Почти правда

Теодор трансгрессировал не у самых ворот, а подальше, на пустынной дороге за лесом, будто хотел отсрочить момент встречи. Теперь он шёл по гравийной дорожке медленно, намеренно растягивая каждый шаг. Камешки хрустели под подошвами, и этот сухой звук раздражающе подчёркивал гнетущую тишину. В голове он перебирал слова наперёд, но всё звучало либо слишком холодно, либо унизительно жалко.

Он машинально посмотрел на букет в своей руке. С выбором он возился слишком долго: розы показались ему слишком нарочитыми, лилии — надуманно пафосными, гортензии — вычурными, а ромашки — почти издёвкой. Он перебирал десятки других вариантов, но каждый раз находил в них какой-то фальшивый оттенок. Всё время оставалось ощущение, что любое решение будет прочитано неправильно. Но идти без цветов показалось ещё хуже.

Когда впереди показались плакучие ивы, он замедлил шаг почти до остановки. Ветви деревьев касались земли, отделяя поместье от остального мира. Дом возвышался за ними — строгий, с чертами барокко и французского прованса, где каждая деталь была выверена и безупречна.

Он вышел из-под тени ив и оказался перед массивной дверью. Тяжёлая, тёмная, с потемневшими от времени панелями и коваными узорами, она нависала над ним, словно ещё одно испытание. Теодор замялся на секунду, потом поднял руку и несколько раз ударил тяжёлым железным кольцом — дверным молотком, холодным и шершавым на ощупь. Гулкий звук прокатился по пустоте, затихая в глубине дома.

Некоторое время он стоял, вслушиваясь в тишину. Секунды тянулись мучительно медленно. Теодор раздражённо выдохнул, сжал пальцы на стеблях букета так, что один почти хрустнул, и уже хотел постучать снова, когда дверь вдруг приоткрылась.

На пороге показался маленький домашний эльф. Его огромные глаза уставились на Теодора с такой смесью удивления и недоверия, что воздух между ними будто застыл. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, и через секунду дверь захлопнулась прямо перед его лицом, оставив лишь сухой щелчок замка.

Теодор остался один, неловко переминаясь на каменных плитах. Он уставился на собственные ботинки, чувствуя, как абсурдность ситуации только давит сильнее. Мысль, от которой он всё это время отмахивался, прозвучала особенно ясно: может быть, ему вовсе не стоило приходить.

Холодный воздух будто вползал под воротник пальто, и он поймал себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя мальчишкой, застигнутым врасплох. Всё, что казалось продуманным по пути сюда, рассыпалось — слова, жесты, даже его присутствие у этой двери. Он не знал, как его воспримут внутри: как нежеланного гостя, как дерзкого наглеца или как того, кто пришёл слишком поздно. Букет в его руке вдруг показался нелепым, как детская попытка загладить вину или оказать поддержку слишком простым жестом.

Его мысли прервал тихий скрип петель — дверь снова открылась. На этот раз на пороге стояла она.

Килианна.

Она стояла прямо перед ним в голубой шёлковой ткани, то ли лёгкой сорочке, то ли коротком платье. Теодор не успел разобраться и не был уверен, что хочет; достаточно было того, что это выглядело красиво. По её размеренному дыханию он понял: подойти к двери она не спешила, словно вовсе не считала нужным торопиться.

— Килианна, — только и смог произнести он.

На секунду показалось, что она собирается что-то ответить, но вместо этого девушка просто потянулась к двери. Холодное дерево скрипнуло, когда она решительно попыталась захлопнуть её прямо перед ним. Но Теодор успел — выставил ногу, и створка с глухим ударом упёрлась в его ботинок.

Они встретились глазами. Его взгляд стал чуть твёрже, дыхание ровнее, и впервые за всё это время он почувствовал, что держит ситуацию под контролем, пусть и минимально.

— Ты заблокировала все камины для трансгрессии в доме, — сказал он, с оттенком упрёка.

Килианна, чуть надавливая плечом на дверь, ответила безразличным тоном:

— Да. И вижу, что теперь тебе приходится ломиться ко мне через самую обыкновенную дверь.

— Это нечестно.

— Мир вообще редко бывает честным, если ты ещё не заметил.

Теодор резко качнул головой, отгоняя раздражение.

— Я не собираюсь говорить с тобой через щель в двери. Впусти меня.

— А если я не хочу? — отозвалась она.

— Если ты закроешь дверь, я всё равно останусь здесь. Буду стоять, пока ты не решишь снова её открыть.

Килианна чуть склонила голову, всматриваясь в него через щель, проверяя, блефует ли он.

— Как романтично. Превратиться в каменное изваяние на моём пороге.

И тут её взгляд на мгновение соскользнул вниз. Она прищурилась, различив в его руках нечто ярко-жёлтое, выбивающееся из мрачного тона его пальто и серой дорожки за его спиной.

— Подсолнухи? — выдохнула Килианна, не скрывая недоумения.

Теодор чуть выпрямился, будто собравшись, и прокашлялся.

— Ну да. Подсолнухи.

Она моргнула и снова переспросила, теперь тише, с оттенком почти насмешливого неверия:

— Подсолнухи?

— Подсолнухи.

— И ты уверен в своём выборе? — она приподняла бровь, медленно скользнув взглядом от букета к его лицу.

Теодор на этот раз не удостоил её вопрос ответом.

— Так что... ты впустишь меня или мы и дальше будем обсуждать ботанику на пороге?

Дверь всё ещё упиралась в его ботинок, и Килианна не отодвинулась. Она смотрела на него слишком долго, решая, а не впустить ли его только ради того, чтобы потом выгнать ещё болезненнее.

— Ты пришёл... с подсолнухами, — наконец сказала она, голосом, в котором сквозила горечь. — Как трогательно. Что дальше? Ты собираешься рассказать мне, что жизнь продолжается, что всё пройдёт, что боль — это урок?

Теодор вздохнул и чуть сильнее сжал цветы.

— Нет, — коротко сказал он. — Я просто собираюсь войти.

Она прищурилась, уголок губ дёрнулся — то ли от злости, то ли от какой-то горькой усмешки.

— Просто войти? А если я не хочу никого впускать?

— Я уже сказал, что тогда я буду стоять здесь, пока ты не решишь, что пора.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом ив снаружи. Теодор не двинулся. Он смотрел прямо на неё.

— Килианна, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не пришёл рассказывать тебе про жизнь или смерть. Я пришёл, потому что ты осталась одна.

Слова повисли между ними. На миг показалось, что она сейчас захлопнет дверь со всей силы. Но вместо этого Килианна медленно выдохнула, решая что-то внутри себя, и на секунду ослабила давление плечом.

— Подсолнухи, — повторила она уже почти шёпотом, будто само это слово было для неё невыносимо странным.

Килианна отступила назад, освобождая проход. Дверь приоткрылась шире, и холодный воздух прихлынул в тёмный коридор позади неё.

Теодор медленно переступил порог. Тишина внутри дома была вязкой, почти ощутимой на коже. Он сразу понял, почему эльф захлопнул дверь: любое движение в этом доме казалось нарушением покоя.

Килианна повернулась и пошла вглубь коридора. Ни слова, ни жеста — просто шаги по мраморному полу, едва слышный шелест ткани. Он последовал за ней.

Они миновали узкий коридор и вышли в большой зал. Потолок терялся в темноте, высокие окна были задёрнуты тяжёлыми шторами, а пространство перед ними напоминало поле боя разума. Повсюду — стопки бумаг, раскрытые книги с закладками, скомканные черновики, разбросанные по полу.

Но больше всего внимание Теодора привлекали три огромные доски у дальней стены. На них торопливыми штрихами и разными почерками были выведены схемы, имена, перечёркнутые и подчеркнутые слова, магические символы, стрелки, соединяющие одно с другим.

Килианна, заметив его взгляд, резко взмахнула палочкой. В тот же миг тяжёлые тёмные полотнища упали сверху, скрывая все три доски.

— Я привыкла, что в этом доме никто не интересуется тем, что я делаю, — произнесла она почти равнодушно.

Теодору хотелось спросить про доски, про хаос на полу, про то, чем она жила все эти дни. Но её тон, её резкий жест с палочкой ясно дали понять: вопросы сейчас будут неуместны.

В этот момент из-за двери вышел тот самый эльф. В руках у него была хрупкая стеклянная ваза. Он тонким голосом робко предложил:

— Мисс, позвольте... поставить цветы...

Килианна обернулась к нему с неожиданной мягкостью, но тон её остался таким же невозмутимым:

— Нет. Я сама.

Эльф опустил глаза и медленно поставил вазу на край стола, почтительно отступая назад, словно признавая, что этот подарок и то, что он символизировал, принадлежит только ей.

Теодор молча протянул ей подсолнухи. Их пальцы слегка соприкоснулись на стеблях, и это едва заметное прикосновение пробежало по нему странной дрожью, внезапно концентрируя все мысли и эмоции в одном точечном ощущении. Он мгновенно сжал кулак, как будто пытаясь вернуть себе контроль.

Килианна, будто не заметив его реакции, просто положила цветы на край стола и взяла ножницы. Её движения были удивительно сосредоточенными. Не торопясь, она подрезала каждый цветок до нужной длины, чуть склонив голову набок, проверяя пропорции. Подсолнухи, крупные и яркие, выглядели почти чужими среди мрачного беспорядка бумаг и книг, но в её руках они казались уместными.

Теодор смотрел, не проронив ни слова, и когда последний стебель скользнул в воду, Килианна тихо сказала, не поднимая взгляда:

— Спасибо за вазу, я отнесу их к себе в спальню.

Эльф кивнул и поспешно исчез в сторону кухни. Она подняла цветы обеими руками, прижимая к груди, и пошла к выходу из зала. Теодор, не раздумывая, двинулся за ней.

Всё это время Теодор с каким-то непрошеным вниманием рассматривал её. Хотя Килианна и выглядела внешне собранной, казалось, что вместе с родителями из неё ушла и сама искра, то внутреннее напряжение, которое прежде делало её взгляд живым и острым. Теперь же она выглядела так, будто весь интерес к чему-либо вне этих стен растворился без следа.

Коридоры встретили их полумраком и тишиной. Но эта тишина была обманчива — шаг за шагом он замечал следы её присутствия в этом доме. На подоконнике — раскрытый пергамент с торопливой записью. На кресле — книга, раскрытая лицом вниз, словно оставленная в спешке. Даже на мраморных плитах пола кое-где лежали листы с чернилами, местами размазанными, как будто кто-то ходил по ним, не заметив.

Дом, некогда строгий и выверенный, теперь казался отражением её мыслей — напряжённых, рваных, захлестнувших её без остатка.

Килианна открыла дверь в свою комнату и, не спеша, переступила порог, осторожно удерживая вазу обеими руками. Она поставила цветы на подоконник, поворачивая её так, чтобы подсолнухи смотрели на свет уходящего вечернего солнца.

— Тебе, наверное, кажется, что это так благородно — явиться сюда, — произнесла она с той самой ровной интонацией, в которой пряталась ирония.

Теодор нахмурился.

— Мне ничего не кажется.

— Правда? — она чуть склонила голову набок, глаза её скользнули по нему снизу вверх, изучающие. — Значит, ты не представлял себе по дороге сюда, как всё это будет выглядеть? Как я открываю дверь, ты протягиваешь цветы, и... что дальше? Я благодарно улыбаюсь и приглашаю тебя присесть?

Теодор сделал шаг ближе, но остановился посреди комнаты, не позволяя себе вторгнуться дальше.

— Я не пришёл ради благородства, — сказал он спокойно.

Она усмехнулась, и наконец обернулась к нему.

— Тогда ради чего, Теодор? Ради того, чтобы облегчить себе совесть? Чтобы убедить себя, что ты хотя бы попробовал?

— Ради тебя.

— Ради меня? — ее голос прозвучал резко, почти сипло. — И что именно, интересно, ты можешь сделать ради меня? Вернешь всё как было? Воскресишь их? Или просто постоишь тут с глупым видом и букетом, играя в благородного рыцаря, который явился спустя две недели? Две недели, Теодор! Где ты был все это время? Какой в этом вообще смысл?

— Никакого, — его голос прозвучал низко и резко, без единой ноты оправдания. — Никакого чертового смысла. Ты абсолютно права.

Он ещё на шаг сократил расстояние между ними, и его глаза, темные и пустые, смотрели на нее.

— Я дерьмо, Килианна. Я появляюсь и исчезаю, когда мне вздумается. И да, я опоздал. Я всегда опаздываю. Я не пришел тебя спасать. Я не пришел, чтобы что-то исправить. Я даже не знаю, как это можно исправить.

Он сделал шаг вперед.

— Я не спаситель. Я даже приличным человеком не всегда получаюсь. Я... — он замешкался, — когда я увидел на собрании Селиван... твою лучшую подругу... в рядах Пожирателей... у меня земля ушла из-под ног, потому что подумал... я был уверен... что следующей выйдешь ты.

— Селин?.. — имя сорвалось с её губ едва слышным, перекошенным шепотом.

Теодор медленно кивнул, его взгляд не отрывался от ее лица.

— Да, — подтвердил он. — И да, именно поэтому я здесь. Потому что видел, как это происходит. Видел, как пустые обещания и месть заливают глаза, пока ты не перестаешь видеть пропасть, в которую идешь.

Он сделал ещё один шаг, уже почти вторгаясь в ее личное пространство, но не прикасаясь к ней.

— Я был на твоём месте, — тихо сказал он, глядя прямо на неё. — Я знаю, каково это, когда каждый день встаёшь и ощущаешь пустоту, в которой всё то, что имело смысл, сгорело дотла. Когда рядом никого, а ты сам себе и утешение, и палач.

— И что же? Ты думаешь, что твой опыт даёт тебе право решать, как я должна себя чувствовать?

Он сделал ещё один шаг вперед, и его голос потерял всю свою привычную твердость, став тихим, почти интимным.

— Нет, — сказал он мягко, и в его глазах читалась не жалость, а глубокое, выстраданное понимание. — Я думаю, что мой опыт... он просто не даёт мне пройти мимо. Потому что я помню тот холод. Помню, как кажется, что лучше уже никогда не будет. И самое страшное — это тишина. Тишина в доме, которая становится громче любого крика. И ты остаёшься с ней один на один, и кажется, что так будет всегда.

Он посмотрел на нее, и казалось, он видит не её стену из гнева и холода, а ту самую маленькую, потерянную девочку, которая прячется за ней.

— И если я могу просто... постоять здесь в этой тишине с тобой, чтобы она не была такой оглушающей... то я это сделаю.

Его голос окончательно сорвался, став шепотом.

— Я просто не мог оставить тебя одну с этим. Вот и весь мой план. Жалкий, да? Но другого у меня нет.

Он замолчал, но через несколько секунд добавил, ещё тише, словно вынужден был выдавить слова сквозь собственное упрямство:

— Я знаю... я пришёл позже, чем должен был. Позже, чем ты заслуживала.

Килианна выслушала его до конца, но в тот момент, когда слова Теодора начали слишком сильно резонировать, внутри словно что-то сжалось. Она сглотнула, почти болезненно, и почувствовала, как предательский ком застрял в горле. В глазах защипало, и, к своему ужасу, она заметила, что мир вокруг чуть расплылся.

— Чёрт, — прошептала она почти беззвучно, быстро заморгала и резко отвернулась, будто от этого движения слёзы могли раствориться в воздухе.

Её щеки вспыхнули злостью, но злость эта была направлена вовсе не на Теодора.

Тот заметил её движение и не дал ей ни секунды, чтобы окончательно спрятаться за привычной бронёй. Он стремительно оказался рядом и заключил её в объятия, и она почувствовала себя пойманной, прижатой к чему-то слишком живому, слишком настойчивому.

Килианна дёрнулась, попыталась вырваться, но он только крепче прижал её к себе.

— Перестань, — тихо сказал он ей в волосы. — Перестань быть такой упрямой. Перестань делать вид, что тебе не больно.

Она вскинула голову, глядя на него снизу вверх, глаза её горели раздражением.

— Упрямой? — она прошипела, в голосе больше боли, чем злости. — Да пошёл ты, Нотт! Мне тошно от всего этого! От тебя, от этой жалости... от себя самой! Думаешь, я нуждаюсь в этом? Думаешь, мне нужна твоя жалкая снисходительность?

Слова срывались с её губ рваными, почти без воздуха:

— Меня тошнит от того, как я себя веду. От того, что я не могу сдержаться. От того, что вообще что-то чувствую.

Она замолчала, будто сама испугалась того, что сказала. Её тело всё ещё напрягалось, но в его руках это напряжение уже теряло силу. Теодор только крепче прижал её к себе, не споря, не оправдываясь, не давая ей спрятать сказанное за новыми колкими словами.

Он не отпускал ее, и его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: Я здесь. Я принимаю. Даже это. Его руки, крепко державшие ее, не были цепкими — они были убежищем. И Килианна, вся ее броня из колкостей и гнева, дала трещину. Не резко, не с грохотом, а тихо, как тает лед под первым весенним солнцем.

Ее сопротивление ослабло. Напряжение спало с плеч, и она позволила голове утонуть в изгибе его шеи, вдохнув его запах — дождь, дорогая шерсть пальто, тонкий шлейф одеколона, в котором слышались тёплые древесные ноты и что-то неуловимо знакомое, что-то, что пахло... домом.

— Мне страшно, — прошептала она в его воротник, и это признание стоило ей большего, чем все сражения, которые она вела последние недели. — Мне так чертовски страшно, Теодор.

Он не ответил. Он просто провел рукой по ее волосам, медленно, успокаивающе, и этот жест был настолько нежным, что у нее снова предательски заслезились глаза.

Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Следы от слёз блестели на щеках, но она уже не пыталась их скрыть. Его большой палец аккуратно провел по мокрой коже, сметая влагу.

— Я знаю, — наконец сказал он, и его голос был низким, вибрирующим где-то в пространстве между ними. — Позволь мне сделать так, чтобы ты хотя бы на мгновение забыла.

Их взгляды встретились и сцепились, и в этом молчаливом диалоге было больше правды, чем во всех их предыдущих словах. Он искал в ее глазах разрешения, вопрос, ответ, хоть что-то.

Теодор медленно, давая ей время отстраниться, наклонился и коснулся её лба губами. Это не был поцелуй страсти, в нём не было ни жадности, ни желания. Потом его губы спустились к ее виску, к скуле, к уголку рта, вытирая следы слез, смывая горечь прикосновениями. Каждое прикосновение было вопросом, и каждое молчание Килианны было ответом — да, продолжай, да, останься.

Когда его губы, наконец, нашли её губы, поцелуй был не жадным и требовательным, а медленным, исследующим, почти робким.

Килианна ответила ему с той же осторожной нежностью, её руки поднялись и запутались в его волосах, притягивая его ближе, глубже в поцелуй, как утопающий хватается за спасительную шлюпку. В этом прикосновении была вся их накопившаяся за месяцы тоска, все невысказанные слова, все моменты, когда они выбирали отдалиться, а не приблизиться.

Он повел её к кровати, не разрывая поцелуя, его шаги были неуверенными, будто он боялся спугнуть хрупкое равновесие, установившееся между ними. По дороге он неловко стянул с себя тяжёлое пальто и, не глядя, уронил его на спинку кресла, словно сбрасывал вместе с ним последний слой защиты. Она шла за ним, позволив ему вести, позволив себе на мгновение перестать контролировать каждый свой шаг.

Он остановился у края кровати, его руки скользнули с ее плеч на талию, и он снова посмотрел на нее, ища малейший признак сомнения в ее глазах. Но видел только доверие, смешанное с той же жаждой близости, что горела и в нем.

— Килианна, — его голос был хриплым шепотом, обжигающим кожу. — Позволь мне быть здесь. Позволь мне... не быть тем, кем я был.

Это было самое прямое признание, на которое он был способен. Просьба о прощении, предложение чего-то нового.

Она в ответ лишь потянула его за собой на прохладное шелковое покрывало, ее пальцы дрожали, расстегивая пуговицы на его рубашке, касаясь обнажающейся кожи, изучая шрамы — и не только физические.

Он отвечал ей той же осторожной, почти благоговейной нежностью, снимая с нее тонкий шелк, обнажая кожу, которую до этого касался только холодный воздух пустого дома.

— Я здесь, — прошептал он, его губы снова нашли ее губы, но теперь в поцелуе появилась новая нота — не терпение, а уверенность. Та самая, с которой он всегда вел себя в мире, но теперь направленная на нее, на то, чтобы дать, а не взять.

Он знал, куда прикоснуться, чтобы вызвать вздох, где задержаться, чтобы вызвать дрожь. Это была не грубая настойчивость, а мастерское владение телом — и ее телом в частности. Он словно читал ее по едва уловимым реакциям: по вздоху, по тому, как напрягались или расслаблялись мышцы под его пальцами.

— Теодор... — ее голос сорвался, когда его губы обжигающе горячим поцелуем коснулись чувствительной кожи на шее, чуть ниже уха.

— Я слушаю, — он отозвался низким голосом, от которого по коже побежали мурашки. Его руки скользнули ниже, обхватив ее бедра, прижимая ее к себе так, чтобы она почувствовала всю силу его желания, уже не скрытого. — Говори. Скажи, что ты хочешь.

— Я... — она захлебнулась, когда его пальцы нашли ту самую точку на внутренней стороне бедра, от которой все внутри сжалось в тугой, сладкий узел ожидания. — Не останавливайся.

Уголок его губ дрогнул в едва уловимой улыбке — не торжествующей, а скорее удовлетворенной.

— Подними бедра, — мягко скомандовал он, и голос его звучал не как приказ, а как ободрение, низкий и бархатный, обещающий поддержку и наслаждение.

Она послушалась, её тело откликалось на его слова с доверчивой податливостью, которую она бы никогда не позволила себе с другими. Одной рукой он помог ей, его пальцы уверенно легли под ее поясницу, приподнимая ее, а другой рукой подложил под нее подушку.

— Так лучше? — он проверил, его глаза ловили каждую микроскопическую перемену в её выражении лица.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово, полностью отдавшись власти момента и его уверенных рук. Его пальцы скользнули между ее ног, найдя ту самую чувствительную, скрытую точку. Килианна ахнула, ее тело выгнулось.

Он не торопился. Он исследовал ее тело с методичной тщательностью, как если бы это был самый сложный и самый важный ритуал в его жизни. Каждый вздох, каждый стон, вырывавшийся из ее губ, был для него инструкцией. Он то замедлялся, доводя до исступления одним лишь легким, едва ощутимым движением, то ускорялся, заставляя ее вскрикивать и впиваться пальцами ему в спину.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он, его губы коснулись ее плеча, оставляя за собой дорожку горячих, влажных поцелуев. — Это от страха? Или от желания?

— От... всего сразу, — выдохнула она, ее голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Он мягко провел большим пальцем по ее клитору, и она вздрогнула, ее бедра непроизвольно подались навстречу.

Его прикосновения разжигали огонь на ее коже, но где-то в глубине сознания рождалась другая, более темная и насущная потребность. Секс казался ей сейчас слишком простым, слишком бытовым актом, неспособным достичь того, что происходило у неё внутри.

Ей было нужно не это.

Не поверхностное соединение тел, а нечто гораздо более интимное и пугающее. Совершенная близость — не в том, чтобы принять его в себя. Она в том, чтобы позволить ему прикоснуться к самой ране. Войти в самую гниющую, незаживающую часть её души. Чтобы его палец был не здесь, а там, внутри той пустоты, что разъедает Килианну изнутри после их смерти.

Его большой палец совершал точные, виртуозные круги по её клитору, а другой рукой он придерживал ее бедро, задавая ритм. Килианна могла только стонать, ее пальцы впились в покрывало.

— Шире, — скомандовал он, и теперь его низкий голос прозвучал уже как приказ.

Она послушно, почти бессознательно, раздвинула бедра еще шире, открываясь ему полностью. Он мягко провел ладонью по внутренней поверхности ее бедра, успокаивающе, и этот контраст между властным тоном и нежным прикосновением заставил ее содрогнуться.

— Спасибо, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Постарайся расслабиться ещё немного, хорошо?

Его пальцы вновь нашли ее перевозбужденный клитор, но теперь движения были иными — нежными, гипнотическими, растягивающими удовольствие, заставляющими каждую клеточку ее тела трепетать в предвкушении.

— Ты вся напряглась, — прошептал он, наклоняясь к ней, его губы коснулись ее виска. — Расслабься. Я никуда не тороплюсь.

Когда он почувствовал, что она более чем готова, что ее тело плавится от желания, он приподнялся над ней, опираясь на локти. Его тёмно-зелёные глаза были серьезны и сосредоточены. Одной рукой он направил свой член к ее входу, уже твердый и напряженный от долгого ожидания.

Он вошел в нее не резко, не одним порывистым движением. Это было медленное, неумолимое погружение, дающее ее телу время принять его, привыкнуть к новому чувству заполненности.

Сначала лишь кончик, упругий и настойчивый, преодолевающий сопротивление, и тихий, сдавленный вздох, вырвавшийся из её груди. Затем, под тяжестью его тела, под тихим, ободряющим шепотом у самого уха, он погружался глубже, миллиметр за миллиметром, раздвигая бархатистые, влажные внутренние складки, пока не уперся в самую ее глубину.

Он замер, дав ей ощутить всю его полноту. Ее тело обхватило его горячим, почти болезненно тесным объятием, и секунду они просто лежали так, дыша в унисон. Дыхание Килианны было прерывистым, губы приоткрыты в беззвучном стоне. В её больших глазах читалось не боль, а шок — шок от этой внезапной близости, от растворения границ, от того, что внутренняя пустота была наконец-то заполнена чем-то настоящим, живым, жарким.

Затем он начал двигаться. Медленно, сначала почти незаметно, просто позволяя ей почувствовать каждое движение внутри себя.

— Чувствуешь? — он спросил, и его голос снова обрел уверенность. — Вот так. Попробуй двигаться мне навстречу, если хочешь.

Сначала ее ответное движение было едва заметным, робким толчком бёдер навстречу его следующему плавному погружению. Но затем, почувствовав одобряющее сжатие его рук на своей талии, она стала смелее. Ее бедра начали встречать его ритмичные толчки, находя свой, интуитивный отклик.

Он не направлял её бедра властно, а лишь мягко подсказывал, его руки лежали на ее талии, чувствуя каждый ее ответный толчок.

И вдруг ей показалось, что в нём слились все самые запретные мысли, которые она когда-либо прятала от самой себя. Он был воплощением её тьмы — того, что она боялась признать, но всегда жаждала испытать: покорность и дерзость, страх и желание, опасность и утешение. Каждый толчок отзывался не только в теле, но и в самых темных уголках сознания, словно он вытаскивал наружу то, что она тщательно хоронила под слоями контроля.

Через несколько мгновений одна его рука медленно скользнула с ее талии вниз, по животу, и легла чуть выше лобковой кости, едва касаясь кожи. Сначала это было просто прикосновение, но затем он начал настойчиво надавливать. Это давление заставило ее глубже ощутить каждый его толчок, делая ощущения более интенсивными.

— Здесь тебе приятно? — он изменил угол, и она вздохнула глубже. — Да?

— Д-да... — выдохнула она, и в ее голосе прозвучало удивление и наслаждение.

Он повторил движение, уже увереннее, но всё так же внимательно следя за ее реакцией. Его толчки, до этого плавные и размеренные, начали набирать силу и скорость. Ритм сменился с медитативного на настойчивый, но оставался выверенным, каждый движок достигая нужной точки, заставляя ее вздрагивать и глубже вжиматься в матрас.

Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, сигнализируя о приближающейся развязке. Но вместо того чтобы ускориться, он сделал обратное — замедлился почти до полной остановки, погрузившись в нее до самого предела и замер там.

— Не так быстро, — прошептал он ей в губы, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. — Мы никуда не торопимся.

Его руки, до этого лежавшие на ее талии, переместились. Одна ладонь уверенно легла под ее поясницу, приподнимая ее таз и меняя угол проникновения так, что она тут же вздохнула глубже от нового, более интенсивного ощущения. Другая рука скользнула между их тел, и его большой палец снова нашел ее клитор, но на этот раз его движения были не круговыми, а быстрыми, легкими и точными вибрациями, прямо по самой чувствительной точке.

Он возобновил движения бедрами, но теперь они были не просто глубокими толчками, а короткими, ритмичными «ввинчивающимися» движениями, которые задевали какую-то особенную точку внутри нее с каждым разом.

— Ты... можешь еще? Или... хочешь чего-то другого?

Килианна, вся во власти нарастающей волны, лишь с трудом смогла выговорить:

— Я... хочу... наверх...

Он замер на мгновение, его глаза расширились от удивления. Уголки его губ дрогнули, и на его обычно серьезном лице появилось выражение легкой, почти мальчишеской игривости.

— Наверх? — переспросил он, и в его голосе прозвучал низкий смешок. — Повтори, а то я, кажется, ослышался.

— Хочу быть сверху, — прошептала она, уже смелее, вкладывая в слова всю свою подавленную потребность вернуть себе хоть крупицу власти. Её пальцы впились в его плечи, не столько в порыве страсти, сколько в попытке обрести опору в этом водовороте ощущений, которые грозили её захлестнуть.

Ухмылка стала шире, в его глазах вспыхнул азарт.

— Ну что ж, — он медленно, почти нехотя, вышел из нее, и она почувствовала внезапную пустоту. — Распоряжайся. Я весь во внимание.

Он перевернулся на спину, устроившись поудобнее, и положил руки за голову, демонстрируя полную готовность подчиниться. Его взгляд был полон вызова и веселья, он буквально приглашал ее действовать, наслаждаясь её смущением и своим внезапным положением подчиненного.

— Ну? — подбодрил он ее, его голос звучал приглушенно и насмешливо. — Ты же хотела. Я в твоем распоряжении. Не заставляй себя ждать.

Килианна, сгорая от смеси стыда и дикого возбуждения, медленно поднялась на колени. В её движениях чувствовалась скованность, будто тело ещё не знало, как себя вести в этой близости. Он помог ей устроиться, его руки уверенно легли на ее талию, направляя и поддерживая.

— Вот так, — прошептал он, когда она оказалась над ним. — Медленно. Контролируй глубину сама. Да, именно так... О, Килианна... — его голос сорвался, когда она полностью приняла его в себя.

Она замерла на мгновение, привыкая к новому ощущению контроля, к тому, что теперь она задает ритм. Его руки лежали на ее бедрах, не направляя, а лишь мягко подсказывая, большие пальцы нежно терли ее косточки.

— Ну же, — он подал бедрами навстречу, едва заметно.

И она начала двигаться. Сначала неуверенно, робко, но с каждым движением обретая все больше уверенности. Он лежал и смотрел на нее снизу вверх, его взгляд был темным, полным обожания и неподдельного восхищения.

Лунный свет, просачивавшийся сквозь щели в шторах, ложился на её тело мягким серебром. В этом свете она казалась сотканной из самой ночи — каждая линия, каждый изгиб были воплощением неистовой грации и силы, скрытой в нежности. Её грудь поднималась и опадала в такт, кожа мерцала лёгким сиянием.

— Килианна... — вырвалось у него, голос сдавленный, полный благоговения.

Он наклонился вперёд, и его губы обхватили один из ее сосков, нежно зажав его между зубами, а язык совершил вокруг него влажный, медленный круг. Она вскрикнула, и ее пальцы впились в его волосы, не пытаясь оттянуть, а, наоборот, прижимая его ближе.

Каждое движение его рта, каждый щипок его пальцев заставлял ее терять остатки контроля, и он лишь поощрял её, прижимая ее к себе, глубже впуская в себя, позволяя ей полностью распоряжаться этим нарастающим, опьяняющим безумием.

Он приподнялся уже полностью, чтобы поймать ее губы в страстном, жадном поцелуе, и в этом движении он вошел в нее еще глубже, заставив ее вскрикнуть ему в рот.

— Я близко, — предупредила она, ее движения стали хаотичными, почти отчаянными.

— Я тоже, — его пальцы вновь нашли ее клитор, чтобы помочь ей.

Их финальный рывок был яростным и синхронным. Она с криком обрушилась в пучину наслаждения, ее тело затрепетало вокруг него в сладких судорогах. Он, сдавленно застонав, последовал за ней, но в самый последний момент, когда уже казалось, что контроль утерян, он резко вышел из нее.

— Теодор?.. — ее голос прозвучал растерянно и разочарованно, она еще была в плену оргазма.

— Тш-ш-ш, — он успокоил ее горячим, влажным поцелуем в губы, пока его рука скользнула между их тел.

И через пару резких, напряженных движений он кончил ей на низ живота влажными всплесками. Его собственное тело содрогнулось в немом крике, и он рухнул возле неё, тяжело дыша.

Они лежали так несколько мгновений, прислушиваясь к бешеному стуку их сердец, постепенно замедляющемуся. Она повернула голову к нему, и он тоже встретил её взгляд. Никаких слов не было — только дыхание, тяжёлое и прерывистое, и эта тишина, в которой их глаза говорили громче любого признания.

Первым зашевелился он.

— Подожди, не двигайся, — его голос был хриплым, но нежным.

Он осторожно приподнялся, потянулся к прикроватной тумбочке, взяв коробку с бумажными салфетками. Его движения были точными, заботливыми. Он аккуратно, почти благоговейно, начал вытирать с ее кожи свои следы.

— Извини, — прошептал он, встречая ее взгляд. — Я не хотел... рисковать.

Он вытер её кожу до конца, потом не спеша отложил салфетки в сторону. Ещё несколько секунд его взгляд оставался сосредоточенным — серьёзным, почти слишком взрослым для их возраста. Но затем в уголках губ мелькнула улыбка.

Он наклонился и легко, едва касаясь, поцеловал её в живот — туда, где только что скользили его руки. Потом чуть выше, к ребрам, ещё выше — к ключице, каждый поцелуй был чуть дольше, чуть теплее.

Килианна фыркнула, но её плечи расслабились, и она позволила ему продолжать. Теодор провёл губами по её подбородку, задержался у щеки, потом щекотно чмокнул её прямо в уголок губ.

— Тебе нравится? — спросил он с откровенной наглостью, хотя в его тоне чувствовалась всё та же осторожность, что и в каждом движении.

— Хватит, — попыталась она сказать строго, но получилось слишком мягко, почти сдавленно.

— Значит, не хватит, — ухмыльнулся он и расцеловал её щёки — одну, вторую, потом кончик носа.

Килианна закатила глаза, но её пальцы всё равно нашли его волосы и задержались там.

— Теодор, — она наконец выдохнула, пытаясь скрыть улыбку.

— Килианна, — отозвался он, снова коснувшись губами её губ — коротко, почти дразняще.

Он задержал дыхание, всмотрелся в неё и почти шёпотом добавил:

— Ты знаешь, сколько насилия понадобилось, чтобы быть таким нежным?

Килианна едва сдержала смешок — если бы она когда-нибудь кому-то рассказала, что Теодор Нотт умеет быть таким, никто бы не поверил. Вечно сдержанный, холодный, он в глазах других оставался воплощением равнодушия. И только сейчас, когда его руки держали её так бережно, а губы умели быть до смешного осторожными, она понимала: его нежность не рождалась из отсутствия жестокости — напротив, она была вызовом всему тому насилию, что пропитало его жизнь, упрямым утверждением, что он всё ещё способен чувствовать иначе.

Он наконец улёгся рядом, позволив себе выдохнуть и утонуть в мягкости простыней. Его ладонь нашла её запястье и сжала слегка, почти лениво, но так, что Килианна ощутила это прикосновение до самых костей. Кудри упали ему на лицо, закрыв часть взгляда.

Она повернула голову к нему и вдруг заметила: его рука, уже привычно тёплая, сейчас лежала на её коже, и с неё никуда не исчезала Тёмная метка. На голой коже она выглядела особенно резкой, словно чужая, не имеющая права быть здесь, рядом с ней.

Килианна чуть прищурилась, взгляд её задержался на узорах, выжигающих его запястье. И, будто между прочим, она произнесла:

— Как дела?

Теодор не сразу ответил. Его глаза скользнули по её лицу, он уловил в её интонации то, что она пыталась замаскировать, — слишком лёгкий вопрос для того, чтобы быть простым. Слишком прозрачный намёк.

Он тихо хмыкнул:

— Дерьмово. А как ещё может быть?

Килианна чуть нахмурилась и подтянула его руку к себе ближе. Она провела пальцами рядом с меткой, не касаясь её напрямую.

— Ты её чувствуешь?

— Всегда, — отозвался он после паузы. — Это не просто клеймо, Килианна. Она скорее работает как печать. В момент, когда её накладывают, она вплетается в твою магическую систему, становится частью того, кто ты есть. — Его голос звучал ровно, но с каким-то усталым оттенком. — Ты можешь пытаться её игнорировать, но она всегда откликнется, если позовут.

Она вскинула взгляд на него, в глазах промелькнуло что-то резкое.

— Чем её наносят?

— Палочкой, — ответил Теодор так, будто каждое слово давалось с усилием. — Но не любой. Только его. Тёмный Лорд сам проводит ритуал. Ни один Пожиратель не может создать или передать метку — это не навык, не заклинание, которое можно выучить. Это... сложная тёмная магия, и она связана с его собственной душой.

— С душой? — переспросила она едва слышно.

— Да, — он отвёл взгляд, словно ему было тяжело об этом говорить. — Потому-то и невозможно избавиться от неё. Метка — это не просто символ. Это... магическая связка. И разорвать её нельзя.

Она замерла, всё ещё держа его руку у себя в ладонях, её взгляд метнулся к метке, а потом снова к нему.

— Теодор, — её голос прозвучал чётко, — ты когда-нибудь задавался вопросом, почему Волдеморт считается бессмертным?

Он чуть дёрнулся, словно не ожидал этого вопроса и того, что она произнесет это имя вслух. На секунду на его лице отразилось сомнение, но он не стал отшучиваться, как и не стал отрицать.

— Да, — выдохнул он негромко. — Задавался. Не мог не задаваться.

— И? — её голос был спокоен.

— Предполагаю, что он использовал ритуал, — сказал он глухо. — Но есть вещи, о которых лучше не думать вслух.

— Но ты думал, — перебила она, не отводя взгляда. — Так?

— Да. Думал.

Теодор явно не хотел продолжать. Его лицо потемнело, и раздражение на миг вспыхнуло в глазах. Он рывком потянул её ближе, заваливая Килианну на себя, так что её бёдра оказались прямо на нём. Его ладони легли на её спину, прижимая плотнее, будто он хотел силой отвлечь её от этих слов.

— Теодор, — она упрямо вскинула подбородок, сидя на нём. — Что именно ты думал? О каком ритуале?

Он медленно провёл рукой вдоль её позвоночника, как будто нарочно тянул время.

Вздохнул, но в голосе его слышалось недовольство:

— Ты не понимаешь, — пробормотал он, глядя вбок. — Мне ненавистен сам этот разговор.

— А мне ненавистно не знать, — отрезала Килианна, наклонившись вперёд так, что её волосы упали на его лицо. — Ну же. Скажи.

Теодор снова посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то почти хищное, но он сдержался.

— Он одержим идеей своей души. Это... это единственное, что для него по-настоящему важно.

Килианна чуть прищурилась, всматриваясь в его глаза, будто вытаскивала слова прямо из него:

— Значит, и ритуал должен быть связан с этим. Так?

— Да, — выдохнул он глухо, сжав её сильнее. — Так.

Он задержал взгляд, будто взвешивал, стоит ли сказать ещё хоть слово, но потом резко мотнул головой:

— Ты опять лезешь туда, куда не надо. Хватит. Задавай мне вопросы полегче. О чём-нибудь другом.

Килианна, почти не думая, выпалила:

— Жопа или сиськи?

Теодор замер:

— Я же сказал — полегче, а не сложнее.

— Ну тогда? — она наклонилась к нему ближе, в её взгляде блеснула издёвка.

— Душа, — усмехнулся он в полушутку.

— Та самая, — мгновенно подхватила она, — на которую Лорд Волдеморт сделал ритуал?

Теодор закатил глаза и, не отвечая, откинул с лица её волосы. Его губы коснулись кожи ниже её шеи, скользнули вниз — он начал расцеловывать её грудь между обрывками их разговора.

Она чуть выгнулась, чувствуя его поцелуи, и всё же, упрямо цепляясь за своё, спросила:

— А что происходит с душой, когда он призывает вас через метку?

Теодор замер. Его губы остановились, дыхание стало ровнее, тяжелее. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде читалась внезапная настороженность.

— Что? — переспросил он глухо.

— Ты сказал, метка связана с его душой, — она не отводила взгляда, ее пальцы все так же были в его волосах, но теперь это было не лаской, а жестом, не позволяющим ему уклониться. — И что вы чувствуете зов. Но что именно вы чувствуете? Это просто боль? Или... это что-то большее?

Он медленно выдохнул, откинув голову на подушку. Его глаза были устремлены в потолок, но видели они явно не его.

— Это не боль, — наконец произнес он, и его голос потерял все оттенки игривости, став плоским и безжизненным, как будто он зачитывал доклад с крайне неприятными данными. — Боль — это когда наносят саму метку. А зов... — он замолчал, подбирая слова. — Это как... крюк. Вонзается где-то здесь, — он провел рукой по груди, чуть ниже сердца, — и дергает. Не физически. Глубже. Ты не можешь его проигнорировать. Он выдергивает тебя из любого состояния — из сна, из разговора, из... — его взгляд скользнул по ней, — из всего. Ты перестаешь принадлежать себе в этот момент. Твое сознание сужается до одной точки — точки, где находится он. И ты идешь. Потому что должен.

Килианна слушала, и по ее лицу медленно сползала маска легкой насмешки. Она медленно выдохнула, ее пальцы разжали его волосы и опустились, чтобы упереться ладонями в его грудь, будто отстраняясь, чтобы лучше видеть его лицо.

— Насколько глубоко ты... во всём этом?

Теодор не стал отводить взгляд. Не стал увиливать или смягчать удар. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь легкая тень усталости в уголках глаз выдавала напряжение.

— Настолько, насколько это возможно, — ответил он ровно, без интонации. — Я не стою в стороне и не разношу чай на собраниях, если ты об этом. Я выполняю приказы, — его голос звучал ровно, безжизненно, будто он зачитывал давно заученный и ненавистный текст. — Если нужно «убрать» кого-то — я убираю. Если нужно запугать — пугаю. Если нужно выбить информацию — выбиваю.

Он сделал паузу.

— А если не выполнять... — он медленно провел языком по губам, — за этим следует наказание. Ты же видела. Ты же помнишь тот день в моём доме. Так что да, Килианна. Я делаю то, что мне говорят. Потому что альтернатива куда хуже. И я не собираюсь рисовать себе оправдания. Я убежден, что убийство под предлогом войны не перестает быть убийством. Но это знание не делает мои руки чище.

Он задержал на ней взгляд, его глаза, еще секунду назад пустые, стали пристальными, изучающими. Он будто искал в ее чертах подтверждение чему-то.

— Ладно, — он произнес тихо, и его руки легли на ее бедра, не лаская, а просто фиксируя ее на месте. — Хватит про меня. Давай теперь про тебя.

Килианна насторожилась, почувствовав смену направления атаки.

— Что про меня? — она попыталась сделать голос беззаботным, но вышло неестественно.

— Про все эти бумаги, что разбросаны по твоему дому. Про схемы на досках, которые ты так старательно скрываешь. Ты действительно надеешься отомстить? Тем людям?

Она замерла на мгновение, ее пальцы непроизвольно сжали его плечи. Потом подбородок ее задран чуть выше.

— Я не надеюсь, — ее голос прозвучал с неоспоримой уверенностью. — Я планирую.

— И? — он поднял бровь. — Каков же гениальный план?

Килианна отвела глаза, ее взгляд скользнул к окну, где подсолнухи стояли безмолвным силуэтом на фоне уже ночного пейзажа.

— Я... — Она снова посмотрела на него, уже с вызовом. — Я не могу тебе всё рассказать.

Он не моргнул, не выразил ни разочарования, ни удивления. Просто продолжил смотреть на нее с тем же неотрывным, аналитическим вниманием.

— Почему? Не доверяешь? Или сама ещё не до конца решила?

— И то, и другое, — наконец выдохнула она.

Он не стал настаивать. Вместо этого его пальцы медленно скользнули с ее бедра на запястье, осторожно разжали ее пальцы и развернули ладонь вверх. Его большой палец провел по нежной коже на внутренней стороне ее запястья — там, где под поверхностью должна была скрываться руна, связывающая их.

Килианна замерла, ее взгляд метнулся от своей ладони к его лицу. Она все поняла без слов.

— Хочешь снять ее? — выдохнула она, и в ее голосе прозвучал не вызов, а странная смесь надежды и страха. — Эту... связь?

Теодор медленно покачал головой, его взгляд всё ещё был прикован к её запястью, будто он видел сквозь кожу ту самую магическую печать.

— Нет, — ответил он прямо, без колебаний. — Мне, как ни странно, выгоднее, что ты не можешь в меня стрелять. По крайней мере, магически. Оставляет мне хоть какие-то шансы на выживание в твоём обществе.

Он заметил, как она так старательно скрывала — легкую дрожь в пальцах.

— Ты не спала, — констатировал он, и это был не вопрос.

Килианна отвела взгляд.

— Спала.

— Вранье, — он парировал мгновенно, без эмоций.

Она не ответила, что было ответом само по себе.

— Ты не спишь из-за тревоги? — спросил он, и в его голосе наконец-то снова прозвучало нечто, напоминающее участие, хотя и пропущенное через фильтр его вечной отстраненности.

Она лишь пожала плечами, пытаясь сделать вид, что это пустяк.

— Мне, наверное, пора, — произнес он, но не сделал ни малейшей попытки сдвинуться с места. Он просто смотрел на нее, ожидая.

Килианна почувствовала странное опустошение. Одиночество, которое уже начало подкрадываться к краям ее сознания, готовое наброситься, как только он уйдет.

— Да, — тихо согласилась она, опуская глаза. — Тебе пора.

Он не двинулся.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

Она подняла на него глаза, и в них читалась борьба — между гордостью и потребностью, между страхом и желанием не оставаться одной с призраками в этом огромном, пустом доме.

— А ты... останешься? — ее голос прозвучал неуверенно, почти по-детски.

Он выдержал паузу, его темные глаза изучали ее лицо, словно взвешивая последствия этого решения не для нее, а для себя самого.

— В этот раз — да, — наконец сказал он.

Килианна молча скользнула с кровати, ее обнаженная кожа мерцала в лунном свете. Теперь, когда он оставался не по необходимости, а по её просьбе, на которую сам же и натолкнул, атмосфера стала почти невыносимо интимной.

Она чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, внимательный, пронизывающий. Он видел не просто её тело, а её уступку, её слабость, которую она только что ему подарила. Спиной она уловила его легкое движение, как будто он хотел что-то сказать или протянуть руку, чтобы удержать, но она была уже вне досягаемости.

— Мне надо... надеть пижаму, — пояснила она.

— Жаль, — прокомментировал Теодор. Он растянулся на её постели с явным, почти вызывающим удовольствием наблюдая за её суетливыми движениями в полумраке.

На полу, среди сброшенной в спешке одежды, валялись его черные трусы. Она наклонилась, подчеркнуто плавно, зная, что он наблюдает за каждым изгибом ее спины, и подобрала их. Не глядя, она бросила их ему на грудь.

— Надень, — сказала она, но без прежней игривости. — Я не собираюсь спать с тобой голым.

— Серьёзно? Ты же только что с энтузиазмом снимала с меня всё это.

Теодор фыркнул, но послушно натянул трусы, его движения были ленивыми и умышленно медлительными.

— Довольна? В следующий раз предупреждай, я принесу с собой полноценный комбинезон, чтобы ни один сантиметр моей порочащей тебя кожи не нарушал твой покой.

Килианна не ответила. Она потушила свет взмахом палочки, погрузив комнату в мягкий полумрак, пронизанный лунными лучами, и скользнула под одеяло, стараясь занять как можно меньше места на своей же собственной огромной кровати, ложась на самый край, спиной к Теодору.

Она зажмурилась, пытаясь силой воли заставить себя расслабиться, но каждое ее мускул был напряжен. Она не привыкла делить постель. Не привыкла чувствовать чужое тепло рядом. Ритм его дыхания, чуть более глубокий и медленный, чем ее собственный, вплетался в тишину, сбивая ее с ее привычного, одинокого ритма. Каждый его негромкий вдох и выдох отзывался в ней странным эхом, заставляя подсознательно подстраиваться под него.

Теодор лежал неподвижно, но она чувствовала его взгляд на своей спине. Он не прикасался к ней, не пытался сократить дистанцию, которую она так яро выстроила.

— Расслабься, — его голос прозвучал тихо в темноте.

— Я расслаблена, — она выдавила сквозь зубы, не поворачиваясь.

Раздался тихий, сдержанный смешок.

— Килианна, ты лежишь так, будто кровать начинена взрывчаткой, и дышишь раз в минуту.

— Я просто... не привыкла, — наконец выдавила она, и ее голос прозвучал приглушенно в подушку.

— Это заметно. Думаешь, я каждый день сплю в обнимку с кем-то?

— Я просто стараюсь не мешать, — пробормотала она.

— О, не беспокойся. Твоё лежание смирно, как у солдата на параде, мне совсем не мешает.

Прошло несколько долгих минут. Напряжение в спине Килианны начало медленно растворяться под гнетом усталости и непривычного, но настойчивого ощущения безопасности, которое исходило от его неподвижной фигуры за ее спиной. Дыхание ее стало глубже, ровнее, почти синхронизировавшись с его спокойным ритмом.

Она уже почти проваливалась в сон, когда почувствовала легчайшее прикосновение.

Не объятие, не попытка притянуть ее к себе. Всего лишь кончики его пальцев, едва касающиеся ее позвоночника чуть ниже затылка. Это было настолько мимолетно и невесомо, что можно было принять за случайность или играющее воображение. Но прикосновение повторилось — тот же легкий, почти неосязаемый контакт, будто он стирал пылинку или проверял, не призрак ли она.

Килианна замерла, не шелохнувшись, но не отпрянула. Это не нарушало границ, которые она выстроила. Это было просто... напоминание. Напоминание, что он здесь. Что она не одна. И странным образом это сработало. Остаточное напряжение окончательно покинуло ее тело. Ее дыхание окончательно слилось с его дыханием, став частью одного тихого, общего ритма.

Теодор проснулся спустя несколько часов. Его внутренние часы, всегда настроенные на режим выживания, выдернули его из поверхностного сна. Лунный свет уже сместился, рисуя новые узоры на полу.

Он лежал неподвижно несколько секунд, прислушиваясь к дыханию Килианны. Теодор осторожно приподнялся на локте, следя, чтобы пружины матраса не скрипнули. Она лежала на боку, лицом к нему, одна рука под щекой, другая — сжата в слабый кулак у подбородка. Длинные, темные ресницы отбрасывали легкие тени на щеки, под которыми проступали синеватые полукруги бессонных ночей — следы боли, которую она так яростно пыталась скрыть. Даже во сне на ее лице застыла тень напряжения, но это был мирный сон.

Он задержал взгляд на мгновение дольше, чем планировал, затем беззвучно сполз с кровати. Его движения были выверенными, тихими, отточенными годами необходимости быть незаметным. Он подобрал с пола свою рубашку, накинул ее на плечи, не застегивая, нашёл штаны и натянул их.

В дверном проёме он обернулся еще раз. Она не шевельнулась. Только ее грудь мерно поднималась и опускалась в такт дыханию.

Дом Плаквудов спал. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным запахом старого дерева, воска и чего-то сладковатого, увядающего — может, засохших цветов в вазах или духов, оставшихся в запертых комодах.

Теодор шел по длинным, затемненным коридорам, и его босые ноги почти не издавали звука на отполированном мраморе.

Он дошел до гостиной, где вечером видел следы ее «работы». И сейчас, в лунном свете, пробивавшемся сквозь высокие окна, комнату захлестнул хаос. Стопки книг и бумаг, казалось, вырастали прямо из пола, как причудливые сталактиты. Раскрытые фолианты с пожелтевшими страницами лежали рядом с современными выпусками «Пророка», испещренными ее гневными пометками на полях.

И тогда он увидел их. Те самые доски, которые она скрывала от него. Три большие, покрытые темным сукном, стояли у дальней стены, как немые свидетели ее одержимости.

Он медленно приблизился и провел рукой по грубой материи, чувствуя под ней твердость поверхности и... слабый, но отчетливый магический отклик. Это был не грубый барьер, не щит, отбрасывающий прочь. Это было нечто куда более сложное и типичное для Килианны — многослойное заклятие, сплетенное с извращенной, параноидальной изобретательностью.

Оно не просто запрещало — оно фильтровало и анализировало. Теодор был почти уверен, что если бы сюда забрел случайный вор или, того хуже, маггл, чары просто усыпили бы его, стерев на время память. Если бы попытался проникнуть член Ордена Феникса, доски, вероятно, взорвались бы, обратившись в пепел вместе с половиной гостиной. Но он был Теодор Нотт, чистокровный, и его намерение, пусть и наглое, не несло сиюминутной угрозы ей. Поэтому чары позволили ему прикоснуться, но не снять покрывало. Они терпели его присутствие, но не допускали дальше, как учтивые, но непреклонные стражи.

Для неё эти доски были не просто планами. Они были святилищем. Алтарем, на котором она в одиночку приносила в жертву свое горе, свою ярость, свою прежнюю жизнь, пытаясь выковать из них что-то новое, что-то, что могло бы существовать в мире, забравшем у нее всё. И допустить кого-то внутрь — даже его — значило осквернить это святилище. Значило позволить кому-то другому увидеть её самую уязвимую, самую незащищенную часть.

И самое главное — он понял, что уже проиграл, потому что сам факт его прикосновения уже активировал какой-то из верхних, самых незаметных диагностических слоев. Где-то в глубине дома, в темноте своей спальни, она уже ощутила тревожную вибрацию на периметре своих мыслей, срабатывание тихой сигнализации, вплетенной в саму ткань защиты. Она уже проснулась. И она уже шла.

Его любопытство было удовлетворено самым исчерпывающим и безрадостным образом. Он получил ответ, даже не сорвав покрывало. Ответ был: «Ты лишний здесь. Уйди.»

И в этот самый момент что-то холодное и острое уперлось ему в спину, точно между лопаток. Движение было бесшумным, а появление — мгновенным, будто тень материализовалась из самого мрака.

— Шевельнешься — и я проверю, насколько острая эта кочерга, — прозвучал за его спиной низкий, хриплый от сна, но абсолютно трезвый голос Килианны.

Он медленно, с преувеличенной осторожностью, начал поворачиваться, давая ей время среагировать, отпрянуть, вонзить сталь глубже. Но она не двигалась, лишь давление кочерги между его лопаток стало чуть ощутимее, обещая боль.

Когда он наконец повернулся к ней лицом, он увидел ее. Бледную, в майке и шелковых шортиках, с босыми ногами на холодном полу и растрепанными волосами. Но в ее руке действительно была массивная каминная кочерга, и она держала его с убийственной уверенностью.

— Я, кажется, недооценил глубину твоего недоверия, — произнес он, его взгляд скользнул по кочерге.

— Ты недооценил многое, как и всегда, — парировала она, не опуская оружия.

Он не отводил взгляда, выдерживая её яростный взгляд. Воздух между ними трещал от напряжения.

— Положи кочергу, Килианна, — тихо сказал он. — Прежде чем кто-то из нас сделает то, о чем потом придется жалеть.

— Ты уже сделал, — её голос прозвучал тихо. — Ты уже сделал то, о чем стоило жалеть, когда решил, что твоё любопытство важнее моего покоя.

Она не дрогнула, но её пальцы сжали рукоять штопора так, что кожа на них побелела.

— Думал, что несколько часов в одной постели дают тебе право на мои секреты? Ты не имеешь права...

— Имею, — перебил он резко. — Потому что если ты решишься на отчаянный поступок, это станет и моим делом.

Он посмотрел на штопор, потом снова на её лицо.

— Так что да. Я рискнул твоим доверием, — его голос звучал устало, но без сожалений. — И, наверное, мне действительно пора. Мы либо перережем друг другу глотки, либо скажем то, чего уже нельзя будет забрать назад. А я, как ни странно, не горю желанием ни того, ни другого.

Он медленно отступил на шаг, давая ей пространство, но не разрывая зрительного контакта. Его руки оставались на виду, ладонями вверх — жест, одновременно демонстрирующий и отсутствие угрозы, и полное отсутствие раскаяния.

— Дверь я найду сам, — добавил он сухо. — Не провожай. Спокойной ночи, Килианна. Постарайся на этот раз поспать. Хотя бы пару часов.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез в темноте коридора, его босые шаги не издали ни звука. Килианна не двигалась, все еще сжимая в руке холодную металлическую кочергу. Она слышала, как в прихожей скрипнула дверь, а затем — нарастающий, знакомый вихрь трансгрессии. Затем наступила оглушительная тишина.

Он ушел. Снова.

***

Протокол допроса

Дата: 17 июля 1998 года

— Мисс Плаквуд, давайте вернемся к вашим связям. После смерти родителей, в тот период, когда, по вашим словам, вы чувствовали себя изолированной и преданной системами, которые должны были вас защитить... стали ли вы ближе с кем-то из вашего окружения? Например, с Теодором Ноттом? Наши данные показывают, что в подобных ситуациях — взять, к примеру, дело Селин Селиван и Драко Малфоя — трагедия часто выступала катализатором для... сближения.

— Со мной произошло обратное. Катализатором отдаления стала именно я. Я сознательно оборвала большинство связей. Мистер Нотт не стал исключением.

Фоули кивнул, делая вид, что принимает её версию. Он взял со стола тонкую папку, не ту, что была перед ним всё это время, а другую, с другим номером дела. Он пролистал её с деланной небрежностью, хотя каждое его движение было выверено.

— Понимаю, — сказал он, не глядя на неё. — Странно, однако... В имеющихся у нас показаниях... — он сделал паузу, как бы проверяя точность формулировки, — есть информация, что определённая... физическая близость между вами всё же имела место. Что, как правило, свидетельствует если не о близости эмоциональной, то уж точно о взаимной заинтересованности сторон.

Килианна замерла. Всё её тело стало неестественно неподвижным.

— Физическая... близость? — она повторила слова так, будто они были на неизвестном ей языке.

— Ммм, — Фоули уткнулся взглядом в листок, избегая смотреть ей в глаза, демонстрируя, что просто озвучивает сухие факты. — Да. Сведения такие есть.

Он явно переступил какую-то внутреннюю черту, и он это знал. Его пальцы слегка постукивали по бумаге.

— И... от кого эти... сведения?

— От Теодора Нотта.

Фоули вздохнул, сделав вид, что ему неловко. Он наконец поднял на неё взгляд, в его глазах читалась вымученная профессиональная прямотa.

— Обычно мы стараемся не делиться деталями между делами, чтобы не влиять на ход допросов, вы понимаете... Но, поскольку дело мистера Нотта тесно переплетено с вашим... — он снова посмотрел на листок, будто выискивая конкретную цитату, хотя, без сомнения, знал её наизусть. — В своих показаниях он упомянул, что между вами произошла интимная связь. Более того, он... выразился довольно образно.

— Как? — односложно бросила Килианна.

Фоули сделал вид, что перечитывает, хотя его взгляд скользил по уже знакомым строчкам. Он даже слегка наклонился к бумаге, будто пытаясь разобрать почерк.

— Цитирую: «...И она вырезала свои бедра в моих, словно Микеланджело, а я — нечто святое».

Тишина, которая повисла после этих слов, была оглушительной.

Всё её стоическое, ледяное спокойствие разбилось вдребезги. Килианна резко отвела взгляд в сторону, но было поздно — детектив уже успел заметить, как по её щекам разлился яркий, предательский румянец. На её губах дрогнула лёгкая, неосознанная улыбка, будто она сама удивилась собственному смущению.

Минуту длилось молчание. Когда Килианна наконец заговорила, её голос был тихим, низким, без единой ноты отрицания или оправдания.

— Он так и сказал? — спросила она, глядя куда-то в стену за спиной Фоули.

— Дословно, — подтвердил детектив, внимательно наблюдая за ней.

***

Прошло две недели. Две недели с того дня, как Селин переступила порог своего дома, и в её жизни появился незваный, но, как ни странно, почти неизбежный спутник — Драко Малфой.

Утро начиналось с уже привычного ритуала. Селин спустилась по широкой лестнице в просторную столовую, её босые ноги бесшумно ступали по прохладному паркету. Она была всё в той же ярко-розовой пижаме, в которой уснула накануне, с зайцами на штанинах — нелепый, детский наряд, контрастирущий с её бледным, осунувшимся лицом.

В столовой царила почти идиллическая картина, которая заставила её на мгновение задержаться в дверном проёме. За большим дубовым столом, заставленным изысканным фарфором, сидел Драко. Он смотрелся почти естественно, если не считать слишком расслабленного для него вида — свободные серые штаны, белая футболка, небрежно уложенные волосы. В одной руке он держал свежий номер «Ежедневного пророка», а другой лениво подносил к губам чашку с кофе.

Вокруг него суетился Твикс. Домовой эльф, который ещё почти неделю после возвращения Селин отсиживался на чердаке от стыда и горя, теперь, казалось, решил искупить свою вину тройным рвением. Его большие глаза сияли преданностью, а длинные уши так и подрагивали от стараний. Он то подливал кофе, то подкладывал тосты, то поправлял салфетки, непрестанно бормоча под нос: «Сэр нуждается в ещё одном кусочке сахара? Или, может, Твикс принесёт свежих ягод? Мистер Малфой должен кушать хорошо, да, Твикс об этом позаботится!»

Селин закатила глаза и плюхнулась на стул напротив. Её появление осталось незамеченным эльфом, всецело поглощённым службой новому объекту обожания. Она обвела взглядом комнату — всё было на своих местах, но ощущение правильности исчезло. Свой дом вдруг стал чужим. Или она стала чужой в нём.

Драко не опустил газету, но его голос, ленивый и насмешливый, прозвучал из-за страницы:

— Милая пижамка. Наверняка, кто-то незнакомый обязательно счел бы тебя настоящей душкой.

Селин взяла со стола серебряную ложку и медленно повертела её в пальцах.

— Не утруждайся открывать свой рот понапрасну, Малфой. Экономить силы ещё никому не вредило.

— ...До тех пор, пока не услышит, как ты разговариваешь, — невозмутимо договорил он, наконец откладывая газету и смакуя её раздражение.

Селин медленно подняла на него взгляд, приподняв одну бровь.

— И долго ещё ты собрался здесь ошиваться? — спросила она, разламывая тост с нездоровым усилием. — Ты что, решил тут поселиться? Будь добр, начинай платить за аренду. Твоё содержание и обслуживание, — она кивнула на Твикса, носящегося вокруг Драко, — недешево обходится.

Уголок его рта дрогнул в полуулыбке.

— За мою столь приятную и остроумную компанию, дорогая, ты ещё и доплачивать должна. Я считаю, что пока ты в большом плюсе.

— Я не просила тебя оставаться, — выдохнула она наконец.

— Знаю, — кивнул он. — Но ты боишься находиться одна, и это нормально, поэтому я здесь.

Селин дёрнулась, как от пощёчины. Ей хотелось заорать, что она ничего не боится, что он ничего не понимает. Но слова застряли в горле, потому что он был прав. Потому что по ночам ей казалось, что стены шепчут, а в коридорах кто-то ходит. Потому что она ловила себя на том, что прислушивается к его шагам внизу. Что присутствие Драко, каким бы раздражающим оно ни было, создаёт хоть какую-то иллюзию, что мир не опустел окончательно.

— Ничего не нормально, — голос Селин дрогнул, но она взяла себя в руки. — Иди ты к чёрту со своей психоаналитикой.

Он поднял руки в примирительном жесте, но в глазах не было раскаяния. Только какая-то усталая, почти больная внимательность, от которой хотелось залепить ему чем-нибудь тяжёлым.

— Твикс, — обратилась Селин к эльфу, который в тот же миг вздрогнул и замер на месте. — Подай мне на завтрак яичницу с беконом. И апельсиновый сок. — Она бросила взгляд на Драко. — И перестань суетиться вокруг нашего... гостя. Пусть обслуживает себя сам. У него есть руки.

Твикс испуганно заморгал, его взгляд, полный смятения, метнулся от неё к Драко и обратно.

— Но мисс... сэр такой важный гость... — запищал он.

— А я — хозяйка этого дома, и не такой уж он и важный, — парировала Селин. — Яичницу. С беконом. Хрустящим. Понял?

Твикс беспомощно кивнул и с тихим щелчком переместился на кухню.

Драко наблюдал за этой сценой с явной насмешкой.

— Напугать бедного эльфа до полусмерти? Похвально. Ты точно перенимаешь манеры нашего общего покровителя.

— Заткнись, Драко, — процедила она. — Ты начинаешь бесить меня пуще прежнего. Не думай, что твое присутствие здесь что-то меняет. Если не станешь помогать, то проваливай к чертям собачьим.

— Ах, точно, — протянул Драко. — Я и забыл, что стал лишь удобным исполнителем.

Он произнёс это с обычной язвительностью, но Селин вдруг показалось, что в голосе мелькнуло что-то другое. Обида? Неуверенность? Она отогнала эту мысль. Малфои не умеют обижаться. Они умеют только пользоваться случаем ради своей выгоды.

Какое-то время они сидели молча. Когда Твикс вернулся с тарелкой, Селин принялась за еду механически, почти не чувствуя вкуса. Драко снова взял газету, но краем глаза следил за ней. Она знала это. Это бесило. И почему-то успокаивало одновременно.

— Ну и что там пишут? — спросила она, не глядя на него, когда тарелка опустела наполовину. — Есть что-то новое?

Драко аккуратно сложил газету и отложил в сторону, прежде чем ответить.

— Нет. Ничего, что стоило бы твоего внимания. Министерство продолжает с вялым усилием гоняться за всеми, на ком есть хоть пятнышко, похожее на Тёмную метку. Но пока — ни новых арестов, ни... новых смертей. — Драко произнёс это аккуратно, стараясь не говорить лишнего. — Видимо, наш дорогой министр наконец-то понял, что перегнул палку. После того самого случая на его голову свалилось столько негодований и требований о немедленной отставке, что ему стало не до геройства.

Малфой отложил пустую чашку с кофе, и его насмешливое выражение лица сменилось на более нейтральное, почти деловое.

— Мало того, что он не справляется с элементарной защитой населения, так ещё и в ходе его «решительных вылазок» погибли невинные. Публика такое не прощает. Так что сейчас он, похоже, предпочитает отсиживаться в своём кабинете и делать вид, что всё под контролем.

Селин внимательно слушала его. Её пальцы нервно барабанили по столу, а взгляд метался по комнате, не находя точки опоры.

— Я просто теряю время, — выдохнула она, и в её голосе зазвучало отчаяние, которое она больше не могла скрывать. — Мы сидим здесь, завтракаем, читаем газеты, а эти... эти бесконечные поиски... Они всё ещё ни к чему не привели. Когда уже, наконец, получится выяснить хоть что-то? Когда этот трясущийся за свою шкуру министр покинет свой кабинет? Или свой дом?

Драко устало вздохнул.

— Селин, это не так просто. Руфус Скримджер сейчас прячется по углам. Его повсюду сопровождает охрана — не авроры, а его личные охранники, проверенные и лояльные только ему. Достать его точное расписание... даже имея все те связи, что есть у меня и у моего отца, сейчас практически невозможно. Он параноик.

— Это ожидание сводит меня с ума, — прошептала она, сжимая виски пальцами. — Каждый день я просыпаюсь с этой мыслью, и каждый день...

— Я понимаю, — тихо сказал Драко. — Но ты должна успокоиться. Твой план — ворваться к нему и устроить самосуд — это чистейшей воды безумие. Даже если бы ты каким-то чудом добралась до него, ты бы не справилась с охраной. Они разорвут тебя на куски раньше, чем ты успеешь произнести заклинание.

Он перевёл дух, глядя на неё прямо.

— И как мы уже обсуждали, не раз, Тёмный Лорд обозначил, что масштабное нападение на Министерство — в его планах. Оно состоится. Но это будет продуманная атака, а не одинокий и глупый порыв. Тебе сейчас нельзя рыпаться и ставить под удар всех. И себя в первую очередь.

Селин закрыла глаза, её плечи опустились. Она знала, что он прав, но эта истина была горькой пилюлей, которую она не могла проглотить.

— Да, знаю...и я не собиралась просто ворваться в его кабинет и палить Авадой направо и налево. Но каждый день, который проходит, — это ещё один день, когда они остаются безнаказанными. Ты это понимаешь? Каждый. Чёртов. День. — Она стиснула кулак и прижала его к губам. — И Тёмный Лорд... он до сих пор ни разу меня не вызвал. Это тоже не добавляет спокойствия.

Малфой горько усмехнулся, откидываясь на спинку стула.

— И пусть так остаётся как можно дольше. Поверь, ты не хочешь, чтобы он вспоминал о тебе слишком часто.

Селин лишь бессильно выдохнула и поднялась из-за стола.

— Ладно. Я буду в библиотеке.

Не дожидаясь его ответа, она развернулась и вышла из столовой. Драко только проводил её взглядом, сжимая губы в тонкую линию.

Библиотека, которая теперь использовалась как рабочее пространство, встретила её тишиной и запахом книг. На длинном столе громоздилась стопка папок и бесконечных бумаг. Селин села, положила перед собой первый документ и углубилась в изучение: «Отдел магического правопорядка. Список действующего состава».

Имена, фотографии, послужные списки, награды, взыскания... Она вчитывалась в каждую строчку, ища зацепки, намёки, любую деталь, которая могла бы вывести на тех, кто был в том роковом отряде.

Прошло всего несколько минут, как внезапно острая, жгучая боль пронзила её левое предплечье. Селин ахнула от неожиданности и шока, инстинктивно вскочив с места. Она с ужасом посмотрела на свою руку — Тёмная метка, до этого бывшая лишь бледным шрамом, теперь почернела, стала выпуклой и отчётливой. Она пылала, посылая волны пульсирующей боли вверх по руке.

В ту же секунду воздух в библиотеке содрогнулся от громкого хлопка, и рядом с ней материализовался Драко. Он был бледен, его взгляд сразу же приковался к её руке.

— Блядство, Селиван, — выдохнул он, резко хватая её за запястье и приглядываясь к темному узору. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. — Стоило тебе только вспомнить.

Селин попыталась отдёрнуть руку, но замерла, заметив другое: на его открытом предплечье чернела точно такая же метка. Она вспыхивала и пульсировала в такт её собственной, словно обе жили одной жизнью.

— Похоже, приглашение на семейный обед пришло нам обоим.