Почти правда

Родовое поместье Селиванов возвышалось над заснеженными холмами, словно тихий остров тепла среди моря зимы. Его стены, сложенные из светлого, почти медового камня, даже в пасмурный день словно удерживали в себе солнечное свет. Даже снег, лежавший на зубчатых парапетах и скатах крыш, казался здесь мягче, пушистее. Вокруг, вопреки времени года, зеленел сад — робкие изумрудные травинки, вечнозелёные кусты падуба с алыми ягодами и даже несколько упрямых зимних роз, отогреваемых родовой магией, что была вплетена в каждый участок владений.

Селин, переступив через кованые ворота с фамильным гербом, на мгновение задержала дыхание. Зимние каникулы в Хогвартсе начались несколько дней назад, и теперь тишина дома казалась особенно ощутимой после привычного гомона школьных коридоров.

Как только она шагнула в холл, её встретил мягкий свет парящих светильников, которые отражались в отполированном до блеска мраморном полу. Антикварная мебель, усыпанная тонкой резьбой, строго стояла на своих местах, а семейные портреты на стенах наблюдали за каждым, кто входил в поместье.

— Мисс Селин, — раздался тонкий, взволнованный голос.

Перед ней появился домовой эльф с большими янтарными глазами и ушами, чуть загнутыми назад. Его звали Твикс, и он служил в этом доме уже несколько десятков лет. В руках он держал серебряный поднос с чашкой горячего чая, от которого шёл ароматный пар.

— Добро пожаловать домой! Хотите чаю, мисс? Я добавил ложечку мёда, как вы любите! — его уши слегка затрепетали от радости.

Селин улыбнулась и взяла чашку. Тёплая керамика приятно согревала ладони.

— Спасибо, Твикс. Как тут без меня?

— Всё по-прежнему, мисс, — с важностью сообщил он. — Мадам Селиван следит, чтобы рождественские украшения висели идеально ровно. Я дважды переделывал венок в гостиной!

Селин усмехнулась, оглядев вестибюль. Все гирлянды, свечи и украшения располагались с геометрической точностью, ни одна деталь не выбивалась из общей симметрии. Безупречность, которую всегда ценила её мать.

В этот момент в холле раздались уверенные шаги, и на пороге появилась высокая фигура в строгом, тёмном костюме. Чарльз Селиван был мужчиной, в котором статность и сила сочетались с неистребимой добротой. Он казался воплощением аристократической собранности и мудрости. Его волосы цвета тёмного шоколада были аккуратно зачёсаны, а на висках легла благородная седина. Но всё это впечатление мгновенно растворялось в лучистой теплоте его карих глаз, которые сейчас светились безграничной нежностью.

— Моя девочка, ты не представляешь, как мы рады, что ты дома, — его громкий, радостный голос заполнил пространство, а широко раскрытые объятия стали самым ясным приветствием.

Селин мгновенно оказалась в его крепких, надёжных руках. Она была его почти точной, хотя и более миниатюрной копией: того же оттенка волосы, та же открытая улыбка на пухлых губах. Отцовские карие глаза в её лице приобрели лёгкую раскосость, а фарфоровая бледность кожи — ту самую утончённость, что выдавала другое, восточное влияние.

— Пап, перестань, — засмеялась она, уткнувшись в шерсть его пиджака. — Прошло всего пару месяцев!

Сзади раздался сдержанный, почти бесшумный вздох. На лестнице появилась Аой Селиван. Если Чарльз был подобен солнцу — яркому и щедрому, то она была подобна луне — холодной, сдержанной и невозмутимой. Её платье, по крою напоминающее кимоно, подчеркивало безупречную осанку. Гладкие, иссиня-чёрные волосы, собранные в сложную причёску, открывали лицо совершенной гармонии — с высокими скулами, тонкими выразительными бровями и изящным разрезом узких глаз, в котором читалось её азиатское происхождение.

От неё Селин унаследовала не только эту хитрость во взгляде и лёгкую, не нарочитую надменность в поднятом подбородке, но и ту самую удивительную миловидность, которая делала Аой, несмотря на всю строгость, нежной и хрупкой. 

— Селин, — сказала она сдержанно, но в голосе звучала радость. — Ты так прижимаешься к отцу, что, боюсь, сейчас и меня так же сожмёшь. А мой наряд не прощает складок.

Селин закатила глаза, отпуская отца, и шагнула к матери. Их объятие было коротким, тактичным, но Аой, отстранившись, тут же поправила Селин воротник блузки.

— Ты снова носишь эту мантию, — заметила Аой, оценивающе оглядев дочь. 

— Она удобная, — парировала Селин.

— Удобство — враг элегантности, — спокойно заметила мать. — Но, думаю, у нас ещё есть время исправить это. Иди переодевайся и проходи к столу, — добавила Аой, уже поворачиваясь в сторону столовой. — Мы тебя заждались.

Стол в просторной, светлой столовой был накрыт с такой тщательностью, словно родители ожидали в гости всю чистокровную свиту Британии. Серебряные приборы лежали под безупречным углом, хрустальные бокалы искрились, а многочисленные блюда источали сложные, изысканные ароматы. Селин сдержанно усмехнулась про себя. Такая показная роскошь была чистой материнской прихотью. И отец, и она сама в этом плане были куда более расслабленными: дай им волю, они бы с одинаковым удовольствием ужинали на кухне или даже в спальне, укутавшись в пледы и забыв о всяком этикете.

Заняв своё привычное место, Селин встретилась взглядом с отцом, который едва заметно подмигнул ей, будто разделяя её мысль.

— Ну что, как дела, солнышко? — спросил Чарльз, самостоятельно наливая ей сок. — Справилась с семестром?

— Всё неплохо, — ответила Селин, вращая ложку в тарелке. — Учёба, куча заданий. Но я делаю успехи, в целом как обычно.

— К слову об успехах, нам приходило письмо от профессора Слизнорта, — улыбнулся отец. — Он, скажем так, не скупился на похвалы в адрес твоего таланта в зельеварении.

Селин фыркнула.

— Слизнорт облизывает меня так охотно только потому, что я чистокровная. Его любимое хобби — коллекционировать «перспективных» учеников с громкими фамилиями.

— Селин, выбирай выражения, — строго заметила Аой, не поднимая глаз от тарелки.

— Да-да, прости, — отозвалась дочь, хотя в её тоне не было и тени раскаяния. — Но это не отменяет правды.

— Это также не отменяет того, что ты лучшая на курсе по зельям, — парировал Чарльз, и в его глазах светилась настоящая гордость. — А факты, дорогая, — вещь упрямая.

— С этим не поспоришь, — с лёгкой ухмылкой согласилась Селин.

— А как с другими предметами? — вмешалась мать, переведя разговор. — Надеюсь, ты подтянула табель по травологии? В прошлом году оценки там были неидеальны.

Селин поморщилась.

— Травология с профессором Стебль — скука смертная. Там нет ничего такого, что требовало бы излишнего усердия.

— Но, дорогая, знания в травологии — фундамент для зельеварения, — заметил Чарльз, разламывая хлеб. — Понимать, как ведёт себя тот или иной ингредиент в живом виде, так же важно, как знать его свойства в сушёном.

— Я это понимаю, пап, — Селин пожала плечами. — Просто мне больше нравится изучать такие вещи самостоятельно. А не копаться в горшках с удобрениями под её непрекращающийся бубнеж. Это отвлекает.

Чарльз рассмеялся, и в его смехе звучало понимание.

— Что ж, признаюсь, я и сам не жаловал этот предмет в своё время. Слишком уж... приземлённый. — Он отпил из бокала и посмотрел на дочь внимательнее, его взгляд стал чуть более серьёзным. — А как в целом обстановка в Хогвартсе? Всё... спокойно?

— Не совсем, — Селин понизила голос, будто даже стены могли подслушать. — Всё... неоднозначно. Хогвартс всё ещё самое безопасное место, в этом не сомневайтесь. Но слухи... они повсюду. Об исчезновениях маглорождённых. И о том, что Тот-Кого-Нельзя-Называть... возвращается. Некоторые, особенно из определённых семей, стали говорить о идеях чистокровности почти в открытую.

Аой перестала есть.

— И что же делает Дамблдор? — спросила она с вызовом в глазах.

— Пока что ничего особенного, — пожала плечами Селин. — Делает вид, что всё под контролем. Увещевает о бдительности на пирах, и всё.

Губы Аой тонко дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.

— Дамблдор всегда отмалчивается до последнего. Пока гром не грянет. Типично для него.

— Никто из твоих друзей... маглорождённых... не пострадал? — осторожно спросил Чарльз.

— Нет, никто из моих знакомых, — поправила Селин. — Но истории доходят... из других факультетов, от друзей друзей. Это пугает.

— Это больше чем пугает, это бесчеловечно, — голос Чарльза приобрёл твёрдость, которую Селин слышала редко. — Нельзя никого ущемлять по такому признаку. Никогда. Наша семья всегда придерживалась этого принципа.

— Наша семья также всегда придерживалась принципа благоразумия, — парировала Аой, её взгляд скользнул с мужа на дочь. — Селин, я не запрещаю тебе иметь собственное мнение. Но участвовать в подобных... дискуссиях... в открытую, особенно в стенах Хогвартса, где каждый слух мгновенно становится известен, — крайне неразумно. Ты должна быть осторожнее в словах.

Селин почувствовала, как знакомое раздражение закипает у неё внутри. Она встретилась взглядом с матерью.

— А что говорит Министерство? — спросила она прямо, не отводя глаз. — Ты же там работаешь. Что происходит на самом деле?

Лицо Аой стало непроницаемой маской. Она отставила бокал с идеальной точностью.

— В Министерстве обсуждается множество вопросов. Ничего такого, что стоило бы твоего внимания на данном этапе.

— Но это не так, — настаивала Селин, чувствуя, как сжимаются её кулаки под столом. — Почему ты не говоришь открыто? Если всё так плохо, как подразумевает папа...

— Селин. — Голос матери упал на полтона, став грубее. В её тёмных глазах вспыхнуло предупреждение. — В Департаменте международного магического сотрудничества, где я имею честь служить, в настоящее время обсуждаются дела совершенно иного рода. Твоя задача — учёба. Всё остальное — не твоя забота.

Селин поняла, что на этом разговор закончен. Если мать не хотела делиться информацией, расспрашивать её было бесполезно.

Отец чуть качнул головой и заговорил уже другим, нарочито легкомысленным тоном:

— Ну-ну, хватит об этом. Лучше расскажи, как твоя личная жизнь?

Селин едва не выронила ложку.

— Что?..

— Ты прекрасно понимаешь, о чём мы, — Аой внимательно посмотрела на дочь, и её взгляд приобрёл тот самый, оценивающий оттенок, который Селин знала с детства. — Нам стоит ожидать, что вскоре появится молодой человек, которого ты сочтёшь достойным привести в наш дом? Разумеется, из подобающей семьи.

— Или ты действительно настолько увлечена зельеварением, как все говорят? — добавил отец с лёгкой усмешкой.

— Я... конечно, учёба на первом месте! — слишком быстро ответила Селин.

Но почему-то в этот момент перед глазами всплыло нахальное лицо Драко Малфоя. А точнее картина, в которой она со всей дури бьет его кулаком, просто потому что руки чесались каждый раз при мысли об этом самовлюбленном придурке. И хотя его семья была «достойной» с точки зрения её матери, сама мысль об этом вызывала лишь раздражение.

Чарльз усмехнулся, перехватив её взгляд.

— Так и запишем: «Пока что без перспектив».

— Вам не о чем беспокоиться! — отмахнулась Селин, стараясь казаться невозмутимой. Родители хотели ей только добра, но последние недели в её голове творился слишком сильный хаос, чтобы даже пытаться разбираться в этом вопросе.

После ужина она вышла на террасу, кутаясь в тёплую накидку. В руках была книга, но взгляд рассеянно скользил по страницам, не улавливая смысла. Мысли вновь и вновь возвращались к недомолвкам родителей. Они явно знали больше, чем говорили, и это тревожило её. В последнее время ощущение недосказанности преследовало Селин повсюду.

Стук в дверь вывел её из задумчивости. Она подняла голову — на пороге стоял отец, держа в руках два бокала с тёплым глинтвейном.

— Решил составить мне компанию? — усмехнулась Селин.

— А то, — он протянул ей один из бокалов. — К тому же мне показалось, что ты расстроилась.

Он сел рядом, сделал небольшой глоток. Некоторое время они просто молча смотрели в темноту сада, пока Чарльз не заговорил:

— Я недавно видел кое-что потрясающее. В экспедиции на Дальнем Востоке мы нашли следы диких Окками. Гибрид дракона и птицы, помнишь, я как-то рассказывал, что мечтал их увидеть?

— Неужели ты их встретил? — глаза Селин вспыхнули живым интересом.

— Да. Они совсем не такие, как в учебниках. Более грациозные, меньше размером... но при желании могут хоть в чайник уместиться. Вредные, конечно, но если их не тревожить, вполне безобидные, — улыбнулся Чарльз.

Она слушала с неподдельным интересом, и отец, заметив это, продолжил:

— Это напомнило мне, как в детстве ты не отходила от вольера со снежными грифонами у нас во дворе. Помнишь? Ты была уверена, что один из них тебе подмигнул.

Селин рассмеялась.

— А он точно подмигнул! Просто ты мне не поверил.

— Ну конечно, — Чарльз покачал головой. — Впрочем, я тогда думал, что если тебе дать волю, ты затащишь в дом хоть дракона.

— И я бы так и сделала! — фыркнула Селин. Потом её улыбка стала немного грустной. — Странно, правда? Я обожаю твои рассказы, я готова слушать о них часами... но у меня самой никогда не было такого дара, как у тебя. Магические существа ко мне равнодушны. Некоторые, кажется, даже меня недолюбливают.

Чарльз мягко рассмеялся, и в его смехе не было ни капли насмешки.

— Дорогая, тебе вовсе необязательно быть успешной в том же, что и я. Ты — это ты. У тебя свой путь, свои таланты. Ты найдешь то, что зажжет в тебе тот же огонь, и у тебя всё получится, я в этом абсолютно уверен!

Селин тепло усмехнулась, глядя на дно бокала.

— Спасибо, пап. Но, знаешь... нынешняя обстановка в мире не особо располагает к поискам своего пути, хотя, конечно, у меня уже давно есть цель. А сейчас кажется, что нужно просто выживать.

Тон голоса отца приобрел несвойственную серьезность.

— Именно об этом я и хотел сказать. Мир становится опаснее. Я никогда не доверял Министерству, но сейчас... я не уверен, что вообще можно кому-то доверять. Твоя мама тоже тревожится, но ты же ее знаешь, она не хочет тебя беспокоить. Я просто хочу сказать, чтобы ты была осторожна. Если что-то случится, сразу сообщи нам с мамой.

— Пап, ты ведь знаешь, что можешь сказать мне больше, да?

Чарльз коротко усмехнулся.

— Знаю, но пока ты и так понимаешь достаточно. Не буду тебя больше пытать.

Селин закатила глаза.

— Ты невозможен.

— Это у нас семейное, — он поднялся, взъерошил ей волосы и направился в дом. — Спокойной ночи, дорогая.

Селин вошла в свою комнату, но, несмотря на усталость, сон даже не думал приходить. Лучшим способом пожаловаться на тяжесть семейной жизни был чистый лист, перо и обращение к верному другу.

Дорогая Килианна,

Родители снова взялись за старое. «Как учёба?», «Что думаешь о последних событиях?» и, конечно же, их коронное: «Когда ты уже найдёшь себе приличного молодого человека?» Я ответила, как всегда, что меня интересует только учёба. Но... кажется, я всё чаще думаю не о тех людях, о которых стоило бы.

Отец уверен, что всё куда хуже, чем кажется, но не говорит мне ничего прямо. А ещё предстоящий Рождественский ужин у Ноттов. Очередной вечер в кругу снобов, где все делают вид, что мир не рушится у них под ногами. Отказаться нельзя — ты сама знаешь, как всё устроено. Но хотя бы одно радует: там будешь ты.

Селин прикусила губу, перечитывая письмо, потом добавила приписку:

P.S. Надеюсь, у твоих родителей застолья проходят менее мучительно.

Она свернула письмо, запечатала его сургучом и позвала Твикса.

— Доставь это Килианне, выручи, пожалуйста, с меня твои любимые конфеты, — сказала она, передавая письмо эльфу.

— Конечно, мисс Селиван, — почтительно поклонившись, Твикс исчез.

Селин откинулась на спинку стула, наблюдая, как пламя свечи медленно качается на сквозняке. Впереди её ждал ужин у Ноттов, и почему-то ей казалось, что он изменит многое.

***

Письмо пришло ещё ранним утром, но Килианна не торопилась его вскрывать. Факт того, что кто-то писал ей не из долга, а потому что хотел, был приятен сам по себе. Она оставила свёрнутый лист на туалетном столике, позволяя ожиданию дразнить себя.

Теперь же, в ванной, погружённая в горячую воду, она лениво скользила ладонью по скользкой влажной коже бедра, наслаждаясь тёплым, почти обволакивающим жаром. Пена оседала лёгкими облаками, ласково прилипая к её изгибам.

Разорвав сургучную печать, она развернула письмо и начала читать.

«Но... кажется, я всё чаще думаю не о тех людях, о которых стоило бы».

Она усмехнулась. О, Селин. Это звучало почти как признание в грехе. Как будто можно было управлять тем, о ком ты думаешь. Мозг — та ещё дрянь, любит подкидывать неуместные образы в самый неподходящий момент.

Килианна лениво вытянула ноги, закинув одну на бортик ванны и опускаясь чуть глубже в воду.

«P.S. Надеюсь, у твоих родителей застолья проходят менее мучительно.»

Килианна выдохнула, откидывая письмо на полку.

— Ну конечно, моя дорогая, несомненно, — пробормотала она, прикрыв глаза.

Подумать только, Селин ещё надеется, что где-то в этом мире бывают не мучительные застолья.

Хотя, возможно, когда-то давно, в её жизни действительно существовали вечера, не пропитанные напряжённой тишиной и скрытыми уколами, и это даже не казалось роскошью.

Её мысли текли неспешно, уносясь в детство, когда по утрам мать, происходившая из рода Розье, француженка с тонкими аристократическими чертами, произносила что-то напевно, на своём родном языке. Тогда французский язык был для неё не столько обязанностью, сколько мелодией, вплетённой в ткань её существования.

Теперь же французский был как раз обязанностью. Занятия проходили строго, в кабинете, пропитанном запахом бумаги и древесины. Месье Дюваль, высокий человек с лёгким налётом снобизма в голосе, выговаривал фразы чётко и ритмично.

Вот бы заикнуться о том, что французский — это не просто язык, а культурное явление, а значит, ошибки в нём — это, по сути, дерзкое художественное высказывание. Возможно, месье Дюваль впечатлился бы. А может, и нет.

— Encore une fois, — напомнил он, когда Килианна на секунду замешкалась.

Иногда ей казалось, что французский язык — это проклятие, передающееся по наследству. Как только посмела фонетика быть такой сложной? Как только посмели артикли вести себя так, будто они живые и капризные создания?

Французский был чем-то, что в её жизни не подлежало обсуждению. Так же, как и то, что нужно сидеть прямо, отвечать чётко и никогда не путать le с la. Впрочем, урок прошёл без напряжения, и когда Килианна закрыла учебник, она даже почувствовала лёгкое удовлетворение от выполненной работы.

После занятия она отправилась в библиотеку, потому что это было единственным местом в доме, где можно было безнаказанно изменять собственному образу серьёзной и собранной. Здесь она брала с полок почтенные труды по магии и истории — и с тем же удовольствием прятала за ними нелепые романы, которые втайне нравились ей куда больше.

Килианна потянулась за книгой, но едва её пальцы коснулись гладкого корешка, как в голове всплыл образ — Теодор Нотт, стоящий у полок, лениво пролистывающий страницы.

Она поморщилась.

Разумеется, он должен был всплыть именно здесь. Он всегда был слишком к месту в таких местах.

«Не в этот раз», — его слова снова прозвучали в её голове с той же непроницаемой, раздражающей уверенностью. Теперь, стоя в библиотеке и невольно возвращаясь к тому разговору, она ловила себя на том, что мысленно разыгрывала десятки других сценариев. Если бы она сказала что-то резче. Если бы задала другой вопрос. Если бы не дала ему так легко поставить точку. Но, по сути, он уже тогда решил всё за них обоих.

Она наклонилась ближе к полке, подперев лоб рукой.

Есть вещи, которые можно понять только после длительного, методичного наблюдения. Например, что часы в библиотеке Хогвартса идут на две минуты медленнее, чем в Большом зале. Или что Теодор Нотт абсолютно уверен, что никто за ним не следит, когда он склоняется над книгами.

Обычно он двигается с ленивой, тщательно рассчитанной грацией — как человек, который осознаёт своё влияние и предпочитает не тратить лишние усилия. Но в библиотеке он почему-то забывает про это. Оперевшись на одну руку, он просматривает страницы быстро, с неожиданной жадностью, будто пытается успеть вычитать что-то важное, прежде чем кто-то его остановит.

Любопытно. Возможно, он в принципе считает, что за ним никто не следит. Ошибка. И как человек, который профессионально разгадывает закономерности, Килианна готова это подтвердить.

Она достаточно наблюдательна, чтобы знать: он не любит, когда его трогают. У него какой-то инстинктивный механизм уклонения — стоит кому-то случайно задеть его в коридоре, и он мгновенно увеличивает дистанцию. Но при этом у него безупречные манеры. Это почти искусство — быть настолько отстранённым, не выглядя при этом грубым. Кто угодно решил бы, что он просто воспитанный. Но она — нет.

Однако прежде чем Килианна успела задуматься глубже, дверь библиотеки скрипнула, и в проёме возник домашний эльф.

— Мисс Плаквуд, — его голос был мягким. — Ваша мать и отец ждут вас в зимнем саду на чаепитие.

«Хорошее случится, но сначала нужно полностью потерять надежду и умереть сорок пять раз. В данном случае — за семейным чаепитием», — с некоторым внутренним трагизмом подумала Килианна, понимая, что её уединение официально закончено.

Зимний сад утопал в мягком свете. В воздухе витал тонкий аромат чая, который неспешно пила леди Плаквуд, и свежесрезанных цветов — композиция, тщательно подобранная кем-то из домашних эльфов, вероятно, в попытке создать атмосферу уюта.

Отец, как обычно, листал газету, но скорее по привычке, чем из-за интереса: все главные новости были известны ещё до того, как попадали в печать.

— Enfin, — негромко произнесла мадам Плаквуд, когда Килианна села напротив. — Ты опоздала.

— Всего на пару минут, maman, — её голос был вежливым, но лёгкая тень иронии всё же проскользнула.

— Министерство старается замять убийства маглорожденых, — начал отец, аккуратно положив ложечку на блюдце.

— Они делают это уже не первую неделю, — отозвалась Килианна, поднося чашку к губам.

— Теперь иначе, — заметила мать, раскладывая на блюдце дольки лимона. — Если раньше они просто тянули время, то теперь даже не делают вид, что ищут виновных.

Отец чуть наклонился вперёд, скрестив пальцы.

— Они знают, кто за этим стоит.

— Разумеется, — мать взглянула на неё с лёгкой заинтересованностью. — Ты же понимаешь, что значит такая тишина?

— Что виновные те, с кем они не могут позволить себе ссориться, — пожала плечами Килианна.

Отец усмехнулся и чуть откинулся в кресле, как делал всегда, когда был доволен её ответом.

— Килианна, cherie, — мать поднесла чашку к губам, задержав взгляд на дочери. — Как обстоят дела в школе?

Килианна без спешки отломила кусочек багета, давая себе время на ответ.

— В школе всё так же, — наконец, произнесла она, не уточняя, что именно она имела в виду.

— А ученики? — уточнил отец, отрываясь от газеты. — Не замечала ли ты... перемен в их поведении?

Килианна посмотрела на него внимательнее. В его глазах не было холодного расчёта — только забота, умело скрытая за сдержанностью.

— В Когтевране чистокровных всегда было не так уж много, — продолжила она, ставя чашку на блюдце. — И теперь это ощущается особенно отчётливо. Слизерин держится вместе, потому что большинство там свои. А у нас...многие ведут себя... сдержаннее. По отношению ко мне, к Селин. Не открыто, конечно, но дистанция чувствуется.

Отец Килианны слегка приподнял брови, его взгляд стал чуть более настороженным. Он отложил газету, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее недовольство.

— Дистанция, говоришь?

Килианна, казалось, не спешила с ответом. Её взгляд устремился в окно зимнего сада, где снег, медленно ложившийся на землю, выглядел почти волшебно.

— Это заметно в общении, — ответила она. — Волшебники не горят желанием общаться с теми кто даже потенциально несёт угрозу и может быть связан с этим.

Отец уже готов был что-то сказать, но мать первой нарушила паузу, мягко положив ладонь на его руку, словно предлагая сменить тему.

— Кстати, cherie, — голос мадам Плаквуд приобрёл лёгкую непринуждённость, но взгляд остался оценивающим. — Из Парижа привезли новые наряды. Я уже выбрала для тебя один вариант на рождественский ужин.

Килианна слегка наклонила голову, не спеша с ответом. Мода её действительно интересовала, и мать это прекрасно знала.

Как и большинство чистокровных семей, Плаквуды не слишком принимали маглов за настоящих людей. Не озвучивая этого вслух, конечно, не устраивали публичных сцен, не изливали пренебрежение. Они просто делали вид, что маглы — это как шум города за окном: неизбежно, но не стоит внимания.

Однако мать Килианны уважала французскую магловскую моду. И вот этим она не брезговала. Вероятно, по той же причине, по которой чистокровные колдуны пили французские вина, отдыхали в старинных итальянских виллах и слушали классическую музыку. Потому что даже среди тех, кого они считали ниже себя, находились достойные искусства. Или, по крайней мере, те, кого можно было без ущерба для достоинства включить в свой мир.

***

Протокол допроса

Дата: 17 июля 1998 года

— Давайте поговорим о ваших семьях, — ровно начал Фоули, пробегая глазами по записям в папке. — Ваши родители, кем они работали?

Килианна слегка склонила голову, позволяя себе тонкую улыбку:

— В целом, моя семья всегда занималась историей магии. Исследования, архивы, древние знания — всё это у нас в крови. Отец — исследователь магических цивилизаций. Древние тексты, проклятые артефакты, всё в этом духе. У него была частная лаборатория, но иногда он сотрудничал с Министерством.

— А мать?

— Занималась реставрацией забытых ритуалов. Колдовала в своё удовольствие, консультировала аристократию. Официально нигде не числилась.

Фоули перевёл взгляд на Селин.

— Отец по профессии магозоолог. Работал в Департаменте регулирования магических существ, но чаще в экспедициях, чем в кабинете, — спокойно ответила она. В поместье у нас даже есть небольшой вольер.

— Вольер для домашнего содержания?

— Для изучения, — с лёгким намёком на раздражение поправила Селин.

— А мать?

— Международное магическое сотрудничество. Дипломатия, переговоры, деловые встречи и все дела.

Фоули на мгновение задумался, постукивая пальцами по папке.

— Как ваши семьи относятся к вопросам крови?

Килианна чуть приподняла бровь:

— Думаю, вполне предсказуемо.

— Проще говоря?

— Они не слишком терпимы, — нехотя признала она. — Не в том смысле, что гонялись за грязнокровками с палочками наперевес, но не считали их себе равными.

Фоули перевёл взгляд на Селин.

— У меня иначе. Отец относительно либерален, но всё же считал, что я должна выбрать себе достойного спутника из благородных семей. Этакая «золотая середина», — усмехнулась девушка. — Он верил, что это вопрос не только крови, но и традиций. Мать более консервативна, типичная аристократка, но открытой неприязни никогда не проявляла.

— Хорошо. А теперь главный вопрос. Ваши семьи поддерживали Волдеморта?

На секунду в комнате повисла тишина.

— Если вы рассчитываете услышать что-то скандальное, боюсь, разочарую, — ровно произнесла Килианна. — Мои родители могли восхищаться силой, знаниями, возможно, даже идеями. Но это не значит, что они поддерживали методы.

Селин сложила руки на груди.

— У всех чистокровных семей есть тёмные страницы в истории. Но это не делает каждого его сторонником.

— Значит, вы уверены, что они ни в чём не были замешаны? Ни в поддержке, ни в сотрудничестве?

Килианна посмотрела ему прямо в глаза.

— Уверены.

Селин кивнула.

— Несмотря на стереотипы, не все чистокровные семьи были частью его войны.