Часть 12
Вечер шестого июля наступил незаметно, окутав особняк душной подмосковной прохладой. Мелисса сидела на широком подоконнике в своей комнате, обняв колени. Она не включала свет. Ей казалось, что если она останется в тени, то её ожидание будет не таким заметным для окружающих. Но сердце, предательски ухающее в ребра при каждом звуке мотора за забором, выдавало её с потрохами.
Когда ворота наконец лязгнули, и во двор медленно въехал знакомый черный внедорожник, она не бросилась вниз. Напротив — она замерла, вцепившись пальцами в ткань домашних шорт. Она видела сверху, как Глеб вышел из машины. Он не выглядел как победитель, вернувшийся с триумфального тура. Он выглядел как человек, который только что выбрался из-под завалов.
Он долго стоял у машины, просто глядя на свои руки, будто не решался зайти в дом, где всё было «слишком». Слишком чисто, слишком дорого, слишком правильно. А потом он сел прямо на бетонные ступеньки крыльца, ссутулившись так, что его широкие плечи казались почти хрупкими.
Мелисса выждала пять минут. Десять. А потом, не надевая тапочек, бесшумно вышла из комнаты.
От лица Мелиссы:
Я спускалась по лестнице, и каждая ступенька казалась мне бесконечной. В голове крутились тысячи вопросов: *«Зачем ты молчал?», «Кто та девушка из сторис в Казани?», «Тебе вообще было плевать?»*. Но чем ближе я подходила к входной двери, тем сильнее эти вопросы превращались в один-единственный ком в горле.
Я толкнула тяжелую дубовую дверь. Скрип разрезал тишину вечера. Глеб даже не вздрогнул. Он только сильнее сжал пальцами свои виски.
Я подошла и села рядом. На бетоне было холодно, но мне было всё равно. Мы сидели в метре друг от друга, и этот метр казался пропастью. От него пахло дорогой, табаком и каким-то едким, чужим парфюмом, который он, видимо, нацепил на себя, чтобы заглушить запах собственной усталости.
— Приехал, — тихо сказала я. Это не было вопросом. Просто констатация факта.
Глеб медленно повернул голову. Его глаза были красными от недосыпа, а скулы за этот месяц стали еще острее. Он посмотрел на мои босые ноги, потом на мое лицо. В его взгляде не было той наглости Фараона. Там был только голый, неприкрытый стыд.
— Приехал, — эхом отозвался он. — Зачем ты вышла, Мел? Иди в дом, замерзнешь.
— Я уже месяц мерзну, Глеб. Бетоном больше, бетоном меньше — какая разница?
Он вздрогнул, как от удара. Отворачиваясь назад к саду, он хрипло выдохнул:
— Я не знал, что тебе писать. Каждый раз, когда я открывал наш диалог, я чувствовал себя последним куском дерьма. Я видел твои вопросы... «Ты поел?», «Как концерт?». А я в это время сидел с бутылкой в зубах или орал на людей, которые ни в чем не виноваты.
Он замолчал, и тишина между нами стала почти болезненной.
— Мелисс, запомни — его голос сорвался, — самое страшное — это не когда тебя ненавидят. Самое страшное — это когда ты понимаешь, что недостоин того, чтобы тебя любили. Я смотрел на твои сообщения и понимал: если я отвечу, я втяну тебя обратно в свой ад. А я хотел, чтобы ты осталась в своем чистом мире.
Я придвинулась ближе. Сантиметр за сантиметром. Мое плечо коснулось его. Он напрягся, как натянутая струна, но не отодвинулся.
— Мой мир перестал быть чистым в тот день, когда я вошла в этот дом, Глеб. И ты — единственное, что в нем есть настоящего. Не смей решать за меня, где мне быть.
От лица Глеба:
Её слова ударили сильнее любого хейта. Я чувствовал, как меня начинает трясти — мелко, изнутри. Это был не холод. Это была детонация всего того, что я сдерживал в себе тридцать дней.
Я повернулся к ней, хватая её за плечи. Мои пальцы, наверное, впились в её кожу слишком сильно, но она даже не поморщилась.
— Ты не понимаешь... — я почти шептал ей в лицо.
— Мел, я там, на гастролях, почти потерял берега. Я не помню половину городов. Я помню только вспышки камер и этот бесконечный гул в башке. Я стал тем, кого ты ненавидела в начале. Я пил, я разбивал руки о стены, я... я просто хотел выключить себя.
— И ты выключил меня вместе с собой, — она смотрела мне прямо в глаза. — Ты думал, что спасаешь меня, но ты просто оставил меня одну в этой золотой клетке с твоим отцом. Ты хоть представляешь, как это — видеть тебя в прямом эфире в невменяемом состоянии и не иметь возможности просто спросить: «Ты жив?»
Я отпустил её плечи и закрыл лицо руками. Мне хотелось провалиться сквозь эти ступеньки.
— Прости меня. Я... я не прошу тебя забыть это. Просто позволь мне сегодня быть рядом. Пожалуйста.
Мелисса ничего не ответила. Она просто взяла мою ладонь — ту самую, со сбитыми костяшками — и медленно, очень бережно прижала её к своей щеке.
— Знаешь, — прошептала она, — я читала где-то, что шрамы на руках заживают быстрее, если к ним прикасается тот, кто их понимает. Я не забуду этот месяц, Глеб. Но я не дам тебе снова уйти.
Около полуночи, когда дом окончательно погрузился в сон, они перебрались на кухню. Глеб настоял на том, чтобы приготовить чай. Он делал это неуклюже: долго искал заварку, едва не разбил чашку, но Мелисса не помогала. Она просто сидела на высоком барном стуле, завернувшись в его старую толстовку, которую он когда-то ей отдал, и наблюдала за ним.
В свете кухонных ламп он выглядел более «своим». Сажа на носу у озера сменилась тенями под глазами, но это всё еще был её Глеб.
— Геннадий завтра устроит допрос, — заметил он, ставя перед ней кружку. — Будет спрашивать про продажи, про новый альбом... Он даже не спросил, как я себя чувствую. Просто прислал смс: «Жду отчет по прибыли».
— Он видит в тебе бренд, Глеб. А я вижу человека, которому нужно поспать минимум сорок часов.
Глеб сел напротив, обхватив свою чашку обеими руками, будто грелся об неё.
— Мел, запомни это, — он поднял на неё серьезный взгляд. — В этом доме есть правило: если ты улыбаешься — ты успешен. Если ты плачешь — ты слабак. Не верь этому. Никогда не верь. Твои слезы в ту ночь в коридоре... они сделали тебя в моих глазах сильнее, чем весь бизнес моего отца. Потому что ты живая. А они — пластмассовые.
Мелисса сделала глоток чая. Он был слишком крепким, но ей казалось, что это самый вкусный напиток в мире.
— А ты? Ты живой, Глеб? Или ты тоже начинаешь плавиться?
— Я был на грани, — честно ответил он. — Но сейчас... — он протянул руку через стол и накрыл её пальцы своими. — Сейчас я чувствую свои руки. Чувствую вкус этого паршивого чая. И вижу тебя. Значит, еще не совсем расплавился.
Они так и не разошлись по комнатам. Ближе к четырем утра они сидели на полу в гостиной, прислонившись спинами к дивану. Вокруг царила стерильная чистота особняка, но в этом маленьком круге их присутствия было уютно и странно тепло.
Глеб рассказывал ей про Нижний Новгород. Про то, как на сцену выбежала маленькая девочка с рисунком, на котором он был изображен с крыльями.
— Я посмотрел на этот рисунок и подумал: «Малыш, если бы ты знала, какие у этих крыльев опаленные перья», — усмехнулся он. — Я подарил ей свою цепочку. Артем потом орал, что она стоила полмиллиона. А мне стало так легко. Будто я сбросил с себя кусок цепи.
— Ты добрый, Глеб. Просто ты очень старательно это прячешь.
— Я не добрый, Мел. Я просто чертовски устал быть злым. Это требует слишком много энергии.
Он повернулся к ней. В предрассветных сумерках его лицо казалось мягче.
— Давай договоримся, — Глеб придвинулся ближе, заставляя её посмотреть на него. — В эту неделю до твоего дня рождения... никаких телефонов. Никаких новостей. Только мы. Если кто-то из нас начнет «уходить в себя» — мы просто говорим пароль.
— Какой?
— «Озеро». Одно слово, и мы всё бросаем. Идем гулять в сад, смотрим кино, просто молчим. Но не разрываем контакт. Идет?
Мелисса улыбнулась — впервые за этот долгий, мучительный месяц. И эта улыбка осветила комнату лучше любого солнца.
— Идет. «Озеро».
Они заснули прямо там, на ковре.
Глеб обнял её, спрятав лицо в её волосах, а Мелисса прижалась к нему, слушая, как его сердце наконец-то замедляет свой бешеный ритм, подстраиваясь под её дыхание.
Это был только первый день. Впереди было еще пять. Пять дней абсолютного, украденного у мира счастья, которые они собирались прожить так, будто завтра никогда не наступит. Они еще не знали, что это — их последняя спокойная гавань. Но сейчас, в тишине просыпающегося дома, это не имело значения. Они были вместе. И это было их единственной правдой.
Через пару дней. Утро началось с того, что Глеб демонстративно, прямо на глазах у изумленной прислуги, выключил свой рабочий телефон и бросил его в глубокую вазу с декоративными камнями в холле.
— Если Артем позвонит на домашний — скажи, что я в коме, — бросил он горничной, которая застыла с подносом.
Этот день они решили провести в «подполье». Родители уехали на деловой обед в город, и огромный дом на несколько часов превратился в их личную крепость.
От лица Мелиссы:
Глеб был странным. Весь день он вел себя так, будто пытался наверстать всё упущенное время за один раз. Мы заперлись в кинозале, но вместо того чтобы смотреть фильм, просто сидели на полу и объедались попкорном, обсуждая всякую ерунду. Он учил меня отличать качественный бит от дешевого «пластмассового» звука, а я рассказывала ему про свои школьные экзамены, которые теперь казались событиями из прошлой жизни.
— Ты серьезно написала эссе по литературе о том, что Печорин был первым в истории рэпером-абьюзером? — Глеб хохотал так сильно, что едва не свалился с подушек.
— А что? Посмотри сам: он манипулятор, любит драму, ведет себя как рок-звезда и страдает от того, что его никто не понимает. Типичный Фараон девятнадцатого века, — я шутливо толкнула его в бок.
Глеб резко замолчал, его смех затих, но в глазах осталось тепло.
— Знаешь, Мел, — он поймал мою руку и начал крутить на пальце прядь моих волос. —
Никогда не позволяй никому говорить, что твои мысли «слишком странные». В этом мире выживают только те, кто видит рэперов в классиках и облака в лужах. Остальные просто... функционируют.
Мы выбрались из кинозала, когда солнце начало клониться к закату. Глеб потянул меня в сад. Мы пролезли через густые кусты сирени в самый дальний угол участка, где трава была некошеной, а старая садовая качель скрипела от каждого дуновения ветра.
— Мы здесь в безопасности, — прошептал он, усаживая меня на качель и вставая сзади, чтобы медленно меня раскачивать. — Здесь нет камер. Даже Геннадий забыл про этот угол.
Я закрыла глаза, наслаждаясь ощущением полета и тем, что Глеб был рядом. Не где-то на стадионе в Минске, а здесь, в двух шагах, охраняя мой покой.
От лица Глеба:
Вечер в комнате Мелиссы стал логичным завершением этого безумного дня. Я не хотел уходить к себе. Мне казалось, что если я закрою за собой дверь своей спальни, то холод этого месяца снова просочится под кожу.
Мы сидели на её кровати, обложившись подушками. В комнате горел только ночник в виде луны, который отбрасывал мягкий желтоватый свет. Мелисса перебирала свои старые фотографии в альбоме — те, что были еще до переезда в этот дом.
— Смотри, это я в третьем классе, — она ткнула пальцем в фото смешной девчонки с двумя косичками и выбитым передним зубом. — Я тогда мечтала стать ветеринаром и спасти всех бездомных котов в мире.
Я смотрел на фото, а потом на неё настоящую.
— А я в третьем классе мечтал, чтобы отец просто забыл про мое существование хотя бы на час, — я горько усмехнулся. — Помнишь, я говорил про «коды»? Так вот, запомни еще один. Если ты когда-нибудь увидишь, что я становлюсь похожим на него — холодным, расчетливым, видящим в людях только выгоду... просто уходи. Не пытайся меня спасти.
Мелисса резко захлопнула альбом и повернулась ко мне. Её лицо было совсем близко, и я видел, как дрожат её ресницы.
— Я никуда не уйду, Глеб. Ты слышишь? Ты не он. Ты — человек, который бросил телефон в вазу ради того, чтобы послушать мои глупые истории про Печорина.
Я не выдержал. Это было выше моих сил — просто сидеть и смотреть на неё. Я повалился назад на подушки, увлекая её за собой. Она оказалась сверху, её волосы рассыпались по моим плечам, создавая завесу от всего мира.
Мы долго просто лежали так, слушая дыхание друг друга. Тишина в её комнате была не пустой, она была наполненной.
— Глеб? — прошептала она, водя пальцем по татуировке на моей шее.
— Да?
— Почему ты так сильно боишься завтрашнего дня?
Я закрыл глаза.
— Потому что завтра — это всегда шаг к финалу, Мел. А я хочу, чтобы это «сегодня» длилось вечно. Возьми на заметку: самые счастливые моменты в жизни всегда пахнут так, как сейчас в твоей комнате — ванильными свечами и предчувствием беды. Но пока мы здесь, беда не имеет власти.
Я притянул её голову к своей груди, чувствуя, как она удобно устроилась, закинув на меня ногу.
— Спи, — прошептал я, целуя её в макушку. — Я буду здесь, когда ты проснешься. И завтра, и послезавтра.
Мы уснули не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Я чувствовал её мерное дыхание и знал, что в эту минуту я — самый богатый человек на планете. Не из-за контрактов или машин. А из-за того, что эта девочка верила мне больше, чем я сам себе.
В ту ночь мне не снились концерты. Мне снилось озеро. И тишина, в которой не было ничего, кроме её голоса, шепчущего: «Мы справимся».
Когда наступило утро третьего дня, я понял, что пути назад нет. Я был влюблен. По-настоящему. До дрожи в пальцах, до боли в груди. И это было самое прекрасное и самое страшное, что когда-либо со мной случалось.