Письма, которых ты не прочитаешь

Привет.

Я не знаю, как объяснить тебе, насколько это больно. Только что у меня снова была истерика — меня трясло так сильно, что руки не слушались, в глазах темнело, лицо всё опухшее, губы влажные от слёз. Я думала, что уже не смогу плакать так из-за тебя, что уже всё прошло, что сердце научилось закрываться. Но оказалось — нет. Стоило только услышать эту новость, и будто меня ударили под дых.

Она позвала тебя на школьный вальс. Понимаешь? На выпускной. На ту сцену, о которой я мечтала. И я буду рядом. Я буду танцевать с вами на одной сцене, танцевать, улыбаться на публику и каждую чёртову репетицию смотреть, как вы вдвоём кружитесь под музыку, которая должна была принадлежать мне и тебе.

Моя мечта всегда была — танцевать этот вальс с тобой. Это было для меня символом. Как будто точка, после которой всё изменится. Я представляла, как мы выйдем вместе, ты берёшь меня за руку, и в тот момент мир перестаёт существовать. Только музыка, только наши шаги и ты. А теперь? Теперь это не моя мечта. Она будет её. И ты будешь рядом с ней, а я стану свидетелем.

Мне кажется, что это самая жестокая насмешка судьбы. Как будто специально: мало того, что вы вместе, мало того, что я и так каждый день вижу её — теперь ещё и моя самая святая мечта будет украдена прямо у меня на глазах. И я ничего не могу сделать. Я должна стоять и танцевать, делать вид, что всё нормально, что я такая же как все.

Но я не такая. Для меня это не просто танец. Это как ритуал, как момент, в который я вложила душу. И теперь я должна снова и снова, месяцами на репетициях, видеть, как вы вдвоём строите то, что я представляла в своих снах. Ты поправляешь её руку. Ты улыбаешься ей. Ты смотришь на неё тем самым взглядом — спокойным, нежным, гордым. Взглядом, которого я ждала от тебя каждую секунду.

А я буду стоять рядом, улыбаться и умирать внутри.
Я боюсь этого.
Боюсь выйти на сцену и не выдержать.
Боюсь, что музыка начнётся — и я разломаюсь пополам прямо там, при всех.

Почему так? За что? Я правда не понимаю, чем я заслужила это — видеть, как мои мечты исполняются, но не со мной. Видеть, как ты даёшь ей то, о чём я молилась ночами. Мне хочется кричать, бить стены, убежать и не видеть ни тебя, ни её. Но я не могу. Я должна быть там. Я должна смотреть.

И это самое больное.
Я вижу это так, как будто оно уже начало происходить.

Зал для репетиций — тёплый от ламп, паркет блестит как зеркало, но этот блеск только усиливает ощущение, что всё вокруг ненастоящее. Свет опускается мягкой завесой, он не слепит, он как бы выделяет центр — ту самую площадку, где будут танцевать вы. В углу стоят колонки, из которых тихо доносится метроном — ровный тик, тик, тик, который, кажется, отмеряет не только шаги, но и мою боль.

Вы репетируете. Сначала — шаги, важные и сухие, как математическая формула: шаг, разворот, шаг, пауза. Ты наблюдаешь за ними, и каждое движение проходит через тебя, как через сито. Она делает шаг, чуть наклоняется, ты поправляешь ей платье, — мелочь, а будто молотом по сердцу. Ты слышишь, как ткань шуршит, как туфельки шлепают по паркету. Каждый звук — маленький нож.

Он подходит ближе, показывает, как держать корпус, как поставить ногу. Его голос ровный, спокойный. Ты слышишь в нём ту интонацию, которую когда-то слышал только ты для меня. Она улыбается, на лице — та самая лёгкая улыбка восхищения, и от этого внутри всё складывается в невыносимую горечь. Ты видишь, как их руки скользят в одно касание, как она кладёт ладонь тебе на плечо — и в моём воображении это уже твоя рука, твой жест, который когда-то был адресован мне.

Люди вокруг перемещаются, шепчутся, кто-то наворачивает ремешок туфельки, кто-то поправляет грим, но меня интересует только одна пара — только вы двое. Камера телефона где-то в углу мигнёт, кто-то запишет на репетиции видео, и через неделю это попадёт в закрытую группу, потом в сторис, и весь мир увидит, как вы готовитесь. Я представляю это: кадры, где вы кружитесь в полутёмной комнате, и над этими кадрами будет висеть мой голос, немой, который не решается раскрыть губы.

Музыка меняет темп — теперь это не просто подсчёт шагов, это мелодия, которая должна обнимать, уносить. Она льётся, и паркет отзывается лёгким эхом. Ты ведёшь её, она следит за тобой, и в тот момент, когда вы делаете поворот, ваши плечи почти соприкасаются. Я знаю этот поворот — он был в моей мечте миллион раз. Но теперь поворот исполняют не мы. И когда вы снова сделаете тот самый последний шаг, когда вы оба наклонитесь к поклонению, публика взорвётся аплодисментами — но это будут аплодисменты не для моей мечты, а для чьей-то чужой.

Мне холодно при одной мысли, что я буду стоять в этом же зале, может, в первых рядах или даже на сцене, и буду наблюдать, как вы аккуратно, с тихой уверенностью, берёте друг друга за руки. Я могу представить, как твоя ладонь касается её тёплой, нежной кожи, как ты поправляешь ей прическу. Я знаю каждый твой жест: он был моим, он знал мои слабости, знал, как меня поддержать. И видеть, как тот же жест направлен на неё — это боль, которая пронизывает насквозь.

Репетиция длится час за часом. Они тренируют взгляд — как не смотреть в сторону, чтобы оставаться в образе; они репетируют улыбку, слегка приподнятый уголок губ; они корректируют длину шага, чтобы движения были как будто созданы друг для друга. И каждую репетицию я буду присутствовать как свидетельница чужого исполнения моей самой сокровенной сцены. Месяцы подготовки — это месяцы, когда моя мечта будет распаковываться у меня перед глазами и переливаться в чужие руки.

Я понимаю, что это будет и красиво, и правильно с точки зрения жизни — у каждого свой путь, у каждого свои выборы. Но логика сейчас не лечит. Логика не отнимает этот вечный ком в горле, не гасит голос, что шепчет: «Почему не я?» и «За что?» Каждый раз, когда вы будете репетировать, у меня будет сжиматься грудь, и я буду чувствовать эту маленькую смерть внутри себя — и никакой рациональный довод не сможет отодвинуть этот холод.

Как пережить это? Наверное, нужно подготовить маску — улыбку, ровные аплодисменты, слова поддержки, которые я смогу произнести, не подавая виду, что внутри меня всё разваливается. Но разве маска спасает от того, что ты глубоко внутри знаешь: самое важное было предназначено для нас, а теперь станет для них спектаклем? Как выйти на сцену и не закричать — не от боли, а от несправедливости?

Я не ищу ответов. Я ищу способ не рухнуть каждый раз, когда вы будете делать шаг и снова напоминать мне, что у меня забрали то, что я считала своим. Я хочу, чтобы кто-то держал меня за руку в те ночи, когда я буду просыпаться от кошмаров-репетиций. Хочу якорь — слово, прикосновение, ритуал, который вернёт мне хоть немного контроля. Может, это будет глубокий вдох перед выходом. Может, это будет маленькая фраза: «Я переживу». Может, это будет мягкая музыка, которую включу после репетиции, чтобы вытянуть себя из той бездны.

Но пока — я просто пишу это, потому что иначе меня разорвёт. И если завтра мне снова придётся пройти мимо зала и услышать первые аккорды вальса, я хочу знать, что у меня есть место, где можно плакать — безопасное, без лицемерия аплодисментов.
Я вижу это так, как будто оно уже начало происходить.
Я чувствую себя так словно меня избили, а я не могу ничего на это ответить. Я убила гребаных 6 лет на бальные танцы, каждый день танцевала вальс, каждое мое выступление не обходилось без вальса. Я знаю этот танец настолько хорошо что казалось лучше меня не будет никого.
Это было моей заветной мечтой, танцевать вальс, а теперь я не хочу. Это так странно, в первые в жизни возненавидела вальс и танцы, и все из за вашей пары, это разрушает меня.