Почти правда

Лютный переулок встречал чужаков, как враждебный организм — дыханием с перегаром, шепчущими тенями, косым взглядом из-под чёрных капюшонов. И Килианна, выбирая одежду, учла это: чёрная блузка с высокой горловиной, чуть мятая от спешки, но строгая, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания ни фасоном, ни цветом. Палочка спрятана под рукавом.

Она не собиралась здесь задерживаться и шла быстро, будто опаздывала. Не оборачиваясь, не задерживая взгляд ни на одном лице.

Оказаться на этой богом забытой улице не было её импульсивным решением или попыткой пойти на экстремальный шоппинг.

Теодор уже давно покинул Хогвартс, как только с поместья Ноттов сняли юридический арест. Она выяснила это не сразу, но достаточно быстро. Он не вернётся в школу. Это было очевидно. Обстановка в Хогвартсе менялась, на уроках витала тревога, Малфой был на взводе. Всё указывало на одно: что-то происходит. Где-то за пределами школы, в другой реальности. В той, где теперь был Теодор.

Но больше всего в голове крутилась их последняя встреча. На мосту. Он сам позвал её туда, поцеловал, а потом...исчез. Килианна умела держать себя в руках. Умела говорить «нет», даже если внутри всё горело. Она умела не вестись на эмоции. Умела. Всегда. Но в последнее время, Килианна слишком долго отказывала себе в движении. И теперь всё изменилось. Она позволила себе действовать не потому, что нужно, а потому что хочет.

Когтевранка резко свернула и, не сбавляя шага, втиснулась в узкий дверной проём. Потёртая табличка «Вход воспрещён» висела криво, держась на одном ржавом гвозде. Внутри было темно и сыро, воздух стоял тяжёлый, впитавший в себя пыль старых пергаментов и заброшенной магии.

Лавка ритуальных книг. Когда-то здесь продавали гримуары, проклятые свитки и фолианты, которые не имели права попасть в Хогвартс или библиотеку Министерства.

Теперь это место умирало — медленно, как всё магическое, что вышло из моды. Но Килианна знала, что одна вещь здесь всё ещё работала. В дальнем углу, за покосившейся стойкой, за чёрной перегородкой, скрывался старинный камин. На первый взгляд, погасший, запечатанный, давно не использующийся. Но стоило подойти ближе, и трещина в кладке начинала чуть пульсировать.

Килианна подошла к камину вплотную, вздохнула и шагнула внутрь. Мгновение — и она растворилась в воздухе, уносимая трещащей магией портала. Пламя вспыхнуло, вырвавшись из мрака с глухим треском, и в следующий миг пространство, будто содрогнувшись, выплюнуло её наружу.

Туда, где она не имела права быть, и всё же не могла не вернуться. В поместье Ноттов.

Килианна вывалилась с хриплым выдохом и ударом плеча о край каминной рамы. Пыль поднялась облаком, осыпая её с ног до головы, а в ушах звенело от внезапной смены пространства. Она резко подняла голову, вставая на одно колено. Кабинет — выложенные дубом стены, тяжёлые гардины, запах воска и пепла. Всё на своих местах. Но на осмотр нет времени.

Из глубины особняка донёсся глухой крик. Рваный, сдавленный, будто кому-то перекрыли дыхание. Звук пробежал холодком по позвоночнику. Килианна замерла, сжав палочку так крепко, что костяшки побелели. Сердце заколотилось в горле, но она не сорвалась с места.

Только прищурилась, наклонила голову, прислушиваясь. Явно не этого она ожидала сразу после своего появления.

Голос Теодора. Без сомнений.

Она уже почти сорвалась с места, но что-то внутри резко дёрнуло назад, как удавка. Страх. Он сковал тело мгновенно. Ноги одеревенели, дыхание сбилось. Килианна сделала шаг — и замерла. Повернулась через плечо, бросив быстрый взгляд на камин: он всё ещё был активен. Путь назад ещё был. Она могла бы уйти. Просто исчезнуть и, возможно, никто бы и не узнал, что она вообще здесь была.

Её воображение моментально начало метаться между вариантами. Возможно, он ранен. Возможно, его удерживают. А может... может, это ловушка? Иллюзия, созданная им же — Теодором, который, как никто, умел дёргать за ниточки. И всё же... А вдруг нет?

Но она покачала головой.

— Чёрт с ним, — прошептала она.

И пошла вперёд.

По коридорам, насквозь пропитанным пылью и магией, подошвы скользили по мрамору. Всё вокруг слилось в пятна и отблески. Она двигалась быстро, прижимая палочку к груди. Её дыхание было сбивчивым, но она держалась. Каждый новый сдавленный крик отзывался глухим толчком внутри, ускорял шаг, заставлял крепче сжимать палочку.

Но внезапно наступила тишина — резкая, почти физически ощутимая, такая, от которой в ушах начинало звенеть, потому что в ней не было даже отдалённого шороха, только внезапная, абсолютная пустота.

Килианна сбилась с шага, резко остановилась посреди коридора, пытаясь понять, прекратились ли крики действительно, или её слух просто отказался их воспринимать.

— Теодор?.. — выдохнула она, еле слышно.

Ответа не было. Только слабое эхо её собственного голоса, растворившееся в темноте.

Она снова пошла, но теперь чуть быстрее, чуть решительнее, открывая одну дверь за другой. Не ломая, не врываясь, но без лишней церемонии. Каждая пустая комната будто смотрела на неё в упор. Всё выглядело одинаково, гулко, запутанно, как будто сам дом сопротивлялся, стремясь сбить её с пути. Но она не позволяла себе терять темп.

И наконец, резко свернув за угол, она оказалась перед широкой аркой, за которой тянулся огромный, мрачный зал. Она влетела туда слишком резко, почти вбежала, и от этого сразу почувствовала, что сделала ошибку.

Застыв, она сделала полшага назад, инстинктивно вскидывая палочку вперёд и перехватывая её обеими руками. Дыхание сбилось. В её взгляде было то, что возникает на границе неверия и ужаса.

В центре зала стоял Амикус Кэрроу.

Пожиратель смерти был в мантии, с засученными рукавами, волосы слиплись от пота. На лице — изнеможение, но и нечто сродни удовлетворению. Он медленно повернул голову и посмотрел прямо на неё, как хищник, заметивший движение.

У его ног, прямо на каменном полу, лежал Теодор — без сознания, босой, в одних красных пижамных штанах, с телом, испачканным в пыли и крови, с грудью, едва заметно поднимающейся при каждом редком вдохе.

Килианна не сводила с него взгляда — на спине виднелись тёмные пятна, кожа местами была содрана, рука лежала вытянута вперёд, как будто он пытался дотянуться до чего-то перед тем, как потерял сознание. Он был неподвижен, но живой и этого было достаточно, чтобы в голове гудело одно: добраться до него, пока не стало хуже.

Сердце билось так громко, что она почти не слышала ничего, кроме собственного пульса, а ладони вспотели, и пальцы с трудом удерживали палочку, но она всё ещё стояла, не двигаясь, не сдавая позиции.

— Ты кто такая? — наконец, спросил Кэрроу.

— Нам необязательно знакомиться, — отрезала Килианна.

— Верно подмечено, — хмыкнул он, и в тот же миг метнул в неё заклинание.

— Протего! — выкрикнула она, щит вспыхнул, с гулким треском отразив зелёную вспышку.

Кэрроу атаковал снова — резкая серия, без пауз: «Диффиндо!»,«Экспульсо!», «Круцио!».

Она отскочила вбок, дважды блокировала, укрылась за колонной, третье заклятие чиркнуло по полу рядом. Килианна вынырнула из укрытия, атакующая волна:

— Остолбеней! Конфринго! Депульсо!

Зал наполнился вспышками и грохотом. Он уклонился, сбил один луч щитом, но второе взорвалось рядом, отшвырнув его на пару шагов.

Она пошла вперёд, сражаясь. Их магия столкнулась в воздухе, треск, как взрыв молнии, колонна рядом треснула. Кэрроу яростно двинулся на неё и снова метнул заклятие, которое наконец попало. Килианна отлетела к двери, ударилась боком, воздух вырвался из груди.

Она почти упала, но не дала себе. Короткий вдох. Рывок и она поднялась, не думая побежала прочь в коридор. И пока за спиной вновь зазвучала магия, она неслась сквозь мрак, не останавливаясь ни на секунду.

Килианна слышала, как он бежал за ней. Его тяжёлые шаги отдавались эхом по коридору поместья, догоняя её, заполняя пространство между ударами сердца. Кэрроу был быстрым, неутомимым, и каждый его шаг казался всё ближе, всё настойчивей, как приближающаяся буря.

— Остолбеней! — его голос сорвался с губ, острый, как плеть.

Сзади вспыхнул луч. Килианна едва успела пригнуться, и заклятие со свистом пронеслось над головой, ударившись в стену и разнеся старинную картину в пыль и щепки. Она бросилась влево, в первый попавшийся проход, почти на ощупь, потому что глаза отказывались видеть чётко — всё расплывалось. Темнота, кровь в ушах, дрожь в ногах.

Сзади новый выкрик:

— Конфринго!

Сноп искр ослепил её на секунду, взрыв сотряс воздух. Каменные осколки хлестнули по спине. Она вскрикнула, но не остановилась. Её пальцы вцепились в палочку, словно та была продолжением руки. Она развернулась на бегу, слепо:

— Инкарцеро!

Заклинание ушло в пустоту. Она снова свернула, по памяти, будто знала каждый поворот, но нет, просто инстинкт, просто отчаяние. За спиной раздалось громкое «Редукто!», и стена вздрогнула. Упавший камень едва не сбил её с ног.

Килианна обернулась ещё раз, увидела его силуэт в вихре пыли и метнула первое, что пришло в голову:

— Депримо!

Пол под его ногами вздрогнул, пыль хлынула в стороны, но Кэрроу увернулся. Он уже был почти рядом. Она резко нырнула в нишу между двумя арками, скользнула вдоль стены, стараясь слиться с камнем.

"Ещё чуть-чуть, — билась мысль. — Найди выход. Найди..."

Крики стихли. Только шаги. Его шаги. Он не торопился и не метался в ярости. Не швырял смертельных проклятий. Почему?

Килианна сделала вдох, развернулась, направила палочку и прошептала:

— Сурсум Версус.

Коридор наполнился густым, вязнущим в лёгких туманом. Она бежала дальше, слыша, как он ругается позади, слыша, как он всё ещё идёт за ней, но уже медленнее, осмотрительнее и осторожнее. И в какой-то момент — в полушаге от нового поворота — её накрыло, будто холодной водой окатило.

Он не хочет убить её. «Авада Кедавра» — и всё. Но её не было. Только глушащие, ранящие, мучительные, но не смертельные заклятия.

Килианна оступилась, ударилась плечом о стену.

"Значит, ему нужно не это..."

И тогда она поняла.

Тошнота подкатила к горлу, но она проглотила её вместе с рыданием. Страх стал осязаемым — не от заклятий, не от боли, а от того, что могло быть дальше. Килианна свернула в боковой узкий проход. Ноги скользили, пальцы дрожали, грудь сжимала острая тревога, но она бежала, пока могла.

Пока вдруг что-то или кто-то не ухватило её сзади. Сильная рука схватила за горло, резко, почти с жадностью. Воздух мгновенно исчез, словно его вырвали из лёгких. Килианна захрипела, инстинктивно вцепилась в чужую руку, пытаясь ослабить хватку, но пальцы лишь врезались в кожу. Она изогнулась, брыкалась, ногти скребли по ткани мантии, но это только злило его.

— Ну всё, — прошипел Кэрроу ей в ухо. — Хватит играть.

Он ударил её об стену — не сильно, но достаточно, чтобы сбить дыхание. Палочка выпала, отлетев в сторону с глухим стуком.

— Не дергайся, — прошипел Кэрроу, сжав сильнее. — Будет только хуже.

Она ударила его в бок, и они вместе повалились на пол. Каменный холод пронзил спину. Кэрроу навалился сверху, пытается перехватить её руки. Она изогнулась, вывернулась, ногами упёрлась в пол и с силой попыталась сбросить его с себя. Удалось на миг. Она отползла назад, на руках и локтях, как раненый зверёныш, рвано дыша, рот приоткрыт — глоток, ещё глоток воздуха...

Но он схватил её за щиколотку.

— Стой, сука, — зарычал он.

Килианна развернулась и резко, отчаянно, и со всего размаха влепила ему пяткой по лицу. Хруст. Глухой стон. Кэрроу отшатнулся, схватился за лицо и завыл сквозь зубы.

— Блять... — прорычал он, качнувшись, хватая воздух.

Килианна в этот миг уже встала на четвереньки, нащупывая пол, и пальцы наткнулись на её палочку, но она не успела её поднять. Кэрроу, задыхаясь от боли, с кровью на лице, рванулся вперёд — одной рукой снова схватил её за ногу, другой вцепился в ворот блузки и, срываясь на гортанный хрип, потащил её по полу.

— Никаких фокусов больше, — выдохнул он сквозь зубы. — Ты даже не представляешь, что тебя ждёт...

Он дотянул её до двери, пинком распахнул створку и, не церемонясь, швырнул внутрь. Килианна ударилась спиной о что-то твёрдое — стол, комод, не важно. Боль пронзила позвоночник, в глазах помутнело.

Она попыталась подняться, но он уже был здесь. На ней. Его колени вдавились в её бёдра, вес, жар, запах крови и пота.

— Довольно, — он дышал ей в лицо, и от его дыхания тошнило.

Килианна захрипела, силясь вдохнуть, когда его вес навалился сверху. Он душил, давил, лишал воздуха, лишал движения и разума. Пальцы вцепились в ткань её блузки. Треск ткани, лопнувшие пуговицы, холод, страх, всё смешалось.

Но рука её, скользнувшая под комод в попытке хоть за что-то зацепиться, вдруг нащупала нечто — гладкое, тонкое, острое. Перо. Остроконечное, тяжёлое — для письма, для каллиграфии, забытое в пыли.

Она не думала. Просто сжала его и изо всех сил ударила вслепую, яростно. Металл вошёл в плоть с глухим звуком, чуть сбоку, в его плечо. Кэрроу взвыл. Не от боли, а от ярости. Его лицо перекосилось, глаза сверкнули, как у зверя, а не человека. Он отшатнулся на долю секунды, но не отступил — рывком вырвал перо, отбросил его, и потянулся за палочкой у пояса.

— Ты пожалеешь об этом...

Но в следующий миг воздух расколол голос:

— Остолбеней!

Вспышка. Заклинание ударило Кэрроу в спину, и он отлетел, как подкошенный, грохнулся на пол у стены, раскинув руки без сознания.

В дверях стоял Теодор Нотт — всё ещё в своих пижамных штанах, босой, худой, в полутени. На его обнажённой груди — красные отметины, словно ожоги, свежие, болезненно алые. Волосы взъерошены, лицо бледное. Он смотрел на неё холодным, безразличным взглядом, как на незнакомку.

Он поднял палочку ещё раз и спокойно произнёс:

— Отключись.

Мягкий импульс магии прошёл по телу Кэрроу, и тот затих, окончательно погружаясь в тяжёлый, непробудный сон.

Килианна не пошевелилась. Только отпрянула в сторону, словно под кожей всё ещё горело от чужих рук. Она не закричала, не заплакала. Только смотрела на него широко распахнутыми, мутными глазами, полными недоверия к любому представителю мужского пола. И это недоверие Теодор уловил мгновенно.

Он сдвинул брови. Только мельком взглянул на Кэрроу, распростёртого на полу, потом снова на неё, пытаясь понять, что здесь произошло на самом деле. Его взгляд задержался на её груди — разорванная блузка, вырванные пуговицы, следы борьбы. Глаза его едва заметно дрогнули, но остались такими же пустыми. Ни ужаса, ни ярости, ни сочувствия.

Он сделал шаг вперёд — не торопливо, но с намерением. Казалось, собирался подойти к Амикусу Кэрроу, чтобы убедиться, что тот не встанет или... добить. Но не успел он подойти, как вдруг Килианна резко наклонилась, выхватила палочку, выскользнувшую из руки поверженного Пожирателя, и нацелила её прямо в грудь Теодора.

— Не подходи, — выдохнула она. Голос дрожал от всего, что внутри захлестнуло одновременно: паника, злость, невыносимая тревога.

Теодор вопросительно поднял бровь, не двигаясь с места, лишь чуть склонил голову, удивляясь её реакции, но не более.

— И что ты собираешься делать? — спокойно спросил он. — Насколько я помню, при помощи магии ты не можешь причинить мне вред.

Он медленно протянул руку вперёд, раскрывая ладонь.

— Как ты могла забыть про руны, которыми ты предусмотрительно связала нас?

Килианна даже не моргнула. Ни его голос, ни его слова не вызвали в ней интереса. Пыль в волосах, царапины на виске, кровь на губе, застывшая коркой — она не замечала этого. Не замечала и боли в плече, где ткнулась в пол при падении.

— Покажи своё запястье, — произнесла она наконец.

Чётко, спокойно, без дрожи и с ноткой того холода, за который её всегда упрекали в детстве. Она не просила. Не спрашивала. Это не был диалог. Её не интересовали объяснения, не интересовали теоретические границы их магической связи.

Нотт чуть усмехнулся, но всё же поднял вторую руку, обнажая запястье. На бледной коже, прямо над линией запястья, проступала чёткая, выжженная, чёрная метка — змея, скользящая изо рта черепа. Проклятая метка. Метка Пожирателя Смерти.

Килианна не пошевелилась, только смотрела. На какие-то несколько секунд перестал существовать и Кэрроу, всё ещё распростёртый на полу, и даже её собственное дыхание. Только его рука и эта метка, как приговор. Её взгляд не дрогнул, но что-то внутри сжалось.

Конечно. Конечно. Она же знала. Где-то в глубине — знала. Она думала, что готова. Думала, что догадалась. И всё же, когда догадки стали явью, чёрным ожогом на коже Теодора Нотта, что-то внутри треснуло. Он всё это время...Он носил это в себе, прятал под длинными рукавами, под молчанием, под насмешками, под своим чёртовым самообладанием. Он выбирал. Он знал. Он был одним из них.

— А что ты думала? — спросил он, и голос его был почти ленивым. — Что я просто хороший парень?

Где-то в груди поднималась волна — не ярости, нет. Усталости. Противной, вязкой. Усталости от самой себя. Но голос её остался прежним:

— Я думала, что ты лживый ублюдок.

Теодор пожал плечами.

— И что?

— Ты такой и есть. Просто теперь я это вижу.

Нотт смотрел на неё ещё несколько секунд. В этом взгляде не было ни одной эмоции, за которую можно было бы зацепиться. Затем он медленно опустил руку и всё же подошёл к Кэрроу.

— Обливиэйт, только сегодняшний день, — произнёс он абсолютно спокойно.

Из кончика сорвался мягкий, бледно-золотой луч, обвил голову Кэрроу. Тот слабо зашевелился, но оставался без сознания. Нотт всё ещё стоял на коленях рядом, не поднимаясь и, не оборачиваясь, сказал:

— Зачем ты вообще приперлась сюда?

Теодор из последних сил сдерживал раздражение, гнев или, возможно, страх, который он и сам не хотел признавать.

Килианна молчала. Ответа не было. Потому что всё, что она могла сказать, казалось или слишком мелким, или слишком поздним.

— Ну? — он повернул голову, бросил на неё короткий взгляд. — Решила поиграть в спасательницу? Или тебя привлекла перспектива умереть в чужом коридоре?

Теодор отвёл взгляд, её ответ ему был не нужен. Он подошёл к Кэрроу, перехватил его за плечо и, небрежно, с каким-то равнодушным отвращением, потащил тело к ближайшему камину. Там, подняв палочку, он черкнул по воздуху короткое слово и толкнул тело в пламя.

— Portus, — процедил он, и в следующее мгновение тело исчезло.

Килианна осталась на полу, тяжело дыша, чувствуя, как каждая секунда проносится сквозь неё с гулким, отдалённым эхом, словно мир вокруг вдруг перестал принадлежать ей, стал чужим, отдалённым, плоским, как театральная декорация, за которой больше нет ничего.

— Я не ожидала, что ты будешь хорошим, — прошептала она. — Но я хотя бы думала, что ты... жертва. Жертва обстоятельств.

Килианну не покидало ощущение, будто что-то важное, что-то живое в ней просто выключилось, сгорело, испарилось, и теперь всё происходящее казалось ей мгновением из далёкого сна, где она больше не была участницей, а лишь немым свидетелем.

Он не двинулся. Только выдохнул коротко, сдерживая раздражение.

— Тебе пора переставать верить во всё, что ты видишь, — тихо сказал он.

— А что это тогда было? — голос её дрогнул. — Всё это время... я верила в то, что ты мне показал, каким ты себя показал. Не притворяйся, Теодор. Не делай вид, будто ты не понимаешь, о чём я.

Он ухмыльнулся, устало, горько.

— То есть если я скажу, что я, блять, единорог, то ты мне поверишь?

— Нет, я пошлю тебя нахуй, — процедила она сквозь зубы.

— Правильно, — кивнул он. — Давно пора.

Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде была только отрешённость, безмолвное, почти спокойное изумление перед тем, как быстро и без остатка всё обрушилось. В этот момент он не был для неё ни врагом, ни спасителем, ни даже Теодором Ноттом, каким она его знала — он был просто фигурой в пространстве, образом, оставшимся стоять на обломках, когда внутри всё уже давно провалилось в пустоту.

В голове Килианны звенело, но она наконец заставила себя медленно встать, на подгибающихся ногах, чуть хромая. Потерянная, измотанная, но не сломленная. Она держала рукой порванную блузку, прикрывая себя, стараясь сохранить остатки достоинства.

Теодор взглянул на комнату и пошёл следом, не говоря ни слова. Его босые ноги ступали по холодному полу, но холод почти не чувствовался, потому что боль на теле была громче всего. Каждое движение ноюще отзывалось под рёбрами, в плече, в шее, но он не показывал этого. Не хромал, не морщился, даже не менял шага, а только иногда сжимал пальцы в кулак чуть сильнее, чем нужно.

Они шли по коридору молча — он чуть позади. Его шаги звучали мягко, не угрожающе, но Килианна всё равно держалась настороже, будто это могла быть ловушка. Всё теперь могло быть ловушкой.

— Чего ты за мной ходишь? — спросила она, не оборачиваясь, и голос её прозвучал ровно, почти безжизненно.

— Вообще-то, — отозвался Теодор, так же спокойно, — я иду по своему дому.

— Куда ты идёшь по своему дому?

— Туда же, куда и ты, — невозмутимо ответил он.

Рядом с Теодором внезапно возник домовой эльф — щёлкнуло, и он уже стоял там: сгорбленный, с огромными глазами, в серой наволочке. Теодор даже не посмотрел на него, просто сказал:

— Принеси ей рубашку. Чистую. Любую.

— Не надо мне ничего приносить, — резко ответила Килианна, всё ещё не оборачиваясь. — Я сейчас уйду.

Она не понимала, чего ей хотелось на самом деле. Убить Теодора Нотта? Стереть его с лица земли — медленно, жестоко, окончательно? Хотя такой возможности у неё не было. Или, может, наоборот — поблагодарить его за то, что он спас её в самый последний момент? Или и вовсе исчезнуть. Пропасть, раствориться, вычеркнуть из своей жизни этот день, его. Попросить его стереть ей память или стереть всё связанное с ним, чтобы снова стать той, кем была до этого, если такая вообще когда-то существовала.

Они свернули за угол, и на мгновение показалось, что пустой коридор проглотит их обоих — молчаливых, чужих, идущих рядом. И тут Килианна резко остановилась.

— Я... — она едва шевельнула губами. — Я оставила палочку.

Теодор не изменился в лице. Просто кивнул эльфу, не глядя:

— Принеси и её палочку.

И эльф исчез, как будто его и не было.

Килианна чуть замедлилась, будто хотела развернуться, вернуться за палочкой сама, но ноги не послушались. Она не хотела смотреть на Теодора, не хотела даже поворачиваться в его сторону, поэтому пошла дальше. Шаг за шагом, не думая, не выбирая, просто потому что идти вперёд было проще, чем остановиться.

Теодор продолжал идти сзади. Он вздохнул, как человек, которого утомили эмоции других людей.

— Если ты так хотела поскорее уйти, — сказал он без выражения, — могла исчезнуть в том камине...там вполне удобно.

Килианна не ответила сразу. Она прошла ещё несколько шагов и лишь затем произнесла:

— Я не хочу пользоваться тем же камином, что и тот...

Но не договорила. Она заметила боковым зрением, как Теодор чуть потёр переносицу, но ничего не ответил на это.

— Я, если честно, ожидал от тебя более громкой реакции на метку Пожирателя, — проговорил он, будто в шутку.

Килианна не обернулась, не замедлила шага, только чуть сильнее сжала ткань на груди.

— Ты не заслуживаешь громкой реакции, — тихо сказала она.

— Зато, видимо, заслуживаю, чтобы ты явилась меня спасать? — протянул он.

— Я не думала, что тебя вообще нужно спасать, — ответила она быстро, почти с раздражением.

Он вскинул бровь, хотя она этого не видела.

— Правда? Ты просто так решила заглянуть в гости к старому другу?

— Я знала, что у тебя всё плохо... — начала она, и голос её дрогнул. — Просто не знала, что настолько.

— Ну, теперь знаешь. Поздравляю. Грандиозное открытие.

Она замолчала, сбилась, и на секунду приостановилась на повороте. Потом медленно повернулась к нему, как будто вдруг поняла что-то, чего не хотела видеть всё это время.

— Почему ты не защищался? — спросила она, вглядываясь в него внимательно. — Ты ведь мог. Почему ты просто... позволил?

Он не ответил сразу. Лишь посмотрел на неё, оценивая, стоит ли говорить правду или проще промолчать. А потом, с самым обычным выражением на лице, обогнал её на шаг и бросил через плечо:

— Может, ты прервала мою попытку суицида.

Он пошёл вперёд, и Килианна осталась стоять на месте. Несколько секунд она просто смотрела ему вслед, прежде чем двинуться за ним. Когда она сделала шаг, перед ней открылся вид на его спину.

Теперь она видела, как сильно он был изранен. Кожа на спине была исцарапана, местами покрыта ожогами. Ссадины тянулись вниз до самой поясницы, по лопаткам и позвоночнику. На затылке волосы сбились в спутанные локоны, в некоторых местах слипшиеся от крови. Он шёл медленно, но уверенно, почти беззвучно. Однако по тому, как напряжены были его плечи, как будто он сдерживал боль, становилось ясно — каждое движение давалось ему непросто.

Он не оборачивался, но вдруг, почти небрежно, добавил:

— Он бы меня не убил, если ты об этом. Это была не драка. Это было наказание.

— За что? — спросила она почти сразу, слишком быстро, и тут же пожалела об этом, потому что не хотела, чтобы он думал, будто ей и правда есть до него дело.

— За то, что я не сделал то, что они хотели, чтобы я сделал.

Он сказал это так просто, так спокойно, что её передёрнуло. И как раз в этот момент они вышли из коридора в кабинет — просторное, прохладное помещение с тяжёлыми шторами.

Он не повернулся к ней, только кивнул куда-то в сторону камина у дальней стены.

— Вот отсюда ты, скорее всего, пришла. И сможешь уйти тем же путём, когда тебе вернут палочку. И рубашку.

Он бросил взгляд на неё и на то, как она до сих пор держала руки на груди, сжимая края блузки, будто та могла вот-вот окончательно разойтись. Прошёл к креслу у камина и сел, перекинув ногу через бок, опираясь грудью о спинку стула. Движения были вялыми, но точными.

В ту же секунду появился второй домовой эльф. Он не задал ни одного вопроса. Просто подошёл к Теодору и начал медленно и аккуратно накладывать заклинания: от ожогов, от порезов, от боли. Свет от чар мягко скользил по его телу, подсвечивая следы побоев.

Килианна осталась стоять в проходе, не зная, что делать с собой — со своими руками, с этой дурацкой блузкой, со своей неловкостью, с тем, что она здесь вообще. Комната казалась чужой, как и всё происходящее в ней. Она молча ждала, когда ей принесут палочку.

Теодор опустил голову, уткнув лоб в спинку стула, пока домовой эльф продолжал накладывать на него целебные заклинания, и тихо произнёс:

— Красивую блузку ты выбрала для похода ко мне.

Килианна не ответила, лишь посмотрела на него с полным безразличием, понимая, что это было для неё лишь очередное пустое слово.

Он почувствовал это и медленно поднял взгляд. В его глазах отразилось такое же холодное равнодушие.

— Не надо на меня так смотреть... хотя можешь смотреть на меня, как того пожелаешь. Но вот, что я хочу тебе сказать: мой отец был однокурсником Тёмного Лорда. Всё это началось много лет назад. Так что я не мог быть никем другим, кроме как продолжением своего отца — Пожирателем Смерти.

Килианна снова промолчала, не в силах или не желая вступать в разговор.

В этот момент домовой эльф появился у двери, неся в руках палочку и аккуратно сложенную рубашку. Сначала он показал рубашку Теодору, который внимательно посмотрел и кивнул в знак одобрения.

Домовой эльф приблизился к Килианне бесшумно, будто боялся спугнуть её. Она даже не осознавала, как взяла из его рук вещи — пальцы сами сжались на деревянной рукояти палочки, затем на рубашке. Несколько секунд они просто молчали.

— Можешь переодеться в соседней комнате, — сказал Нотт спокойно, почти официальным тоном, чтобы создать впечатление, что говорил не с ней, а с кем-то совершенно посторонним. Она кивнула едва заметно. Не поблагодарила. Не бросила колкости. Просто вышла из комнаты, не оборачиваясь, не сказав ни слова.

Килианна вернулась почти сразу — прошло не больше минуты. Она снова вошла в кабинет, всё с тем же выражением лица: спокойным, закрытым, не позволяющим считать ни одной эмоции.

Теодор поднял голову и смерил её взглядом, но всё же отметил, как его рубашка теперь висит на ней, и как она, наконец, посмотрела на домового эльфа — того самого, что стоял чуть в стороне и, казалось, пытался стать невидимым.

— Ты тогда, кстати, — сказал Теодор негромко, глядя куда-то в сторону, — порядком напугала его. Эльфа, в смысле, тогда в Хогвартсе, когда он передавал тебе письмо. Он ведь вообще-то очень пугливый.

Килианна никак не отреагировала, не повела ни бровью. Просто стояла, всё так же, перед ним, но теперь с прямой, строгой осанкой.

— Если ты не собирался возвращаться, — сказала она, — мог просто прислать письмо. Или... вообще ничего. Просто не появляться. Не писать. Не приходить. Не говорить. Не целовать.

— Конечно мог бы, — признал он спокойно. — Но не стал.

Килианна медленно вздохнула и заговорила ровно, чётко, без надлома, без жалоб, без просьб:

— Ты можешь сколько угодно строить из себя того, кому всё равно, — сказала она. — Можешь и дальше вести себя так, будто это я что-то не разглядела, не поняла. Как будто я сама придумала себе какую-то версию тебя и в неё поверила.

Она сделала шаг вперёд.

— Но правда в том, что я поверила в то, что ты мне показал. В то, каким ты сам выбрал быть рядом со мной.

Последние слова прозвучали почти спокойно, но Теодор не ответил. Он смотрел куда-то в сторону, будто её слов не было вовсе и ничего из сказанного не зацепило его, и это было хуже любого ответа.

Килианна закатила глаза.

— Мерлин, как же ты заебал.

Он чуть приподнял брови, не моргнув.

— Знаешь, в чём ты хорош, Теодор? В том, чтобы исчезать. В том, чтобы закрываться, притворяться, держать всех на расстоянии вытянутой руки, пока тебе удобно. А потом возвращаться, когда тебе нужно, когда тебе больно, когда вдруг оказалось, что не всё в твоей жизни ты держишь под контролем. Ты можешь сколько угодно прятаться за этим своим видом "мне всё похуй". Это, конечно, выгодно — вести себя так, будто всё происходящее всегда вне твоей ответственности. Ушел — ну и ладно. Вернулся — ну, так вышло. Поцеловал — случайно. Предал — обстоятельства.

Она прищурилась, не повышая голос.

— Ты, Нотт, ведёшь себя, как трус. Не потому, что боишься умереть — ты, скорее всего, давно этого хочешь, а потому что боишься взять на себя хоть какую-то эмоциональную ответственность. Боишься признать, что, может быть, кому-то было не плевать. Что кто-то за тебя полез туда, куда сам ты лезть не стал бы. Не потому что дура, не потому что героиня, а потому что хоть раз в жизни подумала не только о себе.

Она выдохнула, уже не стараясь сгладить ни интонацию, ни выражение лица.

— И ещё... — сказала она, чуть наклонив голову. — Ты, может, и считал, что это вообще не моё дело. Что ты не обязан объясняться, не обязан показывать, что там у тебя на коже. Что твоя метка — это исключительно твоя проблема.

Она сделала ещё один шаг. Рубашка на ней чуть сместилась с плеча, но она не заметила. Говорила, не останавливаясь.

— И, знаешь, я понимаю, почему ты так думал. Я же тебе никто, верно? Ни друг, ни семья, ни союзник. Просто случайная девчонка, которая оказалась рядом. Зачем что-то объяснять той, кто не играет роли в твоей истории? Так что да, логично. Только вот тогда не надо было и подходить, не надо было трогать, не надо было позволять себе столько взглядов, слов, прикосновений, если я для тебя никто.

Голос не сорвался, но стал напряженнее.

— Или тебе было скучно? Хотелось проверить, насколько глубоко можно влезть, прежде чем всё рухнет? Что можно просто быть кем угодно, пока удобно, а потом — «упс, прости, я вообще-то Пожиратель, давай забудем»?

Она выпрямилась.

— И если ты думал, что тебе за это ничего не будет, что я буду тихо сидеть, глотать, молчать, раз уж ты такой весь загадочный страдалец, то, поздравляю, ты, Теодор, переоценил себя так же сильно, как недооценил меня.

Она посмотрела ему прямо в лицо, и добавила с презрением:

— Я, мать твою, Килианна Плаквуд. Ты вообще как посмел, зная, кто ты, зная, в каком ты дерьме, зная, чем ты живёшь — посмел подумать, будто тебе вообще положено быть рядом? Что ты имел хоть малейшее право подойти ко мне?

— Закончилось? — спросил он негромко. — Или ты ещё хочешь что-то сказать?

Он медленно поднял голову и посмотрел на неё — наконец по-настоящему, не сквозь, не мимо. Тон его голоса был не вызывающим, но и не кающимся.

— А я разве говорил, что имел на это право? Я, Килианна, мать мою, Плаквуд, вообще много чего делаю, не имея на это права. И ты, если уж на то пошло, тоже. Ты только что заявилась в мой дом без приглашения. Полезла туда, куда тебе не стоило лезть. Попёрлась за мной, хотя я несколько раз дал тебе понять, что не хочу, чтобы ты была втянута во всё это.

— Оу, ты про тот момент, когда "держись подальше" сопровождалось тем, что ты поцеловал меня на мосту? Это ты так, значит, прощался? Да, точно, ты всё так сделал, чтобы я уж точно не запуталась.

Он чуть склонил голову, усмехнувшись краем губ.

— Да, например, про тот момент, — спокойно сказал он. — У меня нет стратегии. Я не составляю графики, когда кого целовать и как красиво прощаться. И я уж точно не собирался делать из тебя ту, которая будет всё прощать и лечить. Не строй из меня романтика, Килианна. Я не оправдываюсь и не прошу простить, не притворяюсь, что был честным. Нет, не был. Но не строй из себя жертву, ладно?

Он выпрямился чуть сильнее, не вставая со стула, опираясь всё так же грудью на спинку, и, не отводя взгляда, сказал:

— Ты догадывалась.

Пауза.

— Ты знала, Килианна, или хотя бы чувствовала. Но ни разу не спросила о метке прямо. Ни единого раза. Тебе ведь нравилось не знать наверняка. Нравилось ходить по краю. Не спрашивать, значит, не разрушать. Не произносить вслух, значит, ещё можно тянуть. И ты тянула.

Он сделал паузу, чтобы дать ей время осознать, что он действительно сказал.

— Знаешь, это всё, конечно, звучит красиво. Такая правильная речь. Злость, обида, разоблачение. Прямо по учебнику. И, может быть, всё это даже сработало бы — на кого-то другого. На ту, что верит в великое «а вдруг он хороший, просто никто его не понял». В романтику. В искренние взгляды через библиотечную полку. Но не на тебя, Килианна.

Он наклонился чуть вперёд, подбородок опёрся на руки, сложенные на спинке стула.

— Ты ведь не такая. Ты же всегда гордилась тем, что всё понимаешь. Что не слепая. Что знаешь, с кем имеешь дело. И ты знала. Может, не сразу, но гораздо раньше, чем хочешь признать. Просто тебе было удобно делать вид, что ты не уверена, потому что если бы ты спросила... — он чуть наклонил голову. — Ты бы не смогла остаться, а ты хотела остаться. Хотела почувствовать себя нужной или спасти кого-то, кто якобы не виноват.

Он чуть приподнял брови.

— Ты та, кто дал мне пространство быть тем, кем я был. Я не говорю, что ты виновата. Я говорю, что ты всё понимала. А если понимала, то не делай вид, что теперь ошеломлена.

— Закончилось? — перековеркала она его. — Или ты ещё хочешь что-то сказать?

Килианна смотрела на него, не отводя взгляда. Щёки пылали — то ли от злости, то ли от напряжения, то ли от того, что внутри всё давно кричало, но снаружи она оставалась неподвижной.

— Да хоть тридцать раз повтори, что я всё понимала. То, что ты говоришь, может быть правдой. Может, я действительно знала, где-то глубоко внутри. Может, не хотела проверять, но это не даёт тебе индульгенцию и не снимает ответственность, понял? Ты сделал выбор, так не перекладывай его вес на меня. Не пытайся вывернуться так, будто я тоже в чём-то виновата. Ты принял метку, ты врал, ты играл. Не я.

Он слегка пожал плечами.

— Я не снимаю с себя ответственность. Я и говорю, что это не делает тебя плохой. Плохой тут я. Каким был, таким и остался. Не надейся на развитие.

— Пошёл ты со своей самодиагностикой. "Я плохой", "не надейся на развитие" — звучит, будто ты собой гордишься. Удобная позиция, правда? Назвать себя мразью первым, чтобы никто не успел упрекнуть.

Она фыркнула, потом, на секунду отвела взгляд и задумчиво посмотрела на потолок в поисках паузы, воздуха или терпения.

— Ты так ловко всё устраиваешь. Как будто у тебя есть чёткий алгоритм кого, когда и зачем подпускать. Одна, чтобы слушала, другая, чтобы спасала, третья, чтобы почувствовала себя особенной. Всё по функциям, чётко и без сбоев. Ты сам себе сценарист. Вот только финал у всех одинаковый — ты исчезаешь. Или ты просто искал того, кто согласится на немного тепла в обмен на полное отсутствие эмоциональной близости? Кого можно было бы трахнуть и не задумываться, что будет дальше?

Теодор вопросительно приподнял бровь, но не выглядел ни удивлённым, ни задетым.

— Я не искал секса, Килианна. Мне никогда этого не хотелось и не тянуло. Не было смысла гнаться за этим, как за чем-то важным. Я никогда не был с кем-то ради... того, чтобы трахнуть? Не потому, что высокоморален, а просто... оно для меня ничего не значит и ничего не меняет.

Он чуть отвёл взгляд.

— Так что нет. Всё, что происходило между нами, было не ради этого. Даже если теперь тебе легче думать иначе.

Килианна усмехнулась — криво и абсолютно не весело.

— Тогда зачем всё это было? — спросила она, чуть тише. — Кого ты вообще видел во мне всё это время?

Он снова посмотрел на неё.

— Я видел в тебе умную, красивую, интересную девушку.

Помолчал, прежде чем добавить:

— Только это не значит, что я планировал быть с тобой вечность. Так что всё это было, потому что... потому что мне хотелось, чтобы оно было. На тот момент. Не больше, не меньше. Мне просто иногда хочется почувствовать, что я ещё человек, а не то, во что я превратился, и с тобой это было возможно.

Он сказал это спокойно, не стараясь уколоть. Просто как будто больше не видел смысла что-то прятать.

— То, что ты хорошая, Килианна...это не делает меня твоим. Не делает меня способным быть рядом. Не делает меня лучше. Это просто говорит о тебе, а не обо мне.

Он чуть склонил голову, почти с сожалением.

— Потому что я не умею быть рядом. Не хочу. И не собираюсь делать вид, что хочу.

Килианна выслушала его до конца, не перебивая. Ни одна мышца не дрогнула на её лице, взгляд стал холоднее. Она даже не отвела глаз, но когда он замолчал, между ними повисло глухое, неприятное, окончательное молчание.

Она покачала головой, будто уже не злилась, а просто устала.

— Ты всё ещё не понял, да? Я ни разу не говорила, что хочу быть с тобой. Речь вообще не об этом и никогда не была. Не нужно приписывать мне желания, которых не было, чтобы оправдать собственное поведение. То, что ты не умеешь быть рядом, — не проблема. Люди бывают разные. Этот разговор вообще не о том, что я "хотела тебя", а о том, что ты сделал вид, что хочешь меня.

Она посмотрела на него в упор.

— Всё, Нотт. Знаешь, — сказала она, тихо и ровно, — этот бред вообще ни к чему.

Он не ответил.

— Всё уже ясно, — продолжила она. — Никому это не надо. Tout passe, tout casse, tout lasse.

Свет зелёного пламени озарил её лицо, когда она шагнула внутрь камина. И в следующую секунду исчезла. Дверь в кабинет распахнулась почти сразу после этого. В неё вбежал домовой эльф, запыхавшийся, с прижатым к груди комком ткани — её порванная блузка.

— Мисс забыла блузку, хозяин! — пронзительно сообщил эльф, вытягивая вперёд руки. — Она осталась в другой комнате... я хотел отнести...

Теодор сидел, не двигаясь. Он не смотрел на эльфа, просто медленно провёл пальцами по переносицы.

— Ей, наверняка, не захотелось её забирать, — сухо отозвался он.

Эльф замер, прижав блузку к себе, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

— Её выбросить, сэр?

Теодор всё так же не поднимал взгляда. Только после паузы, тихо, будто между делом, произнёс:

— Нет. Отнеси её в мою комнату.

***

Протокол допроса

Дата: 17 июля 1998 года

— Мисс Плаквуд, — детектив Фоули говорил не спеша, перелистывая папку с бумагами. — В какой-то момент вы, по сути, последовали за Теодором Ноттом. Приехали в его поместье. Добровольно.

Он поднял взгляд.

— Да, — спокойно сказала Килианна. — Я пришла сама.

Она на мгновение замолчала, потом добавила:

— Думаю, в какой-то степени он и сам ожидал этого. Или, по крайней мере, не удивился. Хотя... не знаю. В нём было много противоречий, которые не сходились даже в его голове.

— Вы уверены, что говорите о Теодоре Нотте, а не о себе? — мягко уточнил Фоули.

— Простите, кого вы здесь опрашиваете? Меня? Или я здесь сижу, чтобы вы получше поняли психологию Теодора Нотта? — приподняла бровь Килианна.

Фоули чуть усмехнулся.

— Я пытаюсь понять вас, мисс Плаквуд. Понять, что такого он сделал, чтобы вызвать у вас... такую привязанность.

Килианна молчала, потом чуть наклонила голову, когда она заговорила, голос был почти бесстрастным:

— Люди думают, что привязанность умирает, когда ты отдаляешься. Что стоит исчезнуть, и всё закончится. Но правда в том, что дистанция только усиливает влечение.

Она говорила спокойно, как будто читала чужой досье.

— Есть такой термин — перемежающиеся подкрепления. Это когда тебе дают ровно столько, чтобы захотелось остальное. Не любовь. Не стабильность. Не тепло. А намёк. Вкус. Возможность. И вот ты уже зависишь, потому что он не даёт тебе завершения. Он даёт вопрос и исчезает.

Она чуть склонила голову, глаза устремлены в стол.

— Теодор стал вопросом, на который мне хотелось ответить. Он исчезал в самый неподходящий момент. Ровно тогда, когда начинало казаться, что с ним рядом можно быть в безопасности.

Фоули чуть склонил голову.

— Думаете, он делал это осознанно?

Килианна чуть улыбнулась — с оттенком горечи.

— Теодор мог и не читать психологические статьи, но интуитивно он всё знал. Знал, как сделать так, чтобы его отсутствие значило больше, чем чьё-то присутствие. Он мог назвать это "отсутствием стратегии", и формально был бы прав — он действительно жил своей жизнью, уходил по своим делам. Но при этом он знал, как это выглядит. Как это отразится на мне. Хочешь, чтобы тебя ждали? Стань чем-то редким. Пусть тебя ищут, гадают, дёргаются. Но при этом будь ценным. Потому что исчезновения не работают, если ты никому не нужен. А Теодор знал себе цену. Он был... значимым.

Фоули слегка наклонился вперёд.

— Получается, ему даже было выгодно держать вас в таком состоянии? Между "почти" и "ничего".

Килианна на мгновение задумалась, чуть прищурилась.

— Я думаю, да. Ему было удобно. Он делал каждую нашу встречу... насыщенной. А учитывая, кто он и в каком положении находился... привязанная ко всему этому девчонка, которая знала, скажем так, чуть больше, чем положено, могла представлять потенциальную угрозу. А вот если она привязалась эмоционально, то это уже совсем другая история.

Фоули снова перелистнул пару страниц, не поднимая глаз.

— Перед тем, как он пропал... точнее, когда он уехал из Хогвартса... вы сказали, что он поцеловал вас, потому что хотел почувствовать себя обычным парнем. Всё ещё придерживаетесь этой версии?

— А, хорошо, что вы вспомнили, да, это часть правды, — произнесла она. — Ему действительно нужно было напомнить себе, что он просто человек. Но давайте не будем идеализировать. Он знал, что делает. Совместил приятное с полезным. Поцелуй — это не только слабость. Это тоже инструмент. Он поставил точку и закрепил привязанность.

Фоули чуть усмехнулся, откинувшись назад.

— Честно говоря, немного удивляет, что всё это могло сработать на вас.

Она тоже откинулась на спинку стула и добавила:

— Я не хочу сказать, что всё, что он делал, было неискренним. Вот что самое сложное. Я и сама до конца не понимаю, где у него проходила граница. И проходила ли она вообще. Он будто постоянно разрывался между тем, что хочет сделать, что может себе позволить, и что должен. Понимаете, в нём всё это существовало одновременно. И в этом, наверное, был весь ужас... или вся суть. Он не выбирал какую-то одну линию поведения — он совмещал сразу всё. Теодор и тянул, и отталкивал. Хотел и боялся. И всё это происходило одновременно.

Фоули ненадолго замолчал, словно переваривал услышанное, потом снова посмотрел на неё внимательно, почти по-дружески.

— А вы? — спросил он. — Что в итоге сделали вы, мисс Плаквуд?

— Я? — переспросила она, уточняя, действительно ли он это спросил. Потом чуть рассмеялась, не громко, но с хрипотцой. — Я сделала вывод. Всё детство меня учили контролю. Быть собранной, целеустремлённой. Ни в коем случае не поддаваться импульсу, а потом я взяла, и пошла к нему. Не потому, что так было правильно, а потому, что хотела.

Она замолчала, глядя куда-то в пространство, за спину Фоули. Потом пожала плечами, будто возвращаясь в тело:

— И, наверное, не стоило... не стоило проверять на себе, каково это — быть поводом у собственных чувств. Потому что именно в такие моменты ты и оказываешься в самой уязвимой позиции.

— Вам кажется, что это было ошибкой?

— Это было... поучительно, — сказала Килианна. — Я поняла одну вещь: если ты изначально знаешь, что дело провальное, не ставь себя в ситуацию, где можешь почувствовать себя глупо. Даже если тянет. Особенно если тянет.

Она чуть склонила голову, а затем с почти видимой ухмылкой добавила:

— Ну и, кроме того, я выяснила, что Теодор Нотт действительно хорошо выглядит без рубашки. Особенно когда при смерти. Но это уже, скорее, побочный эффект, а не основная мораль.