Часть 13
Особняк внизу гудел, как встревоженный улей. Звенели тарелки, кто-то спорил из-за расположения софитов, а в воздухе стоял запах свежевыкрашенных декораций. Мелисса сидела в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на книге, но строчки расплывались.
Стук в дверь был коротким и знакомым. На пороге стоял Глеб. Он был в широких домашних штанах и поношенной футболке, а в руках держал... два огромных стакана с мороженым и пачку соленых крекеров.
— Ультиматум, — заявил он, закрывая дверь ногой. — Если мы сейчас же не спрячемся от этого цирка, я за себя не ручаюсь. Твой отчим только что пытался заставить меня репетировать выход под фанфары. Фанфары, Мел! В двадцать первом веке!
Мелисса не выдержала и прыснула в кулак.
— И что ты сделал?
— Сказал, что у меня аллергия на пафос и я ухожу в астрал. Ну, или к тебе. Двигайся.
Он бесцеремонно запрыгнул на кровать, потеснив её и расставляя «провизию» прямо на одеяле.
От лица Мелиссы:
Глеб выглядел таким домашним, что всё моё волнение перед завтрашним днём куда-то испарилось. Мы сидели, скрестив ноги, и по очереди выуживали из стаканов подтаявшее фисташковое мороженое.
— Расскажи что-нибудь, — попросила я, слизывая каплю с ложки. — Только не про музыку. И не про деньги. Что-нибудь... из того времени, когда ты еще не был «тем самым Фараоном».
Глеб задумался, глядя на крекер в своей руке.
— Слушай, — он вдруг хитро прищурился. — Я в шесть лет был уверен, что мой отец — агент спецслужб. Серьезно. Он постоянно уезжал с какими-то чемоданами, говорил загадками. Однажды я решил провести «спецоперацию». Взял мамину помаду, нарисовал себе камуфляж на всё лицо и спрятался в его багажнике.
— Да ладно? — я засмеялась, представляя маленького Глеба в помаде. — И что дальше?
— Дальше было эпично. Машина тронулась, я сижу в темноте, гордый собой. Через десять минут понимаю, что меня укачало. А когда багажник открыли — оказалось, что папа просто поехал на мойку. Вылетает такой «спецназовец» из машины, весь в розовой помаде, и врезается прямо в мойщика. Тот от испуга из шланга меня как окатит! Папа орал так, что, по-моему, в соседнем районе слышно было. Но потом, вечером, я видел, как он в кабинете смеялся, рассказывая это кому-то по телефону. Это был единственный раз, когда я не боялся его гнева.
— А я в детстве была уверена, что если съесть арбузную семечку, то в животе вырастет арбуз, — подхватила я, чувствуя, как внутри разливается тепло от его искренности. — Я однажды случайно проглотила одну и три дня пила только воду, чтобы «растению было что кушать». Мама не могла понять, почему я хожу и глажу себя по животу со словами: «Расти большой, только не очень колючий».
Глеб захохотал, откинувшись на подушки.
— Представляю: Мелисса — королева арбузов. Слушай, а это сюжет для трека! «Семечка в животе, мысли в пустоте».
— Эй! Только попробуй это записать! — я в шутку замахнулась на него подушкой.
Глеб перехватил её на лету, и наши руки на мгновение соприкоснулись. Он не отпустил подушку сразу. Он посмотрел на меня — открыто, без той привычной защиты, которую он обычно носил в коридорах дома.
От лица Глеба:
В этот вечер я по-настоящему забыл, сколько мне лет и какой статус у моего имени в чартах. Рядом с Мелиссой было легко. Она не ждала от меня панчей или крутых сторис. Ей просто было весело со мной — обычным Глебом, который любит соленые крекеры с мороженым.
— А помнишь, как мы в школе пытались казаться взрослыми? — спросил я, разглядывая её. — Ну, эти первые «взрослые» поступки?
— О-о-о, — Мелисса зажмурилась. — Я в седьмом классе решила, что мне срочно нужно каре. Самой. Мама была на работе, я взяла кухонные ножницы... Глеб, я была похожа на общипанного воробья. Пришлось говорить всем, что это «авангардная стрижка».
— Ну, воробей — это еще ничего, — я улыбнулся. — Я в тринадцать лет решил, что я великий поэт. Написал девочке, которая мне нравилась, стихи в стиле... ну, знаешь, такого сурового романтизма. Там было что-то вроде: «Твои глаза — как фары поезда, который давит мою душу». Она потом неделю со мной не разговаривала, думала, я угрожаю ей железнодорожной катастрофой.
Мелисса смеялась так искренне, что у неё на щеках появились ямочки. И в этот момент я поймал себя на мысли, что хочу видеть эти ямочки каждый день.
— Знаешь, Мел, — я заговорил тише, крутя в руках пустой стакан. — Вся эта литература, про которую мы спорили... Чехов, Достоевский... Они ведь писали про несчастных людей. А я вот сейчас сижу тут с тобой, ем это ужасно сладкое мороженое, и понимаю, что Гоголь ошибался. Чтобы быть счастливым, не нужно ехать за черевичками к царице. Нужно просто найти человека, с которым можно обсудить арбузные семечки.
Мелисса замерла, глядя на меня. В её глазах отражался мягкий свет ночника.
— Ты сейчас звучишь как настоящий поэт, Глеб. Только без поездов и катастроф.
— Это всё влияние именинницы, — я подмигнул ей, стараясь вернуть разговору легкость. — Завтра ты станешь совсем большой. Но пообещай мне: если вдруг арбуз в животе зашевелится — ты скажешь мне первой?
— Обещаю Глеб, обещаю — и вновь она залилась детским смехом.
Время ползло медленно, но это было то самое «медленно», которое хочется растянуть. Мы переместились на широкий подоконник. Окно было открыто, и снизу доносились обрывки музыки — техники проверяли звук.
— Глеб, а ты веришь в знаки? — тихо спросила Мелисса, рисуя пальцем на запотевшем стекле (хотя на улице было лето, от кондиционера окна немного туманились).
— Верю в один знак, — я кивнул. — Когда в три часа ночи ты не можешь уснуть, потому что в голове крутится какая-то мелодия — значит, ты еще жив.
— А я верю, что люди встречаются не просто так, — она на мгновение замолчала, будто испугавшись собственной смелости. — Мы ведь могли никогда не пересечься. Если бы не этот странный брак наших родителей...
— Это был бы самый большой провал в моей биографии, — честно ответил я.
Я подвинулся ближе, так, что наше дыхание стало общим. Мы не говорили о любви — это слово казалось слишком громким и тяжелым для этого прозрачного момента. Мы просто наслаждались тем, что нам не нужно притворяться.
— Слушай, — я вспомнил одну штуку. — У Булгакова в «Мастере и Маргарите» была фраза про то, что любовь выскочила перед ними, как убийца из переулка. Но мне кажется, он не прав. Она больше похожа на рассвет. Сначала просто становится чуть светлее, а потом ты понимаешь, что солнце уже взошло.
Я посмотрел на часы на телефоне. 23:50.
— Почти время, — прошептала Мелисса.
— Почти. Десять минут твоего «официального» детства. Что хочешь сделать напоследок?
Она задумалась, а потом вдруг схватила меня за руки и начала быстро-быстро кружиться вместе со мной в узком пространстве между кроватью и окном. Без музыки, просто под ритм наших шагов по ковру.
— Хочу просто запомнить, что мне семнадцать, и я танцую в комнате с самым крутым пацаном, которого я знаю! — смеялась она.
Мы кружились, пока голова не пошла кругом, и в итоге оба завалились на кровать, тяжело дыша и не переставая улыбаться. Наши лица оказались совсем рядом. Я видел каждую её ресничку, чувствовал аромат мороженого и её духов.
В этот момент внизу, в саду, кто-то запустил пробный залп фейерверка. Бах! Золотые искры на мгновение осветили комнату.
— С днем рождения, Мелисса, — прошептал я, когда часы на стене начали бить двенадцать.
Она не ответила словами. Она просто закрыла глаза и прижалась своим лбом к моему. И это было лучше любого «я тебя люблю». Это было начало чего-то, у чего еще не было названия, но что уже невозможно было остановить.
Двенадцатое июля закончилось смехом и запахом фисташек. А впереди был день, который должен был проверить нас на прочность. Но сейчас, в тишине её комнаты, мы были просто Глебом и Мелиссой. И этого было более чем достаточно.
Когда фейерверки внизу стихли, а организаторы наконец угомонились, в доме воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только глубокой ночью. В комнате Мелиссы было темно, лишь слабый свет луны пробивался сквозь занавески, рисуя на полу длинные серебристые полосы.
Они не разошлись. Просто перебрались под одеяло, улегшись поверх застеленной постели. Глеб лежал на спине, закинув руки за голову, а Мелисса устроилась на боку, подложив ладонь под щеку и глядя на его профиль.
— Знаешь, о чем я сейчас подумал? — тихо спросил Глеб. Его голос в темноте звучал как-то особенно низко и мягко.
— О чем?
— О том, что завтра в это же время ты будешь официально иметь право голосовать, покупать шампанское и... — он на мгновение замолчал, — принимать взрослые решения. Тебе не страшно? Что вот так, по щелчку часов, ты вдруг должна стать «серьезной»?
Мелисса вздохнула, поправляя край одеяла.
— Страшно. Кажется, что завтра утром я проснусь и должна буду знать ответы на все вопросы мира. А я всё еще не знаю, почему небо синее, если честно. Ну, физику я помню, но на самом деле — почему оно именно такое?
Глеб тихо усмехнулся.
— Небо синее, потому что оно отражает твое настроение, когда ты в хорошем духе. А если серьезно... — он повернул к ней голову. — Самый большой секрет взрослых в том, что они тоже ни черта не знают. Они просто научились делать умные лица. Мой отец, например. Он выглядит как человек, который держит мир за горло, но я видел, как он вчера полчаса выбирал галстук, потому что боялся выглядеть «недостаточно солидным». Представляешь? Человек с миллионами боится куска шелка на шее.
— Глеб, а ты... кем ты себя видишь через десять лет? — Мелисса придвинулась чуть ближе, так что её колено коснулось его бедра.
Глеб закрыл глаза, представляя.
— Через десять лет... Мне будет тридцать два. Кошмар какой. Надеюсь, я не буду давать юбилейные концерты «30 лет на сцене» в блестящем пиджаке. На самом деле, я бы хотел домик где-нибудь, где нет связи. Чтобы можно было выйти на крыльцо в одних трусах, сварить кофе и знать, что никто не сфотографирует это для желтой прессы. И чтобы рядом был кто-то, кто не будет спрашивать: «Глеб, а когда новый альбом?». Кто-то, кто просто спросит: «Тебе сахар положить?».
— Я положу два, — прошептала Мелисса, сама не заметив, как это вырвалось.
В темноте воцарилась пауза. Глеб медленно протянул руку и нашел её ладонь под одеялом. Он не сжал её крепко, просто накрыл своими пальцами, передавая свое тепло.
— Помнишь, ты спрашивала про знаки? — Глеб снова заговорил, и его голос стал еще тише, почти на грани слышимости. — У меня в детстве была такая фишка: я загадывал, что если завтра пойдет дождь, то всё будет плохо. А если солнце — то хорошо. А сейчас я лежу здесь и понимаю: плевать, что будет завтра. Дождь, солнце, апокалипсис... Пока ты вот так дышишь рядом, мне кажется, что я всё вывезу.
— Даже фанфары отчима? — улыбнулась она сквозь сонливость.
— Даже их. Я просто закрою глаза и буду представлять, что мы всё еще в той кофейне на Патриках. Или на озере.
Мелисса почувствовала, как её веки тяжелеют. Сон накатывал мягкой волной.
— Глеб... а ты правда вставил мой голос в трек?
— Правда. Ты там звучишь как... как надежда. Знаешь, когда в самом грустном фильме в конце всё-таки появляется лучик света. Вот это твой голос.
Он замолчал, чувствуя, как дыхание Мелиссы становится ровным и глубоким. Она засыпала. Глеб еще долго лежал, глядя в потолок, вслушиваясь в тишину. Ему хотелось остановить этот момент, запечатать его в стеклянную банку и хранить вечно. Здесь, в этой комнате, не было Фараона и его музы. Были просто двое детей, которые нашли друг друга в холодном мире взрослых амбиций.
— Спи, маленькая Мел, — едва слышно проговорил он, когда она окончательно провалилась в сон. — Завтра мы со всем разберемся.
Он осторожно убрал прядь волос с её лица и, прикрыв глаза, наконец-то позволил себе тоже уснуть. Впереди был самый сложный день в их жизни, но в эту минуту они были под самой надежной защитой — защитой своей искренности.