Часть 9
Спустившись вниз, он обнаружил Артема, который уже ждал его в студии с горой бумаг.
— Глеб, ты выглядишь как оживший мертвец, — Артем даже не поднял головы от планшета.
— Твой отец звонил трижды. На сегодня планы изменились. Вечером — ежегодная премия «Persona». И ты идешь туда не один.
Глеб замер, прижимая к виску ледяную банку энергетика.
— В каком смысле «не один»?
— Геннадий распорядился: ты выходишь в свет с Мелиссой. Цитирую: «Пора показать Москве, что у нас полноценная семья, а не сборище одиночек». Пресса уже в курсе, что «дочь» приехала. Если вы не появитесь — поползут слухи.
— Это исключено, — отрезал Глеб, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Она не пойдет туда. Она... она упала с лестницы, забыл? У неё всё лицо в тоналке.
— Визажисты творят чудеса, Глеб. Это приказ. Либо вы там вместе и улыбаетесь, либо отец перекрывает финансирование твоего следующего клипа. Ты же знаешь, он не шутит, когда дело касается репутации.
От лица Мелиссы:
Я сидела на кухне, стараясь дышать через раз. Каждый вдох отдавался в ребрах, но я привыкла терпеть. После того, как Глеб ушел на рассвете из коридора в свою комнату, я не знала, чего ждать. Я ждала, что он спустится и извинится. Или хотя бы посмотрит на меня не как на врага.
Но когда он вошел на кухню, за ним тянулся шлейф холода. На нем были солнцезащитные очки, хотя в доме было пасмурно. Он не посмотрел на меня. Вообще.
— Собирайся, — бросил он, швыряя на стол какой-то пакет. — Вечером мы идем на премию. Отец требует «семейную идиллию».
Я посмотрела на пакет. Внутри виднелось что-то шелковое и темно-зеленое.
— Я не могу, Глеб. Я не умею ходить по красным дорожкам. И мои... шрамы.
— Профессионалы всё спрячут, — он наконец повернулся ко мне, и я увидела, как нервно дернулась его челюсть. — Просто надень это чертово платье и закрой рот. И не вздумай смотреть на меня так, как вчера. Вчера был глюк. Забудь.
— Глюк? — я встала, чувствуя, как обида душит меня сильнее, чем корсет. — То, как ты плакал у себя в коридоре — это тоже был глюк? То, что ты чуть не разбился на машине — это мне приснилось?
Глеб мгновенно оказался рядом. Он не коснулся меня, но я почувствовала жар, исходящий от него. Его голос упал до опасного шепота:
— Если ты хоть заикнешься об этом при людях... я уничтожу тебя, Мелисса. Надень платье. В семь за тобой зайдет Артем.
Вечер наступил слишком быстро. В мою комнату ворвалась целая армия стилистов. Они работали молча и профессионально. Слой за слоем на кожу ложился плотный грим, скрывая желтизну синяков на скулах и шее. Платье, которое выбрал Глеб, было идеальным. Темно-изумрудный шелк, закрытая спина, длинные рукава. Никто бы и не догадался, что под этой роскошью спрятаны бинты.
Когда я вышла в холл, Глеб уже ждал у подножия лестницы. Он был в безупречном черном костюме, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки. Он выглядел как принц тьмы — холодный, недосягаемый и невыносимо красивый.
Он окинул меня коротким взглядом, и я увидела, как в его глазах на мгновение что-то дрогнуло.
— Пошли, — коротко бросил он. — И помни: ты улыбаешься. Ты счастливая сестра. Ты любишь этот дом и свою новую жизнь. Поняла?
— Поняла, — прошептала я, стараясь не пошатнуться.
От лица Глеба:
Красная дорожка была похожа на логово змей. Вспышки камер слепили, а фальшивые улыбки вокруг заставляли меня хотеть достать пистолет и просто начать стрелять в воздух. Но я держал маску.
Я чувствовал, как Мелисса дрожит, когда я положил руку ей на талию для фотографов. Под моими пальцами был тонкий шелк и её напряженное тело. Она держалась молодцом. Спина прямая, взгляд в камеру, легкая полуулыбка. Никто в этом зале не догадывался, через какой ад она прошла неделю назад.
— Глеб! Глеб, посмотри сюда! — кричали журналисты. — Кто эта очаровательная леди? Это та самая Мелисса?
— Моя сестра, — я произносил это слово с трудом, чувствуя, как оно горчит на языке.
Мы прошли в VIP-зону, где столы ломились от шампанского и черной икры. Геннадий явно не поскупился на пиар. Нас окружили «нужные» люди.
— О, Глеб, дорогой! — к нам подплыла Элеонора, вдова какого-то нефтяника, известная своим длинным языком и любовью к кокаину. — Так это та самая девочка из глубинки? Какое... смелое решение Геннадия.
Она окинула Мелиссу взглядом, полным брезгливости, будто смотрела на дешевую подделку.
— Скажи, милочка, а в твоей... как это...деревне? Там вообще знают, что такое изумрудный шелк? Или ты привыкла к синтетике с рынка?
Мелисса замерла. Я почувствовал, как её рука, лежащая на моем локте, мелко затряслась.
— Она просто очаровательна, — продолжала Элеонора, обращаясь уже ко всей компании вокруг, которая начала хихикать. — Такая трогательная провинциальность. Наверное, трудно играть в принцессу, когда еще вчера ты, должно быть, доила коров или что вы там делаете? Глеб, ты должен научить её манерам, а то она стоит как вкопанная.
Вокруг повисла неловкая, звенящая тишина. Все ждали моей реакции. Ожидали, что я поддержу шутку или просто промолчу, давая Мелиссе понять её место.
Я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Весь мой гнев на неё, вся моя злость из-за собственной слабости — всё это исчезло. Осталось только бешеное желание защитить это хрупкое создание, которое сейчас стояло рядом со мной, бледное как полотно.
От лица Мелиссы:
Я ждала удара. Ждала, что Глеб сейчас скажет что-то едкое, поддержит эту женщину, и я просто провалюсь сквозь землю прямо здесь, под вспышками камер. Я уже чувствовала, как слезы подступают к глазам, и это было самым позорным — расплакаться перед этими хищниками.
Но вдруг рука Глеба на моей талии сжалась крепче. Он сделал шаг вперед, закрывая меня собой от Элеоноры.
— Знаете, Элеонора, — его голос был тихим, но в нем был такой металл, что женщина невольно отшатнулась. — Вы правы в одном. Она здесь не на своем месте.
Я зажмурилась. Вот оно.
— Потому что это место, — Глеб обвел рукой зал с золотой лепниной и фальшивыми лицами, — прогнило насквозь. Здесь пахнет дешевыми духами и дорогим враньем.
Он повернулся ко мне и на глазах у всех взял мою руку в свою. Его ладонь была горячей и сухой. Он переплел наши пальцы — открыто, вызывающе.
— Мелисса — единственное настоящее, что есть в этом зале, — громко произнес он, глядя прямо в камеру какого-то известного блогера, который снимал всё это на телефон. — Она не играет роль. Она не носит маску. В отличие от всех вас, у неё есть душа. Так что, Элеонора, в следующий раз, прежде чем открывать рот в её сторону, убедитесь, что ваш собственный шлейф сплетен не волочится за вами слишком явно.
Воцарилась гробовая тишина. Я видела, как у Элеоноры отвисла челюсть. Журналисты начали лихорадочно строчить в блокнотах. Это был скандал. Это было признание.
Глеб не стал ждать ответа. Он просто развернулся, всё еще крепко сжимая мою руку, и повел меня прочь из зала.
От лица Глеба:
Мы вышли на ночной воздух. Я не отпускал её руку до самой машины. Внутри меня всё еще полыхал пожар. Я ненавидел их всех. Ненавидел Геннадия за этот цирк, ненавидел себя за то, что мне пришлось это сделать.
Мы сели в машину. Артем тактично остался снаружи, давая нам минуту.
В салоне было темно. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза, чувствуя, как адреналин медленно уходит, оставляя после себя пустоту.
— Зачем ты это сделал? — прошептала Мелисса. — Ты же сам говорил, что я здесь «никто».
Я открыл глаза и посмотрел на неё. В свете уличных фонарей её лицо казалось призрачным.
— Потому что только я имею право говорить тебе гадости, — огрызнулся я, но в моем голосе уже не было прежней злобы. — Поняла? Только я. Всем остальным вход закрыт.
Я полез в карман пиджака и вытащил ту самую заколку.
— На, — я протянул её Мелиссе. — Ты выронила её утром. Не теряй больше свои дешевые шмотки, мне надоело их подбирать.
Она взяла заколку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Она не убрала руку.
— Глеб... спасибо.
— Не за что, — я отвернулся к окну, чувствуя, как сердце снова начинает предательски частить. — И не надейся, что завтра что-то изменится. Мы всё еще в одной клетке, Мел. И прутья в ней всё так же из золота.
Я крикнул Артему, чтобы он садился за руль. Машина тронулась, увозя нас в тишину особняка. Я знал, что завтра все газеты будут трубить о том, как Фараон защитил свою «сестру». Я знал, что Геннадий устроит мне разнос за «неподобающее поведение».
Но глядя на то, как Мелисса осторожно прикрепляет свою дурацкую заколку к волосам, я впервые за долгое время почувствовал, что поступил правильно.
Она была настоящей. А я... я просто учился дышать рядом с ней.
Дорога до дома прошла в вязком, тяжелом молчании. Артем несколько раз пытался завести разговор о том, какой фурор произвел выход Глеба и как теперь «отрабатывать» это в соцсетях, но Глеб лишь коротко бросил: «Заткнись, Тёма». Менеджер, почувствовав ледяной холод, исходящий от заднего сиденья, покорно замолчал.
Когда машина затормозила у парадного входа особняка, Артем даже не стал выходить, чтобы открыть дверь.
— Я поехал, Глеб. Завтра в десять буду. Нужно обсудить...
— Завтра, — отрезал Глеб, выходя из машины и не оборачиваясь.
Мелисса выбралась следом. Шелк платья тихо шуршал, а ночной воздух казался удивительно чистым после душного зала премии. Она посмотрела на широкую спину Глеба. Он шел к дверям размашистым, тяжелым шагом, и в каждом его движении читалось колоссальное напряжение.
Внутри дом встретил их гулкой пустотой. Слуги уже разошлись, только тусклый свет ночников отражался в мраморе пола. Глеб, не снимая пиджака, прошел сразу к бару в большой гостиной. Мелисса замерла у подножия лестницы.
— Иди спать, — бросил он, не оборачиваясь. Звук льда, падающего в стакан, прозвучал в тишине как выстрел.
— Глеб... — начала она, но он перебил её.
— Я сказал — иди к себе. На сегодня «семейных сцен» достаточно.
Мелисса закусила губу и медленно начала подниматься по лестнице. Ребра ныли, грим казался тяжелой маской, которую хотелось содрать вместе с кожей.
От лица Глеба:
Я плеснул себе виски. Один стакан, второй. Я не хотел напиваться в хлам, как вчера. Я просто хотел заглушить этот звон в ушах. Перед глазами всё еще стояло лицо той старой мегеры Элеоноры и то, как побледнела Мелисса.
Я сел в глубокое кресло, расстегнув ворот рубашки. Виски обжег горло, но ожидаемого спокойствия не принес. В голове крутился только один момент: как её маленькая ладонь дрожала в моей руке, когда мы выходили из зала. Она ведь ни разу не упрекнула меня. Ни за то, что я притащил её туда, ни за то, что я хамил ей на кухне утром.
Я смотрел на стакан и ненавидел себя. Не за то, что защитил её — это было единственным правильным поступком за неделю. А за то, что до этого я вел себя как последний ублюдок, пытаясь убедить себя, что она — враг.
Я выпил еще немного. Ровно столько, чтобы страх показаться слабым притупился, но сознание осталось четким. В доме было слишком тихо. Эта тишина давила, напоминая о том, что через неделю вернутся родители, и всё снова станет фальшивым.
Я встал и, почти не осознавая, что делаю, направился к лестнице.
От лица Мелиссы:
Я уже переоделась в свою старую, растянутую футболку, которая пахла домом. Смывая плотный слой грима перед зеркалом, я видела, как под ним проступают настоящие цвета: желтоватый синяк на скуле, бледность, искусанные в кровь губы.
Слова Глеба на премии всё еще звенели в ушах: «Она — единственное настоящее». Но я не обольщалась. Утром он тоже был убедителен, когда втаптывал меня в грязь на кухне. Этот парень менялся быстрее, чем погода в горах, и я боялась снова открыться ему.
Тихий, неуверенный стук в дверь заставил меня замереть. Я не ответила. Сердце забилось где-то в горле. Стук повторился — чуть громче.
— Мел? Я знаю, что ты не спишь, — голос Глеба за дверью был хриплым и каким-то... севшим.
Я подошла к двери, но не открыла её.
— Уходи, Глеб. Ты получил то, что хотел — идеальную картинку для прессы. Шоу окончено.
За дверью повисла долгая тишина. Я уже подумала, что он ушел, но потом услышал тяжелый вздох.
— Пожалуйста. Просто открой. Я не... я не собираюсь орать.
Я медленно повернула замок. Глеб стоял в коридоре, прислонившись лбом к косяку. Пиджак висел на одном плече, рубашка расстегнута, в руке — полупустой стакан. От него пахло виски, но он не был пьян так, как вчера. Он выглядел просто бесконечно уставшим.
Он вошел, не дожидаясь приглашения, и сел на стул у окна, подальше от кровати. Я осталась стоять у двери, скрестив руки на груди.
— Зачем ты пришел? — мой голос дрожал, и я ненавидела себя за это. — Чтобы снова сказать, что я «никто»? Или напомнить, что я здесь на птичьих правах?
Глеб поднял голову. В полумраке его глаза казались черными провалами.
— Я пришел, потому что не могу дышать там, наверху, — честно сказал он. — Закрываю глаза — и вижу, как ты стоишь перед этой старой ведьмой на премии и ждешь, что я тебя ударю.
— А разве я не должна была этого ждать? — я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри закипает накопленная за день обида. — Утром ты уничтожил меня словами. Вчера ты чуть не разбил нас в машине. Глеб, я не твоя боксерская груша, на которой можно срывать злость на отца или на весь мир.
Глеб поставил стакан на подоконник. Его пальцы заметно дрожали.
— Я знаю. Блять, я знаю, Мелисса.
Он вдруг закрыл лицо руками, и в этом жесте было столько настоящего отчаяния, что моя осторожность начала давать трещину.
— Я не умею по-другому, — глухо произнес он сквозь ладони. — В этом доме меня учили только одному: кусать первым, чтобы не укусили тебя. Когда я увидел тебя утром на кухне... мне стало страшно. Страшно от того, как сильно мне хотелось подойти и обнять тебя за то, что ты вытащила меня ночью. И я испугался этой слабости. Напал первым, чтобы ты не поняла, как сильно ты мне... нужна.
Слово «нужна» повисло в воздухе. Я стояла, не шевелясь.
— Ты не можешь просто так приходить и извиняться, когда тебе удобно, Глеб. Это больно.
— Я знаю, — он встал и медленно, очень осторожно подошел ко мне. Остановился в метре, не смея коснуться. — Мне нет оправдания. Я подонок. Но сегодня там, в зале... когда она назвала тебя приживалкой, я почувствовал, будто она полоснула ножом по моей собственной коже. Я не за тебя заступался, Мел. Я за нас заступался.
Я посмотрела на него — на его изломанные брови, на виноватый взгляд. В нем не было привычного пафоса Фараона. Был только избитый жизнью мальчишка.
— Глеб, — я выдохнула его имя, и вся моя защита рассыпалась. — Больше не делай так. Не отталкивай меня, когда тебе плохо.
Он сделал последний шаг и нерешительно положил руки мне на плечи. Я не отстранилась, но и не обняла его сразу. Я всё еще боялась.
— Пообещай, — прошептала я.
— Обещаю, — он склонил голову, касаясь своим лбом моего. — Я буду стараться. Клянусь.
Мы стояли так несколько минут. Напряжение медленно уходило, сменяясь тихой, изматывающей усталостью. Глеб первым нарушил тишину.
— Я не хочу уходить к себе. Там стены давят. Можно я просто... побуду здесь? Я на полу лягу, если хочешь.
Я посмотрела на него. На его измятую рубашку, на уставшие плечи. Выгнать его сейчас казалось чем-то невозможным.
— На полу холодно, — тихо сказала я. — Ложись сверху на плед, только сними с себя эту одежду.
От лица Глеба:
Я не верил, что она позволила мне остаться. После всего, что я натворил, я заслуживал того, чтобы она выставила меня за дверь.
Я лег на край кровати, стараясь не занимать много места. Мелисса легла рядом, завернувшись в свое одеяло. Между нами было сантиметров двадцать пустоты, но я чувствовал её тепло так отчетливо, будто мы соприкасались кожей.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил я в темноту. — Что угодно. Только не про музыку и не про Москву.
И она начала рассказывать. Про горы в своем районе, про то, как пахнет полынь в степи, про то, как они с мамой когда-то мечтали о большом доме, но не о таком холодном, как этот. Её голос действовал на меня как морфий. Злость, стыд, шум в голове — всё затихало.
Я сам не заметил, как сократил расстояние. Сначала просто коснулся её плеча, а потом, когда она не отодвинулась, осторожно притянул её к себе. Мелисса на секунду замерла, я почувствовал её участившееся дыхание, но потом она медленно расслабилась и положила голову мне на грудь.
— Ты всё еще боишься меня? — спросил я шепотом, перебирая кончики её волос.
— Боюсь, — честно ответила она. — Но еще больше я боюсь, что ты снова исчезнешь за своей маской.
Я закрыл глаза, вдыхая её запах. Никакого дорогого парфюма, просто чистота и что-то домашнее.
— Не исчезну. По крайней мере, не сегодня.
Я обнял её крепче, накрывая своей ладонью её руку. Это не было похоже на те объятия с девчонками из клубов. В этом не было похоти. Была только отчаянная попытка двух одиноких людей согреться в этом огромном, пустом особняке.
Сон накрыл нас одновременно. Я засыпал, чувствуя, как её рука осторожно сжала мои пальцы. Это было лучше любого прощения.
Этой ночью Глебу не снились вспышки камер. Ему снились горы, которые пахли полынью, и тихий девчоночий смех. А Мелисса впервые за долгое время спала без страха, что в её дверь ворвется кто-то из прошлого.
В золотой клетке наконец-то выключили свет, оставив место только для правды.