Часть 11
Месяц пролетел как один бесконечный, смазанный кадр на старой пленке. Для Мелиссы это было время странного перемирия с реальностью. Она закончила одиннадцатый класс на дистанционном обучении, и те редкие дни, когда ей приходилось выбираться в обычную московскую школу на экзамены, казались ей вылазками в другую вселенную. Там, за воротами лицея, были шумные одноклассники, фанаты, споры о будущем и запахи дешевого кофе из автомата. А здесь, за высоким забором особняка, время замирало, пропитываясь запахом дорогого дерева и тяжелым присутствием Глеба.
Она сдала всё на «четверки» и «пятерки» — аттестат лежал на комоде в её комнате, как ненужное доказательство того, что она теперь «взрослая». Но взрослой она чувствовала себя только тогда, когда сталкивалась с ним в дверях.
Для Глеба этот месяц стал марафоном на выживание. Концерты шли один за другим: Питер, Екатеринбург, Казань, Минск. Он врывался в дом на рассвете, пахнущий самолетами, чужими городами и той дикой энергией, которую он отдавал со сцены.
Родители, Геннадий и его жена, давно вернулись и заполнили дом своим присутствием — холодными ужинами, обсуждением акций и притворными улыбками. Но в этом огромном пространстве, среди прислуги и охраны, Глеб и Мелисса научились существовать в своем собственном, невидимом измерении.
Это был язык секундных касаний. Когда они пересекались утром на кухне, и Глеб, проходя мимо, едва заметно касался её плеча — так легко, что прислуга видела в этом случайность, а Мелисса чувствовала разряд тока. Когда он, возвращаясь с гастролей, оставлял на её столе плитку того самого белого шоколада, который она любила — без записок, без слов. Это был их способ сказать: «Я рядом. Не забыл.».
От лица Мелиссы:
Этот месяц был похож на прогулку по тонкому льду. Мы с Глебом научились играть в игру «идеальные родственники» так искусно, что Геннадий и мама, кажется, начали нами гордиться. Отец видел, что Глеб перестал пропадать в клубах по ночам, когда не был в туре, и приписал это моему «положительному влиянию». Но они не видел того, что происходило, когда слуги уходили в свои флигели.
На завтраке мы могли сидеть друг напротив друга и не обмениваться ни единым словом. Глеб сосредоточенно читал что-то в телефоне, я ковыряла омлет. Но под столом... под тяжелой дубовой столешницей его нога едва заметно касалась моей. Это не было случайностью. Это был его способ сказать: «Я здесь, и я всё помню». Или когда он передавал мне чашку кофе, его пальцы на долю секунды задерживались на моих. Этот короткий, почти невесомый контакт обжигал сильнее, чем сам кипяток.
Я видела, как он изменился. В его графике не было свободного места — тур по всем городам выжимал из него все соки. Он улетал на два-три дня, возвращался серым от усталости, с темными кругами под глазами, и сразу шел в студию. И я шла за ним. Как тень. Как единственное лекарство от того безумия, которое творилось вокруг него.
От лица Глеба:
Тур был бесконечным конвейером. Аэропорты, отели, гримерки, ревущие толпы, которые хотят от тебя всё: твою энергию, твою кровь, твое мясо. Я отдавал им Фараона — холодного, злого, недосягаемого. Но внутри меня росла пустота, которую мог заполнить только один человек.
Когда я возвращался домой, я не хотел ни алкоголя, ни тусовок. Я хотел запереться в студии и знать, что она рядом.
Мелисса стала моим убежищем. Она приходила тихо, садилась в углу в глубокое кожаное кресло со своей книгой. Иногда мы молчали часами. Я работал над битами, крутил ручки на пульте, искал тот самый звук, а она просто была там. И это присутствие давало мне больше сил, чем любые стимуляторы.
Однажды вечером, после особенно тяжелого перелета из Сибири, я сидел перед мониторами и чувствовал, что мозг просто плавится. Трек не шел. Я злился, ударял по столу, срывал наушники. Мелисса отложила книгу и подошла к микрофону, который стоял в центре комнаты.
— Ты слишком сильно стараешься, — тихо сказала она. — Музыка — это ведь не математика, Глеб.
Я посмотрел на неё. Она была в моей старой толстовке, которая была ей велика, волосы собраны в небрежный пучок.
Она выглядела такой домашней и настоящей на фоне всей этой дорогой аппаратуры.
— А что это, по-твоему? — огрызнулся я, но без злобы.
— Это вдох. И выдох.
Она надела наушники и подошла к стойке. Я замер, наблюдая за ней через стекло. Она никогда раньше не пела при мне, хотя я знал, что голос у неё есть. Мелисса закрыла глаза, и я нажал на запись, просто из любопытства.
Она начала напевать. Это не было песней в привычном смысле. Просто мелодия, какая-то светлая и одновременно щемящая тоска, переложенная на звук. Несколько строчек — простых, почти детских, про тишину и свет. Её голос в моих мониторах звучал так чисто, что у меня перехватило дыхание. В этот момент я понял: вот он, мой новый трек. В этих двух строчках было больше смысла, чем во всём моем последнем альбоме.
Пока она пела, погруженная в себя, я достал телефон. Полумрак студии, синий свет от экранов ложился на её лицо, делая её похожей на видение. Я сфотографировал её — этот момент абсолютной честности. И, не раздумывая, выставил в сторис. Без подписей. Только отметка её аккаунта.
Мне было плевать, что подумают фанаты. Пусть гадают. Пусть ищут смыслы. Для меня это было моё личное заявление: она — моя муза. Моя тайна.
От лица Мелиссы:
Я открыла глаза, когда музыка в наушниках смолкла. Глеб смотрел на меня через стекло так, будто видел впервые. В его взгляде было что-то такое... от чего у меня по коже побежали мурашки.
Я вышла из звукозаписывающей кабины.
— Зачем ты это сделал? — я кивнула на его телефон.
— Потому что это было красиво, — хрипло ответил он. — Ты даже не представляешь, как красиво.
Он подошел ко мне. В студии было очень тихо, только мерно гудели кулеры системных блоков. Глеб взял мою руку и поднес её к своим губам, едва касаясь костяшек пальцев.
— Твой голос... я вставлю его в трек. Это будет наш секрет, Мел. Ритм твоего дыхания в моей музыке.
В этот момент дверь студии распахнулась. На пороге стоял Геннадий. Мы мгновенно отпрянули друг от друга, но отец, кажется, ничего не заметил. Или сделал вид. Он выглядел довольным.
— О, вы оба здесь! — Геннадий прошел в комнату, оглядывая аппаратуру. — Глеб, я видел твою сторис. Молодец, что приобщаешь сестру к творчеству. Это очень правильно. Пресса уже подхватила, пишут, что у Фараона подрастает достойная смена.
Глеб сжал кулаки, пряча их в карманы джинсов.
— Она просто зашла посмотреть, как идет работа, пап.
— И это замечательно! — Геннадий похлопал Глеба по плечу. — Мелисса, я рад, что ты нашла общий язык с братом. Семья — это самое важное. Глеб теперь твой главный защитник, и я спокоен, когда вы вместе.
Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё переворачивалось от этой лжи. Отец верил в то, что мы — примерная семья. Он видел в нас двух детей, которые наконец-то подружились. Он и представить не мог, какая буря бушует в этой комнате, когда дверь закрывается.
От лица Глеба:
Слова отца били наотмашь. «Старший брат». «Доверить». Он доверял мне её, даже не зная, что я — самый опасный человек в её жизни.
Когда Геннадий ушел, я снова сел к пульту. Но работать больше не мог.
— Тебе пора спать, — бросил я, не оборачиваясь к Мелиссе. Голос снова стал холодным, защитным. — Завтра у меня вылет в пять утра. Нижний Новгород, потом Казань.
— Глеб...
— Иди, Мелисса.
Я слышал, как она тихо вышла. Я остался один в окружении звуковых волн и мигающих лампочек. Тот месяц спокойствия, который мы себе выкроили, подходил к концу. Я чувствовал это по тому, как ломило виски, как дрожали руки от недосыпа.
Тур продолжался. Машина шоу-бизнеса требовала новой порции моей жизни. Я понимал, что я на грани. Впереди было еще десять городов. Десять ночей в чужих отелях, тысячи лиц, которые смотрят на меня как на бога, и ни одного человека, которому я мог бы признаться, как мне страшно. Страшно не выдержать. Страшно сорваться. Страшно разрушить ту хрупкую чистоту, которую я нашел в этой девочке.
Я выпил остатки остывшего кофе. На экране монитора светилась звуковая дорожка с её голосом. «Вдох и выдох», — сказала она.
Но я уже чувствовал, что следующий мой выдох будет криком.
Весь следующий месяц Глеб жил на износе, превращая свою жизнь в бесконечный цикл из ревущих стадионов, запаха дешевого табака в гримерках и ледяного одиночества пятизвездочных отелей. Его не было дома неделями. Огромный особняк без его тяжелых шагов и гулкого баса из студии казался Мелиссе вымершим, декорацией к фильму, который поставили на паузу.
Мелисса видела его теперь только через экран телефона. В новостях мелькали заголовки о его триумфах, но в коротких видео с концертов, которые выкладывали фанаты, он выглядел всё более агрессивным и измотанным. На сцене он больше не просто читал — он выплевывал слова, будто они жгли ему горло. Его движения стали дергаными, зрачки на крупных планах — пугающе широкими, а взгляд — абсолютно мертвым. Он словно вел войну с самим собой прямо на глазах у многотысячной толпы.
Он перестал оставлять шоколадки. Та маленькая, интимная традиция, которая связывала их без слов, оборвалась резко, как перерезанная струна. Полка в её комнате, где раньше всегда лежал горький шоколад, теперь пустовала, покрываясь тонким слоем пыли. Это было больнее, чем если бы он накричал на неё. Это молчание означало, что он закрылся. Снова выстроил стены, которые в этот раз были гораздо выше и толще прежних.
Он перестал отвечать на её редкие сообщения. Сначала ответы были короткими — одно слово или сухой смайл. Потом сообщения оставались «прочитанными», но без ответа. А в последние две недели полоски уведомлений вообще не загорались. Мелисса по нескольку раз в день открывала их диалог, смотрела на статус «Был в сети недавно» и чувствовала, как внутри всё сжимается от беспомощности. Она писала: «Ты поел?», «Как прошел концерт?», «Я видела видео из Самары, ты выглядел очень усталым». Каждое слово улетало в пустоту.
От лица Мелиссы:
Тишина в доме стала осязаемой. Она давила на плечи, мешала спать. Я ходила по пустым залам, и мне казалось, что я слышу эхо нашего смеха в студии, но это были лишь игры воображения. Геннадий за ужином всё так же был доволен сыном: «Глеб ставит рекорды по сборам», «Глеб — лицо поколения». Для него Глеб был успешным проектом, машиной для печатанья денег. Мама тоже была очень удивлена и рада за Глеба. Никто не видел, что эта машина работает на последнем издыхании, сжигая себя изнутри.
Я заходила в его студию. Там всё осталось так, как в тот вечер, когда я пела. На пульте лежала забытая им зажигалка, в углу — скомканная черная футболка. Я садилась в его кресло, вдыхала остатки его парфюма — тяжелого, с нотками кожи и сандала — и пыталась понять, в какой момент мы снова стали чужими.
Почему он выбрал этот путь? Почему, когда ему стало по-настоящему плохо, он не позвал меня, а просто захлопнул дверь?
Однажды ночью я увидела прямой эфир в его аккаунте. Это было в три часа ночи. Камера дрожала, было темно, слышны были какие-то голоса, смех, звон стекла. Глеб на мгновение появился в кадре — он сидел на полу в каком-то гостиничном номере, волосы спутаны, взгляд расфокусирован. Он не видел камеру, он просто смотрел в одну точку. И в этом взгляде было столько боли, что я не выдержала и закрыла лицо руками. Это был не тот Глеб, который укрывал меня пледом. Это был незнакомец, который медленно шел к обрыву.
От лица Глеба:
Каждый город — это черная дыра. Я отдаю им всё, что у меня есть, но им мало. Они хотят мою душу, они хотят, чтобы я сдох на этой сцене ради их сторис.
Я перестал писать Мелиссе, потому что мне было стыдно. Стыдно за то, во что я превращаюсь. Когда я смотрел в телефон и видел её сообщения, полные заботы, мне хотелось разбить этот аппарат об стену. Её чистота жгла меня. Я чувствовал себя грязным, пропитанным фальшью этого тура, алкоголем и чужим вниманием.
Я не хотел, чтобы она видела меня таким. Не хотел, чтобы её голос в моей голове смешивался с этим безумием.
В какой-то момент я просто перестал чувствовать. Радость, грусть, усталость — всё превратилось в серый шум. Только ярость иногда прорывалась наружу. Я срывался на техников, орал на Артема, разбивал зеркала в гримерках. Я чувствовал, как внутри меня зреет что-то темное, что-то, что я больше не могу контролировать.
Мелисса была моим единственным светом, но сейчас этот свет ослеплял меня, напоминал о том, каким ничтожеством я стал. И я решил его потушить. Для её же блага. Я думал, что если я вычеркну её из своего графика, ей будет проще. Но я ошибался. Чем дальше я улетал, тем сильнее меня тянуло обратно — не любовью, а какой-то извращенной, больной потребностью сорвать на ком-то эту боль.
Домашние вечера Мелиссы превратились в ожидание приговора. Она знала, что тур заканчивается через три дня. Глеб возвращался в Москву. Но это не было радостным ожиданием встречи. Она чувствовала: воздух в особняке сгущается.
Геннадий готовил грандиозный прием в честь успешного завершения тура. Он пригласил прессу, партнеров, «сливки» общества. Он хотел показать свою триумфальную семью.
А Мелисса сидела у окна в своей комнате и смотрела на пустые ворота. Она знала, что Глеб вернется другим. Что тот месяц нежности был лишь коротким перерывом в большой войне. Струна была натянута до предела. Один неверный жест, одно лишнее слово — и она лопнет, разрезая их жизни на куски.
Она еще не знала, что через несколько дней Глеб переступит порог этого дома не как защитник, а как разрушитель. И что шрамы, которые он оставит в этот раз, не заживут никогда.
Золотая клетка была готова к своей главной трагедии. И тишина, которая так пугала Мелиссу весь этот месяц, скоро покажется ей самым прекрасным, что когда-либо было в её жизни.