Часть 10
Утро началось не со звонка Артема и не с грохота посуды на кухне. Оно началось с тишины и мягкого солнечного луча, который пробивался сквозь тяжелые шторы гостевой спальни.
Глеб проснулся первым. Он все еще чувствовал на своей груди тяжесть головы Мелиссы и ее мерное, спокойное дыхание. Впервые за несколько лет он не потянулся за телефоном, чтобы проверить охваты или прочитать едкие комментарии под вчерашними фото с премии. Он просто лежал, боясь шелохнуться, чтобы не разрушить этот хрупкий момент «настоящего».
Когда Мелисса зашевелилась и сонно зажмурилась от света, Глеб тихо произнес:
— Собирайся. У нас есть пять минут, пока в этот дом не ворвался хаос.
Они не стали завтракать в особняке под прицелом камер видеонаблюдения. Глеб накинул старую толстовку с капюшоном, Мелисса влезла в свои любимые джинсы. Через десять минут его черный внедорожник уже вылетал из ворот, оставляя позади охрану и недоумевающего Артема, который как раз парковался у входа.
— Куда мы едем? — Мелисса приоткрыла окно, подставляя лицо ветру.
— Туда, где нет Wi-Fi и людей, которые знают, сколько стоит мой пиджак, — Глеб мельком взглянул на нее и, помедлив, накрыл ее ладонь своей. — Просто доверься.
Они ехали долго, оставляя позади шумную Москву с ее вечными пробками и смогом. Пейзаж за окном менялся: бетонные джунгли уступили место лесам, а потом — бескрайним полям, которые в утренней дымке казались сказочными.
Глеб привез ее к старому карьеру, превратившемуся в глубокое озеро с бирюзовой водой, окруженное крутыми песчаными склонами и соснами. Здесь не было модных баз отдыха, только заброшенная пристань и шелест хвои.
Глеб сидел на самом краю обрыва, свесив ноги в тяжелых ботинках над бирюзовой бездной. Он уже снял худи, оставшись в простой черной футболке, и впервые за долгое время не прятал глаза за стеклами «авиаторов». Мелисса устроилась рядом, осторожно прижимаясь плечом к его руке.
— Знаешь, — тихо начала она, разламывая пополам заправочный сэндвич, — в моем районе была такая же вода. Только холодная, даже в июле. Мы с девчонками прыгали со скал, а мама потом ругалась, что от нас пахнет тиной и приключениями.
Глеб принял половину еды, но не спешил есть. Он смотрел вдаль, туда, где сосны смыкались с небом.
— Приключения, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было яда. — Мои «приключения» в твоем возрасте ограничивались выбором между уроком фортепиано и репетитором по экономике. А если я пытался сбежать — отец просто блокировал карту. Это работало лучше любого замка.
— Тебе никогда не хотелось... просто уйти? Совсем. Без его денег, без этой славы?
Глеб повернул к ней голову. Солнце подсвечивало его светлые волосы, делая образ почти мягким.
— Раньше — нет. Я думал, что музыка — это и есть я. А потом понял, что музыка стала просто товаром. Артем считает охваты, отец — прибыль. А я... — он замолчал, подбирая слова, и вдруг посмотрел на свои ладони. — Я здесь даже не Глеб. Я проект «Фараон».
Мелисса накрыла его ладонь своей. Ее пальцы были тонкими, а кожа — почти прозрачной, но в этом жесте было больше силы, чем во всей охране их особняка.
— Сегодня ты не проект, — уверенно сказала она. — Сегодня ты парень, который купил самый невкусный сэндвич в области и привез меня смотреть на облака. И этот парень мне нравится гораздо больше.
Глеб замер, чувствуя, как внутри что-то болезненно, но приятно сжимается. Он перевернул руку и переплел их пальцы.
— Самый невкусный? — он приподнял бровь, и в его глазах блеснул тот азартный огонек, который фанатки ловили на концертах, но Мелисса видела его совсем другим. — Вообще-то, это был лучший выбор на той полке. Там еще была шаурма, которая выглядела как биологическое оружие.
Мелисса рассмеялась — искренне, запрокинув голову.
— Ладно, герой, ты спас нас от биологической атаки.
Глеб засмотрелся на нее. На то, как на ее скулах играют блики от воды, как она щурится от солнца, не боясь, что грим (которого сегодня не было) размажется.
— Мел, — его голос стал серьезным, — то, что я сказал вчера на премии... про «настоящее». Это не было частью шоу. Я действительно так думаю. Ты — единственная причина, по которой я сегодня проснулся и не захотел сразу же уснуть обратно.
Мелисса перестала смеяться. Она смотрела в его глаза, пытаясь найти там привычный холод, но находила только тепло и тихую, почти детскую просьбу о защите.
— Мы справимся, Глеб, — прошептала она. — Даже в этой клетке. Просто обещай, что иногда мы будем сбегать сюда. Где нет связи, нет Геннадия и нет Фараона.
— Обещаю, — он поднес ее руку к своим губам и осторожно коснулся костяшек пальцев. — Только мы.
В этот момент часы на приборной панели машины вверху показали 12:15, но для них время просто перестало существовать. Был только вкус дешевого кофе, запах сосен и двое людей, которые наконец-то перестали играть в войну.
Глеб нашел старую лодку у берега. Она была потрепанной, но крепкой. Он долго и неуклюже греб к середине озера, пока Мелисса смеялась над его попытками совладать с веслами.
Глеб бросил весла. Скрип уключин затих, и их накрыла такая оглушительная тишина, какая бывает только вдали от цивилизации. Лодка медленно дрейфовала. Глеб сел на дно, прислонившись спиной к борту, и жестом позвал Мелиссу сесть рядом. Она опустилась на доски, чувствуя кожей тепло нагретого дерева.
— О чем ты думаешь? — тихо спросила она, глядя, как он рассеянно крутит на пальце кольцо, которое обычно носил на сцене.
Глеб замер, стянул кольцо и просто бросил его на дно лодки, словно оно весило тонну.
— О том, что я — фальшивка, Мел, — его голос прозвучал надтреснуто. — Весь этот образ, дерзость, золотые цепи... Это как броня, которую я надеваю каждое утро, чтобы меня не раздавили. Отец всегда говорил: «Если ты не будешь хищником, тебя сожрут». И я так заигрался в это, что когда встретил тебя — чистую, израненную, но настоящую — я просто не знал, что с тобой делать. Ты не вписывалась в мой сценарий.
Он повернул к ней лицо, и Мелисса увидела, что его зрачки расширены, а в глубине глаз плещется не гордость, а горькое признание.
— В ту ночь, когда ты пришла ко мне в коридор... — Глеб сглотнул. — Я ненавидел себя за то, что ты увидела меня слабым. Я хотел, чтобы ты ушла, потому что если бы ты осталась еще на минуту, я бы просто рассыпался у тебя в руках. А я не привык, чтобы меня собирали по кусочкам.
Мелисса осторожно протянула руку и коснулась его колена.
— Тебя не нужно собирать, Глеб. Тебя нужно просто... услышать. Ты не фальшивка. Фальшивки не умеют так искренне ненавидеть ложь, как ты вчера на премии.
Глеб горько усмехнулся и накрыл ее ладонь своей, сильно сжав пальцы.
— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько обнаженной правды, что у Мелиссы перехватило дыхание. — Что завтра мы вернемся в тот дом, и я снова стану тем ублюдком. Что я снова сорвусь, наговорю тебе гадостей, просто чтобы защитить себя от того, как сильно ты мне дорога. Я боюсь, что эта «золотая клетка» сильнее меня.
Мелисса медленно подалась вперед, пока их лбы не соприкоснулись. Она чувствовала его горячее дыхание и видела каждую золотистую искорку в его глазах.
— Клетка сильнее, пока ты один, — прошептала она. — Но теперь нас двое. Я не дам тебе снова надеть ту маску, Глеб. Я буду напоминать тебе об этом озере каждый раз, когда ты начнешь замерзать.
Глеб закрыл глаза. Его плечи, всегда напряженные, как натянутая струна, наконец опустились. Он медленно, почти благоговейно, обхватил ее лицо ладонями. Его большие пальцы осторожно огладили скулы, едва касаясь тех мест, где под гримом еще прятались следы ударов.
— Почему ты не уехала? — хрипло спросил он. — После всего, что я сделал... почему ты всё еще здесь, со мной, в этой дурацкой лодке?
Мелисса слабо улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее нерастраченная нежность.
— Потому что под всем этим шумом и пафосом я увидела мальчика, которому очень одиноко. А я тоже знаю, что такое одиночество, Глеб. Мы — два сломанных инструмента, которые вместе могут создать что-то красивое.
Глеб ничего не ответил. Он просто притянул ее к себе, пряча лицо в изгибе ее шеи. Мелисса почувствовала, как он глубоко, судорожно выдохнул, словно сбрасывая с себя груз прожитых лет. В этот момент, посреди озера, под палящим солнцем, между ними не осталось ни секретов, ни обид. Была только тишина и биение двух сердец, которые впервые в жизни зазвучали в унисон.
Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая сосны в медовый цвет. Глеб достал гитару — старую, поцарапанную акустику, которую он всегда возил в багажнике, но никогда не доставал при людях.
Он не пел свои громкие хиты. Он просто перебирал струны, напевая что-то тихое, на английском, с глубоким, бархатным подтоном. Мелисса слушала, закрыв глаза, и чувствовала, как внутри нее заживают последние раны.
Когда совсем стемнело и над карьером высыпали звезды — такие яркие, каких никогда не увидишь в городе, — Глеб подошел к ней со спины и обнял, утыкаясь носом в макушку.
— Спасибо, — прошептала она, прислоняясь к нему.
— За что? — удивился он. — Я просто украл тебя на день.
— За то, что позволил увидеть тебя настоящего. Это дороже любого изумрудного платья.
Глеб развернул ее к себе. В свете догорающего костра его лицо казалось высеченным из камня, но взгляд был теплым, как угли.
— Этот день — не глюк, Мелисса, — тихо сказал он, повторяя ее вчерашние слова. — И я сделаю всё, чтобы таких дней у нас было больше, чем тех, в «клетке».
Он не поцеловал ее — это было бы слишком просто. Он просто прижал ее к себе, будто она — все что у него есть.
Глеб возился с костром, на коленях раздувая пламя. Его волосы растрепались, на щеке красовался мазок сажи, а рукава футболки были закатаны. Мелисса сидела на поваленном бревне чуть поодаль, обхватив колени руками, и просто... смотрела.
Она поймала себя на том, что любуется им. Не тем глянцевым Фараоном, чьи постеры висели повсюду, а этим парнем, который сейчас всерьез сражался с упрямой сухой веткой.
— Ты сейчас похож на сердитого енота, — тихо рассмеялась она.
Глеб замер, поднял на нее взгляд и фыркнул, откидывая волосы с лица.
— Енота? Серьезно? Я тут пытаюсь обеспечить нам тепло и цивилизацию, а я — енот?
— Очень старательный енот, — кивнула она, и в ее глазах заплясали озорные искорки. — У тебя сажа на носу.
Глеб попытался вытереть лицо плечом, сделав только хуже. Мелисса не выдержала, поднялась и подошла к нему. Она опустилась на корточки рядом, достала из кармана чистый платок и осторожно коснулась его щеки.
Глеб замер. Он перестал возиться с ветками, и всё его внимание переключилось на ее лицо. Так близко. Он чувствовал запах ее волос и видел, как в ее зрачках отражается крошечное пламя костра.
— Знаешь, — прошептал он, пока она бережно стирала след сажи, — я никогда не думал, что можно просто... сидеть у костра. Без сторис. Без паники, что я трачу время впустую.
— Время, проведенное так — не впустую, Глеб.
Она закончила, но не отстранилась. Ее рука на мгновение задержалась на его скуле. Глеб накрыл ее ладонь своей, прижимая ее пальцы к своей коже. Он смотрел на нее так, будто впервые видел по-настоящему.
— У тебя в волосах застряла хвоя, — вдруг сказал он, и в его голосе проскользнула такая обезоруживающая нежность, что у Мелиссы перехватило дыхание.
Он протянул руку и очень медленно, почти невесомо, вытащил маленькую сосновую иголку из ее каштановых прядей. Но вместо того чтобы выбросить ее, он продолжал перебирать кончики ее волос.
— Мел... — его голос стал тише. — Я не хочу, чтобы это солнце садилось.
Мелисса улыбнулась, и эта улыбка была адресована только ему — не сестре брату, не зрительнице артисту, а девушке парню.
— А оно и не сядет, — она легонько подтолкнула его в плечо. — Мы его просто запомним. Смотри, как красиво.
Глеб вдруг резко подался вперед и, подхватив ее под мышки, повалил на мягкую траву, нависая сверху. Мелисса вскрикнула от неожиданности, но тут же залилась звонким, чистым смехом.
— Ах так? Запомним? — он начал щекотать ее, и Мелисса, извиваясь от смеха, пыталась отбиться.
— Глеб! Перестань! Я сейчас... я сейчас в костер укачусь! — сквозь смех выкрикивала она.
Он остановился, упираясь руками в землю по обе стороны от ее головы. Они оба тяжело дышали, их смех постепенно затихал, переходя в ту самую искрящуюся тишину, которая бывает, когда двое понимают что-то очень важное без слов.
Глеб смотрел на ее разрумянившиеся щеки, на искреннюю улыбку, на то, как она смотрела на него — открыто и с какой-то тихой надеждой. В этот момент он понял, что проигрывает. Проигрывает свою независимость, свою броню, свое одиночество. И впервые в жизни ему не было страшно проиграть.
— У тебя глаза светятся, — тихо сказал он, склоняясь ниже. — Как будто ты сама это солнце украла.
Мелисса перестала дышать. Она видела, как медленно он приближается, давая ей шанс отстраниться, но она только чуть заметно подалась навстречу. В этот момент их миры, такие разные и изломанные, окончательно столкнулись.
Это не было похоже на взрыв. Это было похоже на первый вдох после долгого пребывания под водой. Очень медленно, почти боясь спугнуть это хрупкое чувство, они влюблялись — не в образы, а в эти смешинки в уголках глаз и в запах соснового дыма, который теперь навсегда станет для них запахом счастья.
Дорога обратно казалась бесконечной, но в этой протяженности был свой смысл. Шум мотора убаюкивал, а темнота за стеклом отрезала их от остального мира, оставляя только двоих в коконе из тусклого света приборной панели и тихого шуршания шин.
Глеб вел машину одной рукой, а другой крепко сжимал ладонь Мелиссы, лежащую на подлокотнике. Он чувствовал каждый ее вдох. Она не спала — просто сидела, прислонившись головой к стеклу, и смотрела на убегающие вдаль огни фонарей.
— О чем ты молчишь? — негромко спросил Глеб, не отрывая взгляда от трассы.
— О том, что не хочу заходить в дом, — честно ответила она. — Там всё вернется. Родители, фальшивые улыбки...
Глеб чуть сильнее сжал ее пальцы.
— Не вернется. То есть, снаружи — может быть. Но здесь, — он коротко коснулся пальцем своей груди, — ничего не изменится. Я обещаю.
Когда они наконец заехали в ворота особняка, дом встретил их привычным холодным блеском. Но сейчас, заходя в холл, Глеб даже не взглянул на бар с виски. Он просто взял Мелиссу за руку и повел ее наверх.
— Глеб, — она остановилась у двери своей комнаты, пока Глеба ее тянул дальше — ты уверен? Родители приедут завтра и могут...
— Плевать, Мел. Я не хочу сегодня просыпаться один. Не после такого дня.
Они дошли до его комнаты. Глеб не зажигал верхний свет, оставив только мягкое сияние торшера в углу. Всё здесь — от тяжелой мебели до запаха дорогого парфюма — казалось чужим по сравнению с тем костром у озера.
Мелисса чувствовала себя странно, но страха больше не было. Было только огромное доверие к человеку, который весь день оберегал ее смех. Она переоделась в его огромную футболку, которая была ей почти до колен, а Глеб остался в простых домашних штанах.
Когда они легли, огромная кровать показалась им целым островом. Глеб притянул ее к себе, укладывая ее голову на свое плечо. Мелисса обвила его рукой за талию, чувствуя под ладонью ровное, сильное биение его сердца.
— Глеб? — прошептала она в темноту.
— М-м?
— Спасибо за солнце.
Он ничего не ответил, но она почувствовала, как он поцеловал ее в макушку. В этом жесте было больше любви, чем в любых признаниях.
В эту ночь им обоим не нужны были сны. Им было достаточно того, что в огромном, холодном доме, полном секретов и лжи, они нашли друг друга — настоящих, живых и наконец-то защищенных. Глеб засыпал, вдыхая запах ее волос, в которых всё еще прятался едва уловимый аромат соснового дыма, и впервые за долгое время его не мучили кошмары. Клетка осталась за дверью. Здесь была только тишина и тепло их общего дыхания.