10
Середина смены. Оставалось меньше пятнадцати дней.
Та ссора на пирсе не закончилась примирением. Я ушла оттуда с тяжёлым сердцем и сжатыми кулаками. Мы не помирились. Мы разошлись, даже не дождавшись заката. И теперь каждый день был как хождение по битому стеклу.
Он не подходил ко мне.
Я не подходила к нему.
Мы видели друг друга на зарядке, на тренировках, в столовой. Иногда наши взгляды встречались, и тогда у меня внутри всё падало куда-то вниз. Но он тут же отводил глаза. Я тоже.
Аня говорила, что мы оба дураки. Филипп пожимал плечами и советовал «просто поговорить». Но мы не говорили. Слова застряли в горле. Гордость не позволяла сделать первый шаг.
— Ника, ну сколько можно? — спросила Аня на третий день нашей холодной войны.
— Не знаю, — отрезала я, сидя на своей кровати и глядя в стену.
— Ты сама себя мучаешь. Он тоже.
— Он сам выбрал молчать.
— Ты тоже молчишь! — Аня всплеснула руками.
Я замолчала. Потому что она была права.
Тренировки стали пыткой. Раньше Олег бегал рядом со мной, подбадривал, иногда даже придерживал за локоть, когда я падала. Теперь он бегал с другой группой, даже не смотрел в мою сторону. Я старалась не показывать, как мне больно. Но внутри всё ныло.
На пятый день после ссоры случился ещё один взрыв.
Мы играли в волейбол на стадионе. Моя команда против его. Мяч прилетел ко мне, я отбила — неудачно, прямо в сетку. Олег с той стороны громко сказал: «Кому сказано стоять на месте?» — и посмотрел на меня.
Я взвилась.
— Ты бы лучше следил за своей половиной поля! — крикнула я.
— Я слежу, — ответил он ледяным тоном. — В отличие от некоторых.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То, что ты слышала.
Я бросила мяч и ушла с площадки. Мила попыталась меня остановить, но я сказала, что мне плохо, и ушла в корпус.
В комнате я разревелась в подушку. Аня пришла за мной через десять минут.
— Вы как дети, — сказала она, садясь рядом. — Не можете поговорить нормально.
— А если не о чем говорить? — всхлипнула я.
— Если не о чем, вы бы не ссорились, — резонно заметила Аня.
Я не нашлась с ответом.
На шестой день Олег написал мне сообщение.
«Ника. Я не хочу больше ссориться. Но я не умею делать первый шаг. Ты знаешь. Если захочешь поговорить — я на пирсе. Буду ждать до заката.»
Я прочитала сообщение пять раз. Сердце колотилось. Аня заглянула в экран, прочитала и сказала:
— Ну и что ты ждёшь? Иди.
— Не пойду, — сказала я.
— Почему?
— Пусть помучается. Я тоже мучалась.
Аня закатила глаза, но ничего не сказала.
Я не пошла. Сидела в комнате, смотрела в окно, как солнце опускается за сосны. Представляла его на пирсе — одного, смотрящего на воду, ждущего меня. И не шла.
Гордость. Обида. Страх, что он снова скажет что-то, что причинит боль. Всё это держало меня на месте.
Вечером Аня вернулась из столовой и сказала:
— Он там сидит. Один. Уже час.
— Знаю, — ответила я.
— Ты жестокая, Ника.
— Может быть.
Я не пошла. И он ушёл. Я видела из окна, как его фигура поднялась с пирса и медленно побрела к корпусу. У меня сжалось сердце, но я не позвала его.
На седьмой день я заболела.
Не сильно — просто горло заболело и голова разболелась. Мила отправила меня в медпункт, сказала отлежаться. Аня принесла чай с малиной и сухарики, сочувственно вздыхала.
— Может, сказать Олегу? — спросила она.
— Не надо, — ответила я.
Но он узнал сам. Вечером, когда я лежала в медпункте и смотрела в побеленный потолок, дверь открылась. Вошёл он. С букетом ромашек — явно сорванных где-то на территории лагеря, потому что они были полевые, простые, с тонкими стебельками.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — хрипло ответила я.
Он сел на стул рядом с койкой. Протянул цветы. Я взяла. Ромашки пахли летом и чем-то горьковатым.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально, — я пожала плечами. — Простудилась.
Он кивнул. Мы замолчали. Тишина была тяжёлой, как свинцовое одеяло.
— Олег, — позвала я.
— М?
— Зачем ты пришёл?
— Узнал, что ты заболела, — он посмотрел на меня. — Волновался.
— Волновался? — я усмехнулась. — Ты вообще умеешь волноваться?
Он не ответил. Только сжал челюсть.
— Извини, — сказала я. — Это не я. Это простуда и обида.
— Знаю, — он выдохнул. — Ника, я не хочу больше враждовать. Я устал.
— Я тоже устала, — призналась я.
— Давай помиримся? — спросил он. В его голосе не было гордости. Только усталость и, кажется, надежда.
— Давай, — ответила я.
Он протянул руку. Я вложила свою ладонь в его. Пальцы сплелись. Тёплые, живые. Наши.
— Ты простишь меня? — спросил он.
— А ты меня?
— Давно уже, — он улыбнулся. Впервые за последнюю неделю.
Я улыбнулась в ответ. Горло болело, голова кружилась, но на душе стало тепло. Мы не сказали много слов. Не объясняли, кто был прав, кто виноват. Просто сидели, держались за руки и смотрели друг на друга.
— Не бросай меня, — сказал я. — Даже когда мы уедем.
— Не брошу, — ответил он.
За окном темнело. В медпункте горела тусклая лампа. Ромашки стояли в стакане с водой на тумбочке. А мы сидели рядом и просто молчали.
Молчали — и это было правильно.
Потому что иногда молчание говорит громче слов.
Через два дня я вышла из медпункта. Солнце светило ярко, сосны пахли смолой, и мне казалось, что я вернулась в другой мир. Мир, где мы помирились.
Олег ждал у крыльца. Просто стоял, прислонившись к перилам, смотрел на дверь. Увидел меня — и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.
— Как ты? — спросил он.
— Жива, — ответила я.
— Идём, — он протянул руку. — Завтрак пропустила.
Я взяла его за руку. Мы пошли в столовую. Рука в руке.
Аня с Филиппом сидели за столиком и, увидев нас, радостно зашептались. Филипп поднял большой палец вверх. Я закатила глаза, но было приятно.
Мы сели есть. Я пила горячий чай и чувствовала, как тепло разливается по всему телу.
— Олег, — сказала я.
— М?
— Больше не ссоримся?
— А если будем ссориться — будем мириться, — ответил он.
— Договорились.
Мы чокнулись кружками. Как взрослые. Как те, кто прошёл через первую серьёзную ссору и не разбился.
Оставалось чуть больше недели. Москва и Реутов — разные города, но мы решили, что это неважно.
Главное — мы снова вместе. А остальное как-нибудь переживём.