из светлого дерева, вишни или яблони, и казалась теплее остальных. На табличке, в простой лаконичной рамке, было выгравировано: Зал Любви.

Килианна сглотнула. Непроизвольно. Горло внезапно пересохло и её шаг на миг замедлился, а взгляд, будто против её воли, прилип к щели под дверью. Оттуда не доносилось звуков, но, казалось, исходило слабое, теплое сияние, и воздух пах подслащенными специями и увядающими розами. В памяти всплыл обрывок из учебника, что она читала ещё на пятом курсе: «...помещения в Отделе Тайн носят концептуальный характер и являются физическими проекциями абстрактных сил...»

Вспомнилось и другое. Как она, студентка с горящими глазами, мечтала здесь работать. Эта мысль шевельнулась где-то на дне сознания, тихая и почти забытая. Что-то в ней, в этой тишине, полной скрытого знания, всё же откликалось. Жажда понять то, что было скрыто, изучить то, что было важно людям — их страхи, желания, саму ткань реальности. Теперь она стояла здесь по совсем другим причинам, и ирония ситуации оставляла во рту горький привкус.

Она ощутила на себе взгляд Теодора. Он тоже приостановился и его глаза перебежали с таблички на её профиль, но Килианна резко отвела глаза, стиснула зубы и заставила ноги двигаться дальше. Она не посмотрела на Теодора, не дала ему возможности прочитать что-либо ещё на лице Алисии. Она просто пошла, и через мгновение его шаги отозвались эхом за её спиной.

Еще пара поворотов, и они достигли цели.

— Здесь, — сказала она, останавливаясь перед непримечательной дверью без таблички. В отличие от других, она казалась старой, деревянной, с потёртой краской. — Кабинет для временного хранения. Я заглядывала сюда, когда искала... ориентиры.

Теодор кивнул, оглядевшись по сторонам. Коридор был пуст. Он приложил ухо к двери — тишина. Затем достал палочку и шепотом произнес: «Алохомора». Замок щёлкнул с тихим, малозаметным скрипом.

Внутри было тёмно и тесно. Слабый свет из коридора выхватил груды коробок, покрытые пылью магические приборы с потухшими циферблатами, стопки ветхих бумаг на полках. В глубине, как и говорила Килианна, была ещё одна дверь — узкая, деревянная, без ручки, словно вмурованная в стену.

— Идеально, — пробормотал Теодор, протискиваясь между грудой старых мантий и сломанным глобусом, показывавшим созвездия пятнадцатого века.

Теодор, протиснувшись к глухой двери, вынул из кармана хрустальный шар и, не глядя на Килианну, протянул его через узкий проход между коробками.

— Бери. У тебя всегда получалось аккуратнее с такими тонкими вещами, — его голос прозвучал глухо, лишённый всякой интонации, кроме деловой необходимости.

Килианна молча приняла шар. Их пальцы — пальцы Алисии и Боде — не соприкоснулись. Она развернулась к стене, отгородившись от него спиной и склоненной головой, будто изучая поверхность дерева. Ей нужно было сосредоточиться на схеме ритуала, но мысли путались, навязчиво возвращаясь к грубому прикосновению в лифте, к его губам, к его оправданию.

Она почувствовала, как он отступил на шаг, уступая ей пространство в тесной каморке, и этот жест, обычно естественный, сейчас казался подчеркнуто-осторожным, словно он боялся случайного касания.

Она закрыла глаза на секунду, отсекая всё лишнее.

— Signa aperta, ostium clausum... — её голос, голос Алисии, зазвучал низко и монотонно, лишенный привычных оттенков.

Она работала на автомате, полагаясь на мышечную память и выученные формулы, в то время как часть сознания оставалась болезненно заострена на присутствии Теодора за её спиной. Она чувствовала его взгляд, тяжелый и неотступный, будто физически ощущаемый между лопатками. Смотрел ли он на её руки, выполняющие ритуал? Или на затылок Алисии, за которым ему мерещились её собственные, спутанные от напряжения мысли?

— ...haec ianua fiat speculum, via, et ostium... — продолжила она, и кончик палочки выпустил тонкую нить серебристого света. Нить поползла к двери, ощупывая поверхность, ища слабые места, стыки между досками, микроскопические щели. Найдя их, она стала вплетаться в дерево, как корень в землю.

Последняя фаза ритуала требовала полной концентрации. Килианна сжала губы, отсекая все лишнее. Её мир сузился до сияющего шара, до сети света, до древних слов, слетавших с её гул. Шар начал медленно вращаться, его прозрачная глубина замутилась, и золотой ключик внутри забился, как пойманная мушка. Шар стал неподвижным, матовым, превратившись в безобидный предмет, похожий на старую ручку от шкафа или сломанную дверную рукоять. Теперь он был частью двери.

Килианна опустила руки. Внезапная слабость от напряжения охватила её и она постояла так секунду, глядя на свою работу, затем сделала шаг назад, натыкаясь на край какого-то ящика.

— Готово, — выдохнула она.

Она наконец обернулась. Теодор стоял в двух шагах, прислонившись к груде фолиантов. Его взгляд, остекленевший и уставший, скользнул по её лицу, по двери, и снова уперся в пыльный пол где-то у её ног. Он не смотрел ей в глаза, и она не искала его взгляда.

— Отлично, — наконец сказал он, отталкиваясь от полок, и его голос показался хриплым от долгого молчания. Он помедлил, его взгляд снова прилип к артефакту, теперь слившемуся с древесиной. — На самом деле... теперь через эту дверь можно будет не только впускать. Теоретически, через неё же можно и выйти. Это самый быстрый вариант и нам не пришлось бы идти через главный зал.

Килианна медленно перевела на него взгляд. Её лицо, всё ещё лицо Алисии, ничего не выражало, но в глазах, чужих и тёмных, вспыхнула искорка сопротивления.

— Ты же знаешь, куда она ведёт, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, но без обычной твёрдости. Это был скорее вопрос, чем утверждение. — В Малфой мэнор.

Теодор кивнул, сначала уверенно. Да, он знал. Это был бы быстрый и логичный путь, но его взгляд задержался на ней, точнее на том, как её плечи под блузкой Алисии слегка напряглись, как пальцы бессознательно сжались.

Он проглотил следующую фразу, которая уже вертелась на языке, о том, что это самый разумный выход. Вместо этого он резко выдохнул, и его собственные плечи под пиджаком Боде опустились, будто с них сняли груз.

— Ладно. Неважно, — отрезал он, слишком быстро, почти грубо. — Пойдём через главный зал, как и планировали.

Он не стал ждать её ответа, не стал смотреть, чтобы увидеть, было ли в её глазах облегчение. Он просто развернулся и протиснулся к выходу первым, держась так, чтобы не задеть её, как будто пространство вокруг него было заряжено статическим электричеством. Килианна последовала за ним, бросая последний взгляд на дверь-ловушку.

Теперь нужно было уходить, раствориться, пока не закончилось действие зелья и не начались настоящие проблемы, но эта короткая, оборванная дискуссия добавила в тишину между ними новый, ещё более горький привкус невысказанного прошлого.

Они вышли в коридор, и Теодор так же молча запер дверь кабинета. Звук щелчка замка прозвучал невыносимо громко. Они пошли обратно тем же маршрутом, и снова мимо них проплыли двери Залов — Ума, Смерти, и вот снова та, из светлого дерева. Килианна на этот раз смотрела прямо перед собой, но периферией зрения улавливала теплое свечение из-под порога. Она ускорила шаг.

Теодор, обычно предпочитавший молчание любой пустой болтовне, внезапно нарушил его.

— У тебя правда хорошо получается, — произнес он, глядя прямо перед собой на чёрный камень стен. — Многослойные ритуалы. Все эти тонкие настройки.

Килианна шла, не поворачивая головы.

— Спасибо, — её ответ был коротким. Затем, после паузы, она добавила, всё так же глядя вперед: — Но ты тоже в этом неплох.

— Да, — выдохнул он. — Но сейчас... сейчас я себе не очень доверяю.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначные. «Не доверяю» в ритуалах? В контроле? В том, чтобы не наброситься на тебя снова в лифте, движимый паникой и отчаянием?

Она не ответила. Они дошли до лифта, и Килианна нажала кнопку. Двери раздвинулись с привычным шипением, и они вошли, снова оказавшись в тесной кабине. Молчание в лифте было густым и вязким, как смола. Зеркальные стены множили отражения Боде и Алисии, создавая иллюзию целой толпы неловко молчащих людей.

Внезапно знакомый зуд пробежал у Килианны по позвоночнику, разливаясь под кожей лица. Она вздрогнула и непроизвольно поднесла руку к щеке. В зеркале отражение Алисии дрогнуло и черты поплыли, как изображение на поверхности воды, в которую бросили камень. Прямые тёмные волосы стали светлеть и укорачиваться, принимая привычный ей каскад русых прядей. Скулы, мягкие и низкие, заострились, снова став высокими и резкими. Одновременно с этим ткань блузки Алисии, сидевшая по фигуре, вдруг стала мешковатой на груди и тугой на плечах.

Рядом с ней Теодор подавился воздухом, судорожно кашлянув. Его плечи, бывшие такими широкими в облике Боде, сжались, стали уже и угловатее. Лицо в зеркале теряло округлость и добродушную вялость Боде, обнажая острые скулы, жёсткую линию рта, которая теперь была слегка приоткрыта от болезненного ощущения превращения. Его собственные, более тёмные и непокорные волнистые волосы пробивались сквозь аккуратную причёску Боде.

Это было отвратительно и вместе с тем невероятно облегчающе. Чужая плоть слазила с них, как грязная, потная одежда. Килианна сделала шаг, чтобы удержать равновесие, и почувствовала, как чужие туфли стали вдруг невыносимо тесными. Она скинула их одним движением, упершись босыми ногами в холодный пол лифта, ощущая приятную твёрдость и реальность этого жеста. Она снова была в своём теле.

Она рискнула взглянуть на Теодора. Настоящего Теодора. Он стоял, согнувшись, упираясь руками в колени, встряхивая головой, словно пёс, вылезший из воды. Его собственные пальцы, длинные и нервные, сжимали материал брюк Боде, которые теперь болтались на нём, как на вешалке. Он медленно выпрямился, и их взгляды встретились.

Они смотрели друг на друга, на свои настоящие лица, в которых читалось одинаковое потрясение и смутная, невысказанная тревога. Казалось, они оба на секунду задержали дыхание, пытаясь прочесть в глазах другого что-то помимо усталости и шока.

Но времени на это не было.

С мягким шипящим звуком двери лифта раздвинулись, открывая вид на оживлёный главный хзал Министерства. Золотой свет, гул голосов, мелькание мантий — реальность ворвалась внутрь, жёсткая и безжалостная. Их костюмы: пиджак Боде, болтающийся на Теодоре, как на пугале, и блузка Алисии, неестественно перекошенная на Килианне, мгновенно превратились из просто неудобных в вопиюще подозрительные.

— Двигайся, — прошипел Теодор. Он не стал ждать. Его пальцы — его длинные, цепкие пальцы — обхватили запястье Килианны выше кости, там, где её собственная кожа была тонкой и чувствительной под рукавом чужой блузки.

Он потянул, и она, спотыкаясь на босых ногах по холодному мрамору, побежала за ним. Они влетели в поток чиновников, пробиваясь сквозь него. Выражения лиц вокруг мелькали, как в калейдоскопе: недоумение, лёгкое презрение, полное равнодушие. Кто-то фыркнул. Кто-то отошёл в сторону, давая дорогу этим явно не в себе людям.

— Простите, срочное донесение в Отдел Магических Катастроф! — рявкнул Теодор на пути, не замедляя шага, и эта наглая ложь на секунду заставила пару клерков посторониться.

Используя эту долю секунды всеобщего замешательства, Килианна, почти не сбавляя бега, рванула руку на себя, высвобождая запястье из его хватки. Её пальцы метнулись к складкам юбки, выхватывая палочку, и описали в воздухе короткую, резкую дугу. Позади них воздух дрогнул и выплеснул двух полупрозрачных двойников. Фантомы, точные, но размытые копии их самих, рванули в противоположную сторону, вглубь Министерства. Их было видно всего три шага, прежде чем они растаяли, как дым, но этого хватило. Полдюжины пар глаз рефлекторно рванулись следом за внезапным движением и шумом, отворачиваясь от двух реальных беглецов в мешковатой одежде.

Вскоре показался ряд зеленых языков пламени, мерцающих в мраморных порталах. Теодор, не раздумывая, выбрал один из самых дальних, куда очередь была меньше. Он втянул её за собой, в узкое пространство перед холодным камином.

Адрес, который она выкрикнула в зелёное пламя, был смазан, проглочен паникой, но магия сети летучего пороха сработала. Мир сжался в тугую, выворачивающую наизнанку трубку, вырвав их из шумного зала и выплюнув в промозглый лондонский переулок. Они грубо материализовались, спотыкаясь на брусчатку. Вокруг пахло дождём, который лил как из ведра, мокрым асфальтом и помоями, где-то вдалеке гудели машины, но здесь, в этой секунде, они были уязвимы как никогда. Двое в чужой, нелепой одежде посреди города.

— Нельзя здесь, — выдохнул Теодор. Он снова схватил её, но уже не за запястье, а за предплечье, сильнее, чем требовалось. Его пальцы впились в её плоть сквозь тонкую ткань блузки Алисии. — Твой дом. Сейчас.

Он не стал ждать подтверждения. Его вторая рука уже нащупала свою палочку в скрытом кармане. Он не отпускал её, как будто боялся, что если разомкнет хватку, она передумает. Взгляд его метнулся по переулку, оценивая угрозы, и в тот же миг пространство снова схватило их в тиски.

На этот раз трансгрессия была короче, яростнее. Не плавный полёт по сети, а резкий, болезненный рывок. Их вывернуло в знакомой гостиной Килианны с таким импульсом, что они не успели даже поставить ноги. Теодор, тащивший её за собой, не успел сгруппироваться. Они рухнули, но в последний момент он успел подставить ладонь под её голову, смягчив падение на ковёр.

На несколько секунд воцарилась полная, давящая тишина, нарушаемая только их тяжёлым, сбившимся дыханием. Теодор лежал на ней, опираясь на локоть второй руки.

Они смотрели друг на друга. Просто смотрели.

Её взгляд скользил по его лицу, по-настоящему его лицу, впервые за много часов. Она видела каждую знакомую черту: резкую линию бровей, тень от длинных ресниц под глазами, капельку влаги на виске. Она видела, как его зрачки расширены от адреналина, как грудная клетка резко поднимается и опускается под намокшей тканью рубашки.

Он смотрел на неё с той же интенсивностью, будто проверяя, не мираж ли это. Его взгляд бежал по её мокрым от дождя волосам, растрепанным на его собственной руке, по высоким скулам, которые снова были её скулами, по чуть приоткрытым от нехватки воздуха губам. Он видел в её глазах отражение той же дикой усталости, того же немого вопроса, что бушевал и в нём.

Пространство вокруг сузилось до размера этого ковра, до расстояния между их лицами, до точки соприкосновения их тел. Весь кошмарный день, все маски, все чужие прикосновения и невысказанные слова — всё это повисло в тихом воздухе гостиной, требуя разрядки, а они просто смотрели, как будто не виделись десять лет или виделись вообще впервые.

Её взгляд, всё ещё затуманенный адреналином и этой внезапной, оглушительной близостью, упал на его губы. На его настоящие губы. Память услужливо подсунула вспышку: его рот, прижатый к её рту в лифте, но тогда это были чужие губы, а за ними — отчаяние. Сейчас губы были его и отчаяние, казалось, тоже было его.

Её шея напряглась, плечи приподнялись, и её губы, всё ещё чуть приоткрытые от тяжелого дыхания, потянулись к его губам, чтобы стереть остатки чужого прикосновения, но он уклонился.

Его голова дернулась вниз, и вместо того чтобы встретить её губы, его лоб с силой упёрся ей в грудную клетку, чуть ниже ключицы. Дыхание Теодора, горячее и прерывистое, обожгло кожу на её шее через тонкую ткань блузки. Его голос, глухой и сдавленный, донесся снизу, будто из самой груди:

— Не делай этого... со мной, Килианна. Не надо.

Она замерла, её собственное тело окаменело от неожиданности. Волна жгучего стыда и глупой, детской обиды ударила ей в лицо. Она резко приподнялась на локтях, вырываясь из его полусогревающего объятия, чувствуя, как вся её кожа горит.

— То есть... — её голос прозвучал выше, чем она хотела. — После того как ты...

— Не в этом дело, — перебил он, не поднимая головы. Его слова были обрывистыми, словно он с трудом вытаскивал их из себя. — Я не могу себе нельзя позволить сейчас. Сейчас не время, правда, пойми.

Он замолчал, и она почувствовала, как его тело, всё ещё прижатое к ней, вздрогнуло от глубокого, почти судорожного вдоха. Его нос, его губы прижались к тому месту, где начинался вырез блузки, к обнаженному участку кожи над грудью. Он втянул воздух, долго, с каким-то отчаянием, будто пытался утолить жажду.

— На меня... слишком много всего навалилось, — прошептал он, и его голос теперь звучал устало и смиренно. — Слишком. Если я трону тебя сейчас... я не соберу себя обратно. Не сегодня.

Она не ответила. Вместо этого её тело напряглось под ним, и она с силой попыталась приподняться, чтобы сбросить его вес. Движение было резким, полным той самой ущемлённой гордости, что клокотала у неё внутри.

Теодор не сопротивлялся. Он откатился в сторону, сев на пол рядом, и его взгляд наконец встретился с её. На секунду ему показалось, что в её глазах, ещё блестящих от возмущения, промелькнуло что-то вроде понимания, но тут же её зрачки сузились, а губы сжались в тонкую, обиженную линию. Она отвернулась, собираясь подняться на ноги. Он поймал её за руку и его пальцы обхватили её запястье, но теперь это было не хваткой бегства, а просьбой остаться.

— Прости, — выдохнул он, и это слово прозвучало хрипло и искренне. — Я повёл себя как последний ублюдок. И в лифте, и... сейчас. Вернись ко мне, Килианна. Не уходи.

Он провёл свободной рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с себя не только усталость, но и весь этот день.

— Мне нужно держать голову холодной, понимаешь? — его голос стал тише, но от этого не менее напряжённым. — На меня... чёрт, на меня всё это давит. Дела отца. Сети, которые он сплел и в которые теперь вляпался я. Я ночами не сплю, пытаюсь всё это распутать, уладить, чтобы хоть что-то не рухнуло.

Он смотрел на неё, и в его глазах читалась не просто усталость, а измождение, дошедшее до самой глубины.

— Я беру на себя те части заданий, которые могу сделать один. Всё узнаю сам, подставляюсь сам, рискую только чтобы у тебя было... время. Чтобы ты не лезла в каждую авантюру сломя голову. Чтобы ты могла делать то, зачем пришла сюда. Не просто исполнять приказы, а использовать это в свою выгоду...и я постоянно думаю об этом всём... — он запнулся, подбирая слова, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, жгучая боль. — А как я должен чувствовать себя? Как я должен себя чувствовать, когда девушка, которую я так пытался отгородить от всего этого дерьма, в итоге оказалась в самом его эпицентре? Вступила в ряды Пожирателей, и сделала это по своей воле.

Последние слова повисли в воздухе, острые и безжалостные. Он всё ещё держал её за руку, но теперь его хватка была не цепкой, а почти бессильной.

— Я чувствую вину за это каждый день, — прошептал он. — Как будто я недостаточно сильно тебя удержал или недостаточно объяснил, а может не смог дать другой выход, но с другой стороны... — его голос сорвался. — Я дико злюсь на тебя. За то, что ты вообще сюда пошла. За то, что ты здесь, рядом со мной, в этой трясине, и я ничего не могу с этим поделать, потому что ты не позволишь. И потому что я... тоже не могу просто проигнорировать это.

Он отпустил её руку, как будто она обожгла его. Его собственная рука беспомощно упала на колено. Он сидел, сгорбившись, не в силах больше смотреть на неё, целиком и полностью раздавленный тяжестью того, что на него свалилось, и того, что он только что выложил перед ней.

— Вот и весь ответ, — пробормотал. — Не время. Не потому что не хочу, а потому что не могу позволить себе развалиться.

Килианна не встала. Она так и осталась сидеть на полу, откинувшись на руки позади себя, и смотрела на него, но теперь её взгляд был не обиженным, а каким-то пронзительно-ясным.

— Думаешь, я не разваливаюсь также, как и ты? — её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Думаешь мне приятно вот в этом всём находиться? Постоянно от чего-то бежать? Постоянно рыться в архивах, выискивая обрывки информации о родителях? Жить с мыслью, о том, что единственный человек, который у меня остался, видит сейчас во мне лишь напоминание о собственной неудаче? Я даже с Селин не могу поговорить, с тех самых пор, как всё началось. А хочешь, расскажу, как это — в полном одиночестве переживать нанесение Тёмной метки? Как тело горит изнутри, а в голове...

— Почему ты не пришла ко мне в ту ночь? В ту ночь, когда ты дала ему клятву в своей верности и решила стать Пожирателем смерти?

Теодор перебил её. Его голос прозвучал не громко, а как-то сдавленно, будто этот вопрос душил его изнутри всё это время.

Килианна замолчала, её слова застряли в горле. Она отвела взгляд.

— Я не хотела... обращаться к тебе за помощью, — пробормотала она, и это прозвучало глупо даже в её собственных ушах.

— За помощью? — Теодор резко рванулся вперёд, снова схватив её за руки, но теперь его пальцы не сжимали, а будто впивались, пытаясь достучаться. — Килианна, ты же могла прийти! Ты же могла мне всё рассказать! Ты же прекрасно об этом знаешь!

В его голосе прорвалось отчаяние, которое было гораздо страшнее злости. Он не просто спрашивал. Он обвинял её в том, что она лишила его права быть рядом в тот страшный момент. Лишила его возможности хоть как-то разделить эту боль или защитить её.

— Вместо этого ты отгородилась, — продолжил он. — Ты решила, что должна пройти через это в одиночку. И это... это хуже всего.

Он отпустил одну её руку и резким, почти грубым движением оттянул рукав её блузки, обнажив предплечье. Там, на бледной коже, тёмным клеймом горела метка Пожирателя Смерти, на которую он впервые осмелился посмотреть и увидеть её именно на Килианне. Следуя какому-то невыносимому импульсу, он медленно, почти неверяще, провёл подушечкой большого пальца по краю клейма. Кожа под ним была такой же гладкой, чуть прохладной. Никаких шрамов, кроме самого изображения. Идеальная, страшная работа тёмной магии.

Он поднял взгляд на неё, ища — что? Объяснения? Извинения? Следы той боли, о которой она только что говорила? В её голубых глазах, смотревших на него с той же пронзительной, он не нашёл ни того, ни другого.

— Ладно. Похуй, — выдохнул он хрипло, и в этих двух словах сдались все его барьеры, вся вымученная холодная рассудительность. Прежде чем она успела что-то понять его губы грубо нашли её. Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, что было в лифте. Тот был отчаянной попыткой убедиться в реальности. Этот был взрывом. Грубым, голодным, лишённым всякой нежности.

Его руки, ещё секунду назад дрожащие от бессилия, теперь действовали с резкой, почти безжалостной целеустремленностью. Пальцы вцепились в ткань блузки Алисии у её плеча и резко рванули на себя, и раздался неприличный, громкий звук рвущейся ткани. Блузка сползла с одного плеча, обнажая кожу и тонкий ремешок её бюстгальтера.

— Теодор, это... это всё не очень здорóво... — успела прошептать она между его поцелуями, которые перемещались с её губ на щёку, на обнаженное плечо, оставляя влажные, горячие следы. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его лицо обратно к своим губам, когда он пытался переместиться ниже.

— Договорим потом, — пробормотал он, его руки уже расстегивали пуговицы на её юбке. Движения были торопливыми, лишенными всякой элегантности. — Нам надо... когда-нибудь... чёрт... заняться этим на радостной ноте.

Он стащил с неё порванную блузку и отбросил её в сторону. Его собственная рубашка полетела следом после нескольких резких рывков. Кожа к коже. Дождь, пот, дрожь от холода и адреналина смешались в одно целое. Они не добрались до спальни, а остались на полу, на этом самом ковре, где упали, потому что ни у одного из них не было ни секунды терпения, чтобы дойти.

Его губы оторвались от её кожи только для того, чтобы пробормотать, задыхаясь: «Мы... ах... мы обязательно... как-нибудь...» — но фраза потерялась, когда он снова захватил её рот своим, а его руки скользнули под её спину, расстегивая застёжку. Килианна выгнулась, помогая ему, её пальцы впились в его плечи, оставляя красные полосы. Её руки снимали пряжку его ремня и толкали вниз неудобные брюки Боде, которые всё ещё болтались на нём.

Он пригвоздил её к полу всем весом своего тела, его колено, осторожное и настойчивое, раздвинуло её бёдра. Его ладонь грубо скользнула по её животу, под нижнее бельё, впиваясь пальцами в плоть ягодицы, прижимая её к себе так, что между ними не оставалось и сантиметра. Каждое движение, каждый жест говорили о яростном, почти болезненном желании.

Килианна выгнулась, её ноги инстинктивно обвили его бёдра, цепляясь, чтобы удержаться в нахлынувшем хаосе. Всё в них кричало о неизбежности, о том, что ещё миг, и он войдёт в неё, грубо и глубоко, пытаясь через это физическое соединение выжечь дотла всю накопившуюся боль.

Одной рукой он прижал её запястье к полу над головой, фиксируя в этом подчинении. Его губы, найдя её шею, слегка сжали кожу у ключицы острым прикусом зубов.

— Нет, — вырвался у неё прерывистый шёпот. — Не оставляй засос.

Но он не отстранился. Его губы снова прижались к тому же месту, уже без укуса, но с таким сосредоточенным, давящим жаром, что она безошибочно поняла — отметина останется. Это будет не синяк, а лишь красное, жгучее пятно, знак, проигнорировавший её просьбу не как акт победы, а как отчаянную необходимость оставить хоть какое-то доказательство случившегося.

Его свободная рука обвила её горло властным кольцом, заставляя её чувствовать каждый вдох и биение пульса под пальцами. Воздух в комнате стал густым от их прерывистых стонов, смешавшихся в один низкий, непрерывный гул, в котором уже не было различить, где заканчивается боль и начинается нечто иное, столь же острое и всепоглощающее.

И тут он внезапно замер. Всё его тело напряглось, стало каменным. Глубокий вздох вырвался из его груди прямо в её шею, в то самое место, где уже цвело красное пятно. Он резко оторвался, откатился в сторону, сел, сгорбившись, и провёл рукой по лицу.

— Чёрт, — прохрипел он. — Чёрт. Не сейчас. Не так.

Он не смотрел на неё, а просто сидел, дыша с трудом, побеждая в себе эту бурю, отказываясь дать ей выход тем единственным способом, который предлагало их взвинченное до предела состояние. Затем Теодор рухнул на спину рядом с ней, и они застыли, беспомощные, слушая, как их сердца колотятся в унисон. Они лежали на спине, плечом к плечу, уставившись в серый потолок.

— Скажи честно, — его голос прозвучал хрипло, нарушая молчание. — Ты этого хотела? Секса? Прямо сейчас.

Килианна не ответила сразу. Её грудь плавно поднималась и опускалась.

— Не знаю, — наконец сказала она, и её слова были такими же тихими, как его. — Вроде бы... да. Кажется, да. А ты?

— Я хотел тебя. Это не всегда одно и то же. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — И ты... ты не хотела секса, Килианна. Ты хотела близости, чтобы кто-то был достаточно близко, чтобы учуять этот запах страха и отчаяния, который от тебя сейчас исходит. Чтобы ты могла перестать на секунду его прятать. Секс был бы просто самым коротким путём. И я... я искал контроля. Над тобой, над ситуацией, над этой яростью внутри.

Она снова замолчала. Так надолго, что он уже подумал, что она не ответит. Что предпочтёт залечь на дно своей гордости, как раненый зверь.

— Наверное... да, — наконец прошептала она.

— Я спросил, потому что если бы ты действительно хотела просто секса... я, наверное, не остановился бы, потому что это легко, а вот это... — он сделал неопределённый жест между ними, — это сложно.

— Ты сам так и не ответил, — сказала Килианна, не меняя положения. — Хотел или нет? Ты говоришь, что я хотела не того. А ты? Ты чего хотел-то в конце концов?

— Ты хочешь честный ответ или удобный? — спросил он, всё ещё глядя в потолок.

— Я уже устала от удобных, Теодор.

— Да, — выдохнул он. — Физически — да, конечно хотел. Мой мозг отключился где-то на третьем рвущемся шве. И это был бы самый простой способ выпустить пар. Самый примитивный. И да, отчасти я злился на тебя, и да, часть меня хотела сделать это грубо, почти что в наказание за то, что ты здесь. За то, что я не смог тебя удержать. За эту чёртову метку на твоей руке, которую я, честно говоря, всё ещё не смог пережить.

Он замолчал, проглотив ком в горле.

— Но это было бы дерьмово для нас обоих, потому что через пять минут после того, как всё кончилось, мы бы лежали здесь и ненавидели друг друга. Ты — потому что почувствовала бы себя использованной, даже если сама рвалась мне навстречу. Я — потому что воспользовался моментом. И это была бы ещё одна вещь, которую нельзя исправить. Ещё один слой дерьма поверх всего остального.

Килианна слушала, не шевелясь. Его слова падали между ними, тяжёлые и некрасивые.

— Значит, ты остановился не потому, что не хотел, — констатировала она.

— Я остановился потому, что не хотел, чтобы это стало ещё одной причиной, по которой нам потом будет трудно смотреть друг другу в глаза, — поправил он. — Потому что секс, когда ты ненавидишь весь мир и самого себя — это не секс. Это акт саморазрушения, а у нас и так, кажется, с этим проблем нет.

— Поэтично.

— Правдиво, — отрезал он.

Он перевернулся на бок, опираясь на локоть, и посмотрел на неё сверху вниз. Его взгляд был усталым, но пронзительным.

— Я хотел тебя. Но не тогда, не так и не из-за этого. Понятно?

Она задержала дыхание, затем медленно кивнула.

— Понятно. Как всегда, очень оптимистично. Ты слишком хорошо научился объяснять, почему всё должно быть плохо. Настолько хорошо, что уже не можешь представить, как может быть иначе.

Она не ждала ответа. Ей даже не нужно было, чтобы он что-то сказал в этот раз.

Потом его губы, будто движимые собственной волей, прикоснулись сначала к её шее, к тому самому жгучему пятну, затем медленно, почти лениво поползли вверх, по линии челюсти, к скуле, к виску, оставляя лёгкие, едва ощутимые поцелуи. Его рука и его пальцы обхватили её запястье. Он поднёс его к своим губам и прикоснулся к тонкой коже на внутренней стороне почти невесомым поцелуем. Этот жест был таким тихим и неожиданным на фоне только что отгремевшей бури, что её сердце на мгновение ёкнуло.

— Мне надо идти, — его голос прозвучал глухо, прямо у её уха.

Килианна не шевельнулась. Её взгляд был устремлён в потолок.

— Да, да, — проговорила она нарочито равнодушно, растягивая слова. — Я знаю.

Он приподнялся на локте, навис над ней, и она увидела, как его брови резко сдвинулись.

— Что это за тон? — спросил он, и в его вопросе прозвучало не раздражение, а скорее

недоумение.

— Сарказм называется, — ответила Килианна, не глядя на него, уставившись куда-то в потолок. — Думала, ты с ним знаком.

Теодор закатил глаза и цокнул языком. Он откатился от неё совсем и сел, спиной к дивану, проводя руками по лицу.

— Куда тебе надо идти? — спросила она уже более спокойно, без прежней язвительности. Она не приподнялась, лишь повернулась на бок, подперев голову рукой. — Я не говорю «останься». Просто спрашиваю.

— Дела. Те самые, от которых я ночами не сплю, помнишь? — он выдохнул. — И... мне нельзя тут долго задерживаться, а то вдруг я сделаю что-то невероятно глупое.

— Например? — тихо спросила Килианна, хотя ответ уже висел в воздухе между ними.

— Например, решу остаться здесь навсегда.

После этих странных, вырвавшихся слов повисла пауза. Теодор перевёл взгляд с её лица на ковёр под ними, будто впервые замечая его фактуру. Он потянулся рукой и провёл ладонью по ворсу, слегка сминая его.

— Красивый ковёр, кстати, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала неуместная в такой момент будничная нота.

Килианна тоже скользнула взглядом по узору под ними, будто переоценивая его в новом свете.

— Да, — согласилась она. — Красивый. Персидский. Родители привезли из Шираза, кажется.

Он кивнул, не глядя на неё, и поднялся с пола. Его движения стали собранными, деловыми. Он подобрал свою рубашку, и прежде чем надеть, на мгновение замер, оценивая её мокрое состояние. Затем его рука привычным движением скользнула к внутреннему карману пиджака Боде, который валялся рядом, и извлекла оттуда свою палочку. Короткий, почти незаметный взмах, и влажная ткань рубашки разом стала сухой и теплой, лишь чуть помятой.

Килианна так и не встала, лишь перевернулась на спину, её голос прозвучал ровно и чётко:

— Я знаю, в чём твоя проблема, Теодор.

Он не остановился, продолжая надевать и застёгивать рубашку, его пальцы работали быстро и привычно.

— Ну что ж, просвети меня, — ответил он.

— Ты боишься счастья...и я сейчас даже не про эту всю ситуацию, а в общем и целом, — сказала она просто, без упрёка. — Боишься быть счастливым, потому что где-то глубоко внутри у тебя сидит непоколебимая уверенность, что счастье — штука временная. Что оно обязательно закончится и закончится громко, болезненно, с разрушением всего, что было построено вокруг него. Возможно, ты даже считаешь, что не заслуживаешь его, поэтому ты заранее отказываешься, строишь стены, прячешься за обязанностями, цинизмом.

Теодор вдруг замолк, его пальцы замерли на последней пуговице. Он медленно поднял на неё настороженный взгляд, как будто она только что повернула к нему грань хрусталя, которую он сам старательно избегал видеть.

Килианна встретила его взгляд и продолжила.

— Счастье делает тебя уязвимым. Ты сам об этом сказал, только другими словами. Оно разрушает твой цинизм, обнажает всё, что ты так тщательно скрываешь. Хотя, если по правде говоря, — она слегка усмехнулась, но в её улыбке не было веселья, — никакой ты не циничный, Теодор. Ты просто очень хорошо научился притворяться, а внутри ты всё тот же идеалист.

Теодор стоял, не двигаясь, её слова висели в воздухе, точные и безжалостные, как хирургический скальпель. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, какой-то отчаянный, саркастический ответ, но слова не вышли. Он просто стоял, глядя на неё, раздетый догола не телом, а этой внезапной, невыносимой правдой, которую она только что бросила ему в лицо.

Килианна выдержала его взгляд несколько долгих секунд, а затем, словно решив, что сказанного достаточно, грациозно и неспешно поднялась с ковра. Она не суетилась, её движения были плавными, почти отрешенными. Подойдя к дивану, она сняла с него мягкий шерстяной плед и накинула на плечи, скрывая под его складками наготу.

Тем временем Теодор, будто вынырнув из оцепенения, резко наклонился, чтобы подобрать свои брюки. Он натянул их, торопливо застегнул ремень, его взгляд всё это время не отрывался от неё. В его глазах уже не было шока, лишь глубокая, сосредоточенная мысль, будто он заново собирал по кусочкам свою защитную маску после того, как она её разбила.

— Я... подумаю об этом, — наконец произнёс он, его голос звучал приглушённо, без прежней резкости. — На досуге.

Килианна лишь слегка повела плечом, закутанным в плед. Она молча повернулась и направилась к входной двери, будто провожая его, хотя он ещё даже не двинулся с места. Теодор поспешил за ней, на ходу натягивая на себя пиджак Боде. В прихожей, в узком пространстве между вешалкой и дверью, он догнал её. Его рука легла ей на плечо, заставив обернуться. Он наклонился и быстро, почти нежно, чмокнул её в щеку, у самого уголка губ. Это было буднично, как прощание после обычного визита.

Но затем, сделав уже полушаг к двери, он внезапно остановился. Его спина напряглась, плечи приподнялись в глубоком, беззвучном вздохе. Он развернулся обратно. В следующее мгновение его руки обхватили её, затянутую в плед, крепко и неожиданно нежно. Он притянул её к себе, почти подняв с пола, его лицо уткнулось в спутанные волосы у виска. Объятие было... тёплым. Беззащитным. Таким, каким обнимают, когда хотят запомнить запах, тепло, сам факт существования другого человека. Она почувствовала, как его тело, ещё секунду назад собранное и деловое, на мгновение полностью обмякло, отдавшись этому простому человеческому жесту.

Он продержал её в объятиях всего несколько секунд, но этих секунд хватило, чтобы стереть всю натянутость последних минут. Потом он так же внезапно отпустил, отступил на шаг, и его лицо снова стало привычно непроницаемым, лишь тень в глазах выдавала что-то неуловимо мягкое.

— До встречи, — проговорил он.

И прежде чем она успела что-то ответить, он уже исчез за дверью, за которой послышался сдавленный звук трансгрессии. Килианна осталась стоять в прихожей, всё ещё ощущая на плечах тепло его рук. Она медленно провела ладонью по тому месту на щеке, куда он только что прижимался губами и, кажется, она уже абсолютно привыкла к тому, как он появлялся и исчезал, оставляя после себя лишь эхо и этот горьковатый привкус недоговорённости.

***

Протокол допроса

Дата: 17 июля 1998 года

Фоули взял свою основную папку, раскрыл её и сделал вид, что изучает новый листок.

— Давайте сменим тему, мисс Плаквуд, — произнёс он, и его голос приобрёл нейтральный тон. — Вернёмся к первоначальной мотивации, которую вы указали. Поиски информации о ваших родителях... и истинных обстоятельствах их смерти. Это было вашей главной целью, так?

Килианна медленно перевела на него взгляд. Она кивнула, коротко и односложно.

— Вы вели эти поиски самостоятельно? На протяжении всего... вашего сотрудничества с определёнными кругами?

— Да, — ответила она. — Постоянно.

— И каких результатов вы добились? — Фоули наклонился вперёд, сложив руки на столе. — Что вам удалось выяснить в министерских архивах? Или, может, через... другие, менее официальные каналы?

— Открытые источники не дали ничего, — наконец сказала она. — Архивы Отдела Тайн, куда мне удалось получить доступ позже... тоже оказались чисты. Там не было ничего, что выходило бы за рамки их рабочих проектов, отчётов о расходе материалов, графиков дежурств.

Фоули внимательно слушал, его пальцы тихо барабанили по столу.

— То есть, все ваши усилия, весь риск... не принесли результата? — спросил он, и в его голосе прозвучало любопытство.

Килианна посмотрела ему прямо в глаза.

— О, нет, детектив. Результат был. Совершенно конкретный, — она сделала паузу, подбирая слова. — Я узнала, чего не было. Я отсеяла ложные пути. А главное... — она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то безжалостное, — я окончательно поняла, у кого эта информация была с самого начала, и где её надо было искать. Я об этом не забывала ни на один день, но всё же я не собиралась просто топить всё Министерство, как корабль с невинными и виноватыми на борту, и называть это местью. Месть — это когда эмоции берут вверх, а у меня был... запрос на справедливость.

Уголок губ Килианны дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом всякой теплоты. Это было выражение холодного, терпеливого расчёта.

— Я ждала, — сказала она просто. — Удобного случая. Нападение на Министерство, например, — продолжила она ровным голосом, — создавало именно такие условия. Всеобщая паника, оцепеневшие от страха сотрудники, системы защиты, перегруженные одновременными вторжениями и попытками отпора. Идеальный момент, чтобы... затеряться в суматохе и попасть туда, куда в обычный день тебя никогда не пустят.