5
Пока весь отряд играл в настолки, я сидела в стороне и просто наблюдала. Холл гудел — кто-то кидал кубики, кто-то спорил, кто-то громко смеялся. Аня с Филиппом играли в дурака с Димой и Серёжей, Олег сидел рядом с ними, но не играл — просто смотрел на карты с видом человека, которому всё равно, кто выиграет.
Мне было спокойно. Просто быть здесь. Слушать дождь за окном и звуки чужого веселья.
— Ника.
Я подняла голову. Передо мной стояла Вика.
— Пойдём, поговорим, — сказала она, кивнув в сторону выхода.
Я посмотрела на Аню — она увлечённо сдавала карты. На Олега — он поднял глаза, проводил Вику взглядом, потом посмотрел на меня. Я чуть качнула головой: «всё нормально». Он не двинулся с места, но провожал меня взглядом, пока я шла к двери.
Мы вышли в коридор первого этажа. Там было тихо и сумрачно. Дождь за окном моросил, небо оставалось серым. Я прислонилась к стене, скрестив руки под толстовкой.
— Что ты хочешь? — спросила я.
Вика окинула меня взглядом. Медленным, тягучим, как будто оценивала товар на рынке.
— Слушай, я не понимаю, что в тебе нашли, — начала она. — Вот правда. Ты ходишь в этих своих мешках, прячешь фигуру, а там, наверное, ничего и нет.
Я молчала.
— Ну серьёзно, — она склонила голову набок. — Ты когда-нибудь в зеркало смотрелась? Вся какая-то плоская. Ни груди, ни зада. Доска. Даже тебе штаны широкие не помогают скрыть, что ты худая как щепка.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Маленькое, острое. Я знала, что худая. И так было всегда. Но когда это говорят вслух — особенно так, с усмешкой — оно бьёт больнее, чем хотелось бы.
— И одета как старуха, — продолжила Вика. — Чёрное на чёрном. Ты в траур, что ли, собралась? Или просто понятия не имеешь, как выглядеть нормально? У тебя хоть какие-то свои вещи есть или всё с чужого плеча?
— Свои, — выдавила я.
— Не похоже, — Вика усмехнулась. — И про твои рисовашки я молчу. Ты думаешь, что ты особенная с этим блокнотом? Все так могут. Просто не носятся с этим как с писаной торбой.
Я опустила глаза. Смотрела на свои кроссовки, на пол.
— Ты ему не нужна, — сказала Вика уже тише, но ядовитее. — Никто на таких, как ты, не смотрит. Не на кого смотреть. Поняла?
Она развернулась и ушла. Шаги затихли в конце коридора.
Я осталась одна.
Внутри было пусто. И гадко. И противно. Я обхватила себя руками поверх толстовки — как будто могла защититься от её слов. Но они уже засели. Под кожей. Под рёбрами. В голове.
«Ни груди, ни зада. Доска. Тощая. Не на что смотреть».
Я знала это. Всегда знала. В школе на физре, когда мы переодевались, я отворачивалась. Дома перед зеркалом я никогда не рассматривала себя долго. Потому что видела то же самое — плоскую, угловатую, некрасивую. Широкие штаны и толстовки спасали. Прятали. Делали меня невидимкой.
Но сейчас, после Викиных слов, я чувствовала себя голой. И уродливой. И маленькой.
— Ника.
Я подняла голову.
В конце коридора стоял Олег. Он смотрел на меня. Я не знала, как долго он там был. Может, всё это время.
— Ты чего здесь? — спросила я. Голос дрожал.
— Вышел посмотреть, где ты, — он шагнул ко мне. — Долго тебя не было.
Он остановился рядом. Я смотрела в пол, чтобы он не видел моих глаз. Потому что в них были слёзы. Я их не пускала, но они были — там, внутри, у края.
— Она много чего сказала, — тихо сказал Олег. — Я слышал.
Я дёрнулась.
— Ты подслушивал?
— Коридор маленький, — он пожал плечами. — Не специально.
— Значит, ты всё слышал, — я подняла голову. — И про то, что я плоская и не на что смотреть.
— Слышал, — спокойно сказал он.
— И тебе нечего сказать?
Олег помолчал. Потом сделал шаг ближе.
— Она дура, — сказал он. — И завидует. Потому что ты другая. Настоящая. А она может только нацеплять обтягивающие шмотки и красить глаза, чтобы её заметили.
— Это не ответ, — я отвернулась.
— А что ты хочешь услышать? — спросил он. — Что у тебя есть фигура? У тебя есть. Просто другая. Не как у Вики. Ты не «доска». Ты стройная. И длинные ноги. И талия. Я видел, когда ты в велосипедках была. Ты просто прячешь это в своих балахонах.
Я подняла глаза.
— Ты считаешь, что я вру, — он посмотрел на меня в упор. — Не вру. Это факты.
— А грудь? — спросила я тихо. — Её-то нет. Тоже факт.
Олег задержал взгляд на моём лице.
— Не в этом дело, — сказал он. — Вообще не в этом. Если человек тебе нравится — он тебе нравится весь. А не отдельные части. Ты красивая. И толстовка тебе не мешает быть красивой. И штаны широкие. И всё остальное.
Я молчала. Слова застряли в горле.
— Ты веришь мне? — спросил он.
— Не знаю, — прошептала я.
— Тогда поверь потом. Когда успокоишься.
Он протянул руку. Ладонь открыта. Я посмотрела на неё секунду, другую.
— Идём, — сказал он. — Аня обыграла Фила три раза подряд, он теперь рыдает.
Я почти улыбнулась.
— Рыдает?
— В прямом смысле. Слёзы, сопли, клянётся отомстить.
Я взяла его за руку. Тепло пальцев разлилось по ладони. Он сжал — крепко, но не больно. Потом отпустил.
Мы пошли в холл. Олег открыл дверь, пропустил меня вперёд.
— Ника, — сказал он, когда я проходила мимо.
— М?
— Ты не доска. Ты человек. И мне не всё равно.
Я не обернулась. Но внутри, где только что была пустота, начало разгораться что-то маленькое и тёплое. Ещё слабое. Ещё не уверенное. Но оно было.
Аня увидела меня и замахала рукой:
— Ника! Иди сюда! Фил проиграл в домино, теперь хочет реванш в шахматы, но ему нужен зритель!
Я села рядом. Филипп сидел с трагическим лицом, прижимая руку к сердцу.
— Аня — монстр, — сказал он. — Она выигрывает всегда. Я подозреваю, что она шулер.
— Я просто гений, — Аня хмыкнула.
Олег сел напротив. Он не смотрел на меня. Но я знала, что он здесь.
Вика сидела в своём углу, окружённая подругами. Она бросила короткий взгляд в мою сторону — колючий, довольный, как у кошки, которая съела сметану. Я отвела глаза. В груди снова кольнуло. Её слова застряли там, под рёбрами, и я не знала, как их вытащить.
«Ни груди, ни зада. Доска. Тощая. Не на что смотреть».
Я машинально обхватила себя руками поверх толстовки. Как будто могла защититься.
Аня заметила.
— Ты чего? — спросила она тихо, пока Филипп раскладывал шахматы.
— Ничего, — ответила я слишком быстро.
— Вика говорила с тобой?
— Откуда ты знаешь?
— Я видела, как вы выходили. И как ты вернулась, — Аня положила ладонь на мою руку. — Она тебя обидела?
Слёзы снова подступили к горлу. Я сглотнула.
— Не важно.
— Важно, — Аня сжала мои пальцы. — Ты не слушай её. Она говорит гадости всем. Я в прошлом году из-за неё плакала три дня.
— Ты? — я удивилась.
— Я. Она сказала, что у меня ноги кривые и что я толстая. Хотя я не толстая, — Аня вздохнула. — Просто она умеет бить в больное место. И ты не давай ей. Поняла?
— Поняла, — кивнула я.
Но внутри всё равно ныло.
Вечером, когда мы поднялись в комнату, я долго стояла перед зеркалом.
Сняла толстовку. Осталась в чёрной майке — тонкой, облегающей. Посмотрела на себя. Плоская грудь. Тонкие руки. Ключицы торчат. Рёбра чуть видны под майкой.
«Доска», — прозвучало в голове голосом Вики.
Я быстро натянула толстовку обратно, закуталась в неё как в кокон.
— Ника, — Аня подошла сзади, положила руки мне на плечи. — Ты красивая. Я говорю это не потому, что я твоя подруга. Это правда. Просто ты не умеешь себя видеть.
— Она права, — тихо сказала я. — У меня ничего нет.
— У тебя есть ты, — Аня повернула меня к себе. — Этого достаточно. А всё остальное — дело времени. Ты ещё вырастешь. И вообще, не в этом счастье.
Я кивнула, но не поверила.
Ночью я лежала без сна. Слушала дождь. И смотрела в темноту петель.
Викины слова застряли в голове, как заноза. Я не могла их вытащить. И не знала, как теперь смотреть на себя в зеркало.
— Ника, — прошептала Аня в темноте.
— Ты не спишь?
— Нет. Слышу, что ты ворочаешься. Не думай о ней. Пожалуйста.
— Стараюсь.
— Олег сегодня за тебя заступился бы, — сказала Аня. — Если бы ты дала. Он хотел. Я видела.
Я повернулась на бок, лицом к стене.
— Он сказал, что я красивая, — прошептала я.
— И правильно сказал.
Я закрыла глаза и постаралась уснуть.
Перед сном я подумала: может быть, они правы — Аня и Олег. Может быть, я не такая ужасная, как Вика сказала. Но Вика попала в больное место. Потому что я сама думала так же. Просто раньше не слышала этого вслух.
Завтра я встану. Надену широкую толстовку. Буду прятаться. Как всегда.
Но внутри уже начало расти что-то, что хотело вылезти наружу.
Маленькое. Колючее. Злое.
Наверное, это была обида. Или желание доказать. Я не знала. Но оно было. И это значило, что Вика не убила меня своими словами.
Я ещё здесь. И я ещё поборюсь. Хотя бы сама с собой.
Утро.
Солнце ворвалось в комнату жёлтыми лучами, разбудив меня раньше будильника. За окном не было ни облачка — только синее-синее небо, лёгкий ветерок и сосны, которые шелестели как заговорщицы. Вчерашняя гроза ушла, оставив после себя чистый, промытый воздух и лужи на асфальте, которые уже начинали подсыхать.
Я села на кровати, потянулась. Тело ныло после вчерашних тренировок, но это была приятная боль — такая, после которой чувствуешь, что живой. Я посмотрела в окно и улыбнулась. Сегодня хороший день. Я решила, что он будет хорошим.
Вчерашние слова Вики всё ещё сидели под рёбрами колючим комком. Но сегодня, при свете солнца, они казались не такими острыми. Я не забыла их. Просто решила, что не буду думать о них сегодня.
Аня уже проснулась. Она стояла у зеркала, заплетала косу и что-то напевала себе под нос — мелодию, которую я не узнала.
— Ты чего улыбаешься? — спросила она, поймав моё отражение в зеркале.
— Хорошая погода, — ответила я.
— И не только, — она подмигнула, но ничего не объяснила.
Я встала, умылась холодной водой — это помогло проснуться окончательно. Причесалась, долго смотрела на свои волосы, решая, что с ними делать. Потом просто оставила их распущенными — так они мягкими волнами падали на плечи, и в этом было что-то лёгкое, летнее.
Открыла чемодан. Посмотрела на широкие штаны, на толстовки — все эти удобные, уютные балахоны, которые прятали меня от мира. Вчерашние слова Вики всплыли в голове: «Ты в траур, что ли, собралась?».
Я закрыла глаза. Потом открыла и отодвинула всё чёрное в сторону.
Короткие велосипедки — чёрные, плотные, до середины бедра. Я их надела в тот день, когда первый раз осмелилась, и с тех пор они перестали быть страшными. Сегодня я надела их снова. Поверх — чёрная футболка, свободная, но не огромная, с коротким рукавом и круглым вырезом. Не облегающая, но и не мешок. Просто футболка. И в ней я чувствовала себя — собой.
Я подошла к зеркалу. Ноги открыты. Худые, длинные, бледные после зимы, но на солнце они скоро станут золотистыми. Велосипедки облегали бёдра, но не впивались. Футболка сидела свободно, но не скрывала, что под ней есть тело — тонкое, девичье, с едва наметившимися изгибами.
«Ни груди, ни зада. Доска», — шепнул внутренний голос.
— Заткнись, — тихо сказала я ему.
— Что? — Аня обернулась.
— Не тебе, — я улыбнулась. — Себе.
Аня подошла, встала рядом, окинула меня взглядом с головы до ног.
— Хорошо, — сказала она. — Только чёрного много.
— Это мой цвет, — ответила я.
— Тогда хотя бы улыбнись добавь.
Я улыбнулась. Аня покачала головой, но тоже улыбнулась в ответ.
В коридоре было светлым-светло. Солнце заливало всё вокруг, заставляя блестеть свежевымытые полы. Пахло деревом и чем-то цветущим за окном — может быть, акацией, а может быть, просто мокрой землёй и хвоей.
Мы спустились в холл. Народ уже собирался — кто-то сидел на подоконниках, кто-то стоял кучками, обсуждал что-то своё. Филипп жевал бутерброд, припрятанный с вечера, и одновременно пытался рассказать Диме и Серёже какой-то анекдот. По тому, как они смеялись, я поняла, что анекдот наверняка был дурацким.
Олег стоял у окна. Он был в серых шортах и белой футболке — открытые колени, загорелые руки. Волосы чуть влажные — видимо, только что умылся. Он смотрел на сосны за окном, и солнечный свет падал на его профиль, делая его похожим на картинку из журнала.
Увидел меня. Взгляд скользнул вниз, по ногам — быстро, почти незаметно, но я заметила. Потом поднялся к лицу, задержался на распущенных волосах.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — ответила я.
Мы не сказали больше ничего. Но в его глазах было что-то, от чего внутри стало тепло.
Вместе с Олегом подошла Аня, за ней подтянулся Филипп. Компания собралась. Я чувствовала себя в безопасности.
Подошла Вика. Сегодня на ней были облегающие лосины и ярко-розовая майка, открывающая плечи. Всё подчёркивающее фигуру — спортивную, подкачанную. Волосы распущены и идеально уложены. Даже утром. Я не понимала, как ей это удавалось. Может быть, вставала на час раньше всех.
Она посмотрела на меня. На велосипедки. На ноги. На футболку.
— О, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Сегодня без балахона? Праздник какой?
— Хорошая погода, — ответила я спокойно.
— И чёрный снова, — она повертела головой. — У тебя что, других цветов нет? В шкафу одни траурные ленточки?
— Мне нравится чёрный, — сказала я.
— Ну да, стройнит, — она сделала паузу, окинула меня взглядом. — А тебе и так худеть некуда. Вон, рёбра торчат через футболку.
Аня шагнула вперёд, но я перехватила её за руку.
— Вика, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — У тебя всё?
Она удивилась — видимо, ждала другой реакции. Слез. Обиды. Молчания.
— Всё, — ответила она.
— Отлично.
Я отвернулась и начала разговаривать с Аней о репетиции танца. Вика постояла секунду, потом ушла к своим.
— Ты молодец, — прошептала Аня.
— Не обращай внимания, — ответила я.
Но внутри всё равно кольнуло. Эти её слова про рёбра. Я машинально провела рукой по животу — через ткань футболки, и правда, чувствовались рёбра. Я всегда была худой. Но когда кто-то говорит об этом вслух — становится стыдно. Как будто в этом есть что-то постыдное.
Мила Леонтьевна появилась ровно в 8:30. Сегодня она была особенно бодрой — может быть, из-за солнца, а может быть, потому что впереди был насыщенный день. Она захлопала в ладоши.
— Так, внимание! Сегодня у нас насыщенная программа. Сейчас — завтрак. Потом — тренировка на выносливость. Бег, ОФП, работа на турниках. Никаких полос препятствий и травм, так что все вернётесь живыми.
— А если не все? — спросил Филипп.
— Тогда вычитаем из зарплаты вожатых, — серьёзно ответила Мила. — Поэтому не умирайте.
— После тренировки — обед, потом тихий час, — продолжила Мила. — А вечером — самое главное. Выступление всех отрядов на сцене в клубе. Весь наш отряд танцует общий танец.
По холлу прокатился одобрительный гул.
— Весь? — переспросил Дима.
— Весь, — твёрдо сказала Мила. — Каждый. Даже те, кто говорит, что у него две левые ноги. У нас есть несколько часов на репетицию после тихого часа. Танец простой, синхронный.
— А если кто-то не умеет? — спросила Даша.
— Научим, — отрезала Мила. — Это наш отряд, и мы выступаем все вместе.
Все засмеялись. Даже Олег — чуть-чуть, уголками губ.
Мы вышли на улицу строем. Солнце грело по-настоящему — не утренней лаской, а уже почти полуденным теплом. Лужи на асфальте блестели и кое-где высохли. Воздух был такой чистоты, что хотелось дышать и не выдыхать.
Я шла по дорожке и чувствовала, как ветер трогает мои открытые ноги — непривычно, но уже не страшно. И белая футболка (я потом переоденусь в белую, на выступление) — всё это было частью сегодняшнего дня.
Аня шла рядом.
— Ты сегодня смелая, — сказала она.
— Я сегодня просто себя не слушаю, — ответила я.
Олег шёл сзади. Я чувствовала его присутствие. Он ничего не говорил, но я знала — он здесь. Это помогало.
После завтрака — тренировка на выносливость.
Стадион. Беговая дорожка. Солнце уже поднялось высоко. Кирилл Юрьевич стоял с секундомером и даже улыбался — наверное, тоже радовался солнцу после вчерашней грозы.
— Пять кругов, — объявил он. — Не на скорость. На выносливость. Бежать ровно, без рывков.
— Пять? — простонал кто-то сзади.
— Шесть? — переспросил Кирилл.
— Пять! Пять! — закричали все.
Я вздохнула и встала на старт.
— Бежим вместе, — сказала Аня.
— Я с тобой, — сказал Олег, становясь рядом.
Вчера он тоже так сказал. И бежал со мной. Сегодня повторилось. Я не знала, что это значит. Может быть, просто забота. Может быть, привычка. Но от этого внутри становилось теплее.
Круги. Первый. Второй. Третий. Ноги гудят, дыхание сбивается. Но Олег рядом. Он не обгоняет, не бежит впереди — он рядом. И я бегу.
— Дыши носом, — говорит он. — Ритмично. Я бегу с тобой.
В голове крутятся Викины слова. Про рёбра. Про то, что тощая. Я бегу быстрее — словно могу убежать от них.
— Тихо, — говорит Олег. — Не рвись. Экономь силы.
Пятый круг. Финиш.
Я падаю на траву, смотрю в небо. Оно синее-синее, и где-то там, в этой синеве, тают облака и мои вчерашние страхи.
— Живая? — надо мной склоняется Олег.
— Живая, — выдыхаю я.
Он протягивает воду. Я пью, и вода кажется самой вкусной на свете.
После тренировки — обед. Я ем нормально, не заставляя себя. Аня довольно кивает. Филипп шутит, что я набираюсь сил перед танцем.
После обеда — тихий час. Я лежу на кровати, смотрю в потолок.
— Ты как? — спрашивает Аня.
— Нормально, — отвечаю. И это почти правда.
Слова Вики застряли под рёбрами. Но я не даю им расти. Я думаю о том, как сегодня на сцене мы будем танцевать всем отрядом. Как ярко светит солнце за окном. Как Олег смотрел на меня — там, на беговой дорожке.
Я засыпаю с улыбкой.
В 16:00 нас собрали в клубе на репетицию танца. Солнце за окнами клонилось к закату и светило золотом, делая всё вокруг немного волшебным.
— Весь отряд на сцену! — скомандовала Мила.
Мы поднялись. Двадцать человек. Все. Даже те, кто ещё утром говорил, что танцевать не умеет.
— Танец простой, — начала Мила. — Смотрим на меня. Повторяем. Дружно.
Она включила музыку. Мы начали.
Шаг вправо — хлопок. Шаг влево — хлопок. Поворот, прыжок, руки вверх. Всё просто. Главное — синхронно.
Филипп топал не в такт и путал лево и право. Аня смеялась, поправляла его. Я смотрела на неё и повторяла движения. Получалось не идеально, но уже лучше, чем вчера.
Олег стоял в третьем ряду, с краю. Он двигался спокойно, без лишних усилий. Обычный парень на сцене.
— Ещё раз! — крикнула Мила.
Я смотрела на Вику. Она танцевала в первом ряду — идеально. Пластично. Каждое движение отточено. Она занималась танцами — это было видно. И то и дело она бросала взгляды в мою сторону. Проверяла, не ошибаюсь ли я.
Я ошиблась. Сбилась с ритма.
— Ника, левой ногой! — крикнула Мила.
— Извините, — ответила я и продолжила.
Вика усмехнулась. Я видела уголком глаза. Но не стала обращать внимания.
— Ещё раз!
Мы репетировали около часа. К концу я запомнила все движения. Не идеально, но уже не сбивалась. Тело слушалось. Может быть, потому что я расслабилась. Перестала думать о том, как выгляжу со стороны.
— Хорошо, — сказала Мила, когда музыка стихла. — Вечером в 19:00 форма — белый верх, чёрный низ. У кого нет белого — возьмите у соседей. Всех люблю, всех целую, расходимся.
Я выдохнула. У меня не было белой футболки.
— Держи, — сказала Аня, протягивая свою запасную. — Я взяла на всякий случай.
— Ты волшебница, — сказала я.
— Знаю, — Аня улыбнулась.
Вечером, ровно в 19:00, мы стояли за кулисами.
Я надела Анину белую футболку — простую, хлопковую, чуть великоватую. Свои чёрные велосипедки. Волосы распустила — они мягкими волнами падали на плечи, и кончики чуть вились от влажности.
Аня посмотрела на меня, поправила воротник.
— Ты красивая, — сказала она. — В белом тебе очень идёт.
— Ты говоришь это каждый раз, — ответила я.
— Потому что это правда каждый раз.
За сценой слышались голоса, смех, аплодисменты — другие отряды уже выступали. Нас объявляли.
Мила шепнула: «Вы лучшие. Просто не облажайтесь».
— Вдохновляющее напутствие, — сказал Филипп. Аня шлёпнула его по плечу.
Погас свет. Заиграла наша музыка.
— Пошли, — сказал Олег. Он стоял рядом. Его плечо касалось моего плеча.
Мы вышли на сцену. Свет ударил в глаза. Я ничего не видела, кроме первого ряда. Но музыка играла. И мы начали танцевать.
Шаг вправо. Хлопок. Шаг влево. Хлопок. Поворот, прыжок, руки вверх.
Я смотрела на Аню — она улыбалась. На Филиппа — он сосредоточенно считал движения и не сбился ни разу. На Олега — он двигался спокойно, ровно, как будто делал это всю жизнь.
Вика танцевала в первом ряду — идеально. Но я её почти не видела. Я видела весь отряд. Всех нас. Двадцать человек, которые стали почти семьёй.
— И раз, и два, и три! — Мила дирижировала из первого ряда.
Последний аккорд. Застыть.
Зал взорвался аплодисментами.
Мы поклонились. Филипп раскланялся как артист балета, и зал засмеялся. Аня обняла меня за плечи.
— Мы справились, — сказала она.
— Я чуть не упала, — ответила я.
— Но не упала.
Олег стоял рядом. Он не смотрел на меня. Но его рука, висевшая вдоль тела, чуть коснулась моей. Мизинцем.
Я не отдёрнула.
Мы стояли на сцене под аплодисменты, и я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не от грусти — от радости. От того, что я здесь. Что я с ними. Что я не сломалась.
Вика стояла с краю. Она улыбалась — но улыбка её была странной. Словно она радовалась успеху, но внутри кисло. Может быть, потому что я улыбалась. Потому что у меня получилось.
Мы спустились в зал. Нас хлопали по спинам, хвалили. Аня обнималась с Филиппом. Олег отошёл к окну.
Я подошла к нему.
— Спасибо, — сказала я.
— За что? — спросил он.
— За то, что на тренировке бежал рядом.
Он посмотрел на меня. В его глазах — тёплых, голубых — было что-то, от чего моё сердце пропустило удар.
— Я всегда буду рядом, — сказал он. — Если ты позволишь.
Я не ответила. Но внутри, там, где вчера была пустота и боль от Викиных слов, теперь росло что-то большое и светлое.
Мы стояли у окна, смотрели на заходящее солнце. За спиной шумел отряд, смеялся, обсуждал выступление.
— Ты сегодня красивая, — сказал Олег.
— В белом, — уточнила я.
— Не в белом, — он покачал головой. — В тебе. Ты светишься.
Я не знала, что ответить. Но улыбнулась. И он улыбнулся в ответ.
Настоящей улыбкой. Не той, которую он показывает всем. А той, которую бережёт для своих.
— Пойдём, — сказал он. — Там, наверное, будут фоткаться.
— Пойдём, — ответила я.
Мы пошли в центр зала, где уже собирался отряд. Аня сжимала меня в объятиях. Филипп что-то кричал про «команду мечты». Мила Леонтьевна хлопала в ладоши и требовала общего фото.
Я встала рядом с Аней. Олег встал с другой стороны.
— Снимаю! — крикнул Кирилл Юрьевич.
Вспышка. Я зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела, что Олег смотрит не в камеру, а на меня.
И я поняла: этот день я запомню навсегда. Не потому, что мы станцевали. А потому, что я впервые за долгое время почувствовала себя красивой. Не той, которую слова могут сломать. А той, которая может улыбаться, даже когда внутри колко.
Спасибо, Аня. Спасибо, Олег. Спасибо, этот странный лагерь, в который меня отправили насильно.
Кажется, я начинаю его любить.