11
С того момента прошло дня три. Мы помирились с Олегом, снова держались за руки, снова смотрели друг на друга с теплотой. Но внутри у меня поселилась какая-то тяжёлая, свинцовая грусть, которая не проходила даже в самые солнечные моменты.
Оставалось пять дней.
Пять дней — и мы разъедемся. Кто в Москву, кто в Реутов, кто в другие города, названия которых я даже запомнить не успела. Пять дней — и этой комнаты 207 не станет. Пятиминуток между тренировками, совместных завтраков, вечерних костров, Аниных смешных историй, Филипповых дурацких шуток, Олеговых молчаливых взглядов — всего этого не станет.
Мне было грустно. Очень.
Я не спала ночами, прокручивая в голове последние дни. Как мы познакомились, как Аня затащила меня в свою компанию, как Олег впервые протянул мне руку на тренировке, как мы танцевали медляк на дискотеке, как он поцеловал меня впервые. Всё это было таким ярким, таким настоящим. И всё это должно было закончиться через каких-то пять дней.
Я пыталась говорить об этом с ребятами, но они почему-то отмахивались.
— Ань, как ты думаешь, мы будем общаться после лагеря? — спросила я вчера вечером, когда мы лежали в темноте.
— Не знаю, — ответила она слишком быстро. — Не хочу об этом думать.
— Но нам же нужно как-то...
— Ника, давай не сейчас, ладно? — перебила она. — У нас ещё пять дней. Давай просто жить сейчас.
Я замолчала. Аня отвернулась к стене и больше не проронила ни слова. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри разрастается какая-то холодная пустота.
Сегодня за ужином я решила попробовать ещё раз.
Мы сидели за своим столиком — я, Аня, Фил, Олег. Я смотрела на их лица, такие родные уже, такие привычные, и пыталась подобрать слова.
— Ребята, — начала я осторожно. — Нам нужно поговорить.
Они подняли головы.
— О чём? — спросил Филипп, жуя бутерброд.
— О том, что будет после лагеря, — сказала я. — Мы ведь будем общаться? Встречаться? Я не хочу, чтобы всё это просто закончилось.
Наступила тишина. Аня опустила глаза в тарелку. Филипп перестал жевать. Олег смотрел в окно, на сосны, и его лицо ничего не выражало.
— Ник, — сказала Аня, не поднимая головы. — Смысл об этом говорить?
— Как это — смысл? — я не поняла.
— Ты же знаешь поговорку, — добавил Филипп, и в его голосе не было обычной весёлости. Он говорил серьёзно, почти жёстко. — Всё, что в лагере, остаётся в лагере.
У меня внутри всё оборвалось.
— Что? — переспросила я. — То есть, вы хотите сказать...
— Ника, пойми, — Аня наконец подняла голову. — Маловероятно, что мы продолжим общение вне лагеря. Такое же общение. Понимаешь? У нас разные города, разная жизнь. У нас в Реутове свои компании, у тебя в Москве — своя. Мы будем созваниваться первое время, может быть, даже встретимся пару раз. Но это будет уже не то. Ты же не маленькая, пойми уже это.
Слова падали как камни. Я смотрела на Аню, на её лицо, которое было таким родным, и не узнавала его. Где та девушка, которая говорила: «Мы будем переписываться каждый день, звонить, встречаться»? Где та самая Аня, которая называла меня сестрой?
— А ты, Олег? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Ты тоже так думаешь?
Он медленно перевёл взгляд с окна на меня. Его голубые глаза были спокойными. Слишком спокойными.
— Она права, — сказал он. — Не надо строить иллюзий. Лагерь — это лагерь. А жизнь — это жизнь.
— Но ты обещал, — мой голос дрожал. — Ты сказал, что будешь писать каждый день. Что приедешь в Москву. Что мы что-нибудь придумаем.
— Люди много чего обещают в лагере, — ответил он ровно. — А потом уезжают и забывают.
— Ты забыл бы меня? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.
Он не ответил. Просто снова отвернулся к окну.
Я встала. Поднос едва не упал, чай расплескался на скатерть. Аня потянулась ко мне, хотела взять за руку, но я отдёрнула.
— Ника, не уходи, — сказала она.
— Не трогай меня, — ответила я.
Я вышла из столовой. Не оглядываясь, не оборачиваясь. В груди горело, в глазах стояли слёзы, но я не плакала. Не здесь. Не при них.
Я шла к пирсу. Тому самому, где мы сидели с Олегом. Где он целовал меня. Где он клялся, что не отпустит. Дурак. Я была дурой, что поверила.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ани: «Ника, вернись. Нам нужно поговорить».
Я не ответила.
Солнце садилось за сосны, окрашивая небо в розовый и золотой. Я сидела на краю пирса, свесив ноги к воде, и смотрела туда, где небо встречалось с горизонтом. Вода была спокойной, как зеркало. В ней отражались облака и моя собственная грусть.
Я вспоминала всё. Как Аня в первый же день сказала: «Ты теперь моя подруга». Как Филипп называл меня «наша Ника». Как Олег говорил: «Я рядом». Все эти обещания, все эти тёплые слова — они были правдой? Или просто лагерной игрой, в которую умело играют каждое лето?
Может быть, они правы. Может быть, я действительно маленькая. Наивная. Верю в сказки. Думала, что нашла семью, а нашла просто компанию на две недели.
В кармане снова завибрировал телефон. На этот раз от Олега.
«Ника, вернись. Я сказал не то. Я не так выразился».
Я прочитала и убрала телефон.
Мне не нужно было, чтобы он выражался правильно. Мне нужно было, чтобы он чувствовал. А он не чувствовал. Или чувствовал, но боялся. Разницы нет.
Закат догорал. Становилось холодно. Я обхватила себя руками и уставилась в тёмную воду.
Через пять дней я уеду. В Москву. В свою обычную жизнь, где нет Ани, нет Филиппа, нет Олега. Где есть только я и мои рисунки. Как было всегда.
Может быть, это правильно. Может быть, так и должно быть.
Но внутри, где-то глубоко, жила маленькая, глупая надежда. Что он придёт. Что догонит. Что скажет: «Я соврал. Ты мне нужна. Мы будем вместе. Не только здесь».
Я ждала.
Пирс был пуст.
Стемнело. На небе зажглись звёзды. Я смотрела на них и думала о том, что через пять дней я буду смотреть на то же небо, но уже из Москвы. И никакой разницы. Звёзды те же. А люди — нет.
Телефон молчал. Никто больше не писал.
Я встала. Ноги затекли, и я пошатнулась. Поправила съехавшую с плеча футболку — розовую, ту самую, которую надела в день, когда мы помирились в медпункте. Кажется, это было в другой жизни.
Я пошла в корпус. Не спеша, глядя под ноги. Сосны шумели, где-то играла музыка, кто-то смеялся. Лагерь жил своей жизнью. Моя жизнь заканчивалась через пять дней.
В холле никого не было. Я поднялась на второй этаж, открыла дверь комнаты 207.
Аня сидела на своей кровати, поджав ноги. Увидела меня — и заплакала.
— Ника, прости, — сказала она всхлипывая. — Я не хотела тебя обидеть.
— У тебя получилось, — ответила я холодно.
— Я просто боюсь, — сказала Аня. — Боюсь, что если будем строить планы, а они не сбудутся — будет больнее. А если не строить, то и терять нечего.
— А меня терять есть чего? — спросила я.
Аня зарыдала в голос.
Я села на свою кровать. Не обняла её. Не сказала, что всё в порядке. Потому что порядок не был.
— Ты для меня не просто лагерная подружка, — сказала Аня сквозь слёзы. — Ты для меня сестра. Я просто боюсь, что когда мы уедем, ты забудешь меня. Что найдёшь других друзей. Что я стану не нужна.
— Это ты сейчас про меня или про себя? — спросила я.
— Про себя, — призналась Аня.
Мы замолчали. За окном стрекотали сверчки. Где-то хлопнула дверь.
— Ань, — сказала я. — Я не забуду тебя. Никогда. Даже если мы не будем общаться так часто. Даже если у каждого из нас будет своя жизнь. Ты навсегда останешься той, кто спас меня в первый день.
— Правда? — она подняла заплаканное лицо.
— Правда.
Я протянула руку. Аня взяла её. Мы сидели так — две девчонки в комнате 207, которые должны были разъехаться через пять дней, но знали, что что-то между ними останется. Даже если всё остальное исчезнет.
— А Олег? — спросила Аня.
— Не знаю, — честно ответила я. — Посмотрим.
— Он тебя любит, — сказала Аня. — Просто боится. Как и я. Как и все мы.
Я не ответила.
Ночью я лежала без сна. За стенкой кто-то храпел, Аня тихонько посапывала — уснула наконец. Телефон лежал рядом.
В три часа ночи пришло сообщение. От Олега.
«Я на пирсе. Если захочешь поговорить по-настоящему, без дураков. Я буду ждать».
Я посмотрела на время. Три часа ночи. За окном темно. Лагерь спит.
Я оделась. Тихо, чтобы не разбудить Аню. Вышла в коридор. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу.
Ночь была тёплой, звёздной. Луна освещала дорожку к пирсу. Я шла медленно, но верно.
Он сидел на краю, такой же, как в прошлый раз. Но теперь не смотрел на закат — смотрел на воду, чёрную и глубокую.
Я села рядом.
— Ты пришла, — сказал он.
— Ты ждал, — ответила я.
Мы замолчали. Вода плескалась о сваи. Где-то вдалеке ухала сова.
— Ника, — сказал он. — Я соврал. За ужином. Я соврал.
— Я знаю, — ответила я.
— Я хочу продолжать общение. Хочу приезжать к тебе в Москву. Хочу, чтобы ты приезжала в Реутов. Я хочу, чтобы мы были вместе. Не только здесь.
— Испугался? — спросила я.
— Испугался, — признался он. — Что мы разъедемся, и ты забудешь меня. Что найдёшь кого-то лучше. Что я останусь ни с чем.
— Глупый, — сказала я.
— Знаю, — ответил он.
Он взял меня за руку. Я не отдёрнула.
— Просто обещай мне, что не исчезнешь, — сказала я.
— Обещаю, — ответил он. — А ты обещай, что будешь рисовать меня. Даже когда мы будем далеко.
— Обещаю.
Мы сидели на пирсе, смотрели на звёзды и держались за руки. Через пять дней мы разъедемся. Но это было не страшно. Потому что мы решили, что не будем расставаться.
Глупо? Может быть. Но иногда глупость лучше, чем мудрость, которая убивает надежду.
А надежда — это всё, что у нас есть.
Я достала телефон, открыла чат с анонимом. Написала:
«Мы не расстанемся. Мы будем вместе даже после лагеря. Ты можешь писать что угодно, но это не изменит того, что есть».
Ответа не было.
Я убрала телефон и положила голову на плечо Олегу. Он обнял меня. И мы смотрели на звёзды, которые были теми же, что и всегда. И будут теми же, когда мы разъедемся.
Звёзды не обманывают. В отличие от людей.
Но люди тоже могут быть верными. Я решила, что мы будем.
Оставалось пять дней. Пять дней — это много. Мы успеем ещё наговориться. Нацеловаться. Нассориться и помириться. А потом — потом будет Москва и Реутов. И электрички. И встречи по выходным. И рисунки, которые я буду ему посылать.
Это не лагерь. Это жизнь.
А жизнь — это нечто большее, чем две недели лета.