Часть 7
Прошло еще несколько дней, которые Мелисса запомнила как странное, тягучее безвременье. Глеб сдержал слово: утром, прямо перед самым прилетом родителей, в её комнату без стука вошел Артем. Он молча положил на кровать новую коробку с последним iPhone и маленький прозрачный зип-пакет, в котором лежала её старая сим-карта. Она была обломана по краям, испачкана в засохшей лесной грязи, но рабочая.
— Глеб просил передать, — коротко сказал менеджер. — Все данные из облака он уже помог восстановить, чтобы твоя мать не увидела пустой телефон. Там даже история вызовов затерта за ту ночь. Пользуйся и... не теряй больше.
Мелисса взяла холодный корпус телефона. Это не был подарок от чистого сердца. Это была еще одна деталь их общего заговора, еще один кирпич в стене лжи, которую они выстроили вокруг того кровавого дня.
От лица Мелиссы:
Когда родители вошли в дом, я физически почувствовала, как Глеб «включился». Он спустился в холл в безупречно белой футболке, с легкой, почти натуральной улыбкой, и обнял Геннадия так, будто они не виделись вечность. Я стояла чуть поодаль, натянув кофту с длинными рукавами, чтобы скрыть повязки. Слой тонального крема, который мне нанес профессиональный визажист (еще один «подарок» от Глеба), скрывал желтизну синяков, но стоило мне глубоко вдохнуть, как ребра напоминали о себе острой вспышкой боли.
— О боже, Мел! — мама бросилась ко мне, пахнущая дорогим парфюмом и солнцем Дубая. — Что у тебя с лицом? Глеб сказал, ты упала?
— Да, мам... — я выдавила улыбку, стараясь не смотреть на Глеба. — Глупо вышло. Поскользнулась на лестнице, когда шла за водой ночью. Слишком тут у вас ступеньки скользкие.
— Я же говорил тебе, отец, — подал голос Глеб, подходя ближе и по-хозяйски кладя руку мне на плечо. Пальцы слегка сжали мою ключицу — предупреждающий жест. — Надо было ковролин стелить, а не этот твой пафосный мрамор. Девчонка чуть шею не свернула, пока я в Казани микрофоны грыз.
Геннадий только рассмеялся, похлопав сына по спине. Они поверили. Им было так удобно верить в эту простую бытовую версию, что никто не стал всматриваться в мои застывшие глаза или в то, как Глеб слишком быстро убирает руку, едва мама отворачивается.
Неделя прошла в режиме «идеальной семьи». Геннадий и мама пропадали на работе с восьми утра до позднего вечера, готовя дела к своему отлету на Мальдивы. Глеб и Мелисса оставались в доме вдвоем, и как только ворота за машиной родителей закрывались, маски сбрасывались.
Глеб снова становился колючим, резким и невыносимо грубым. Он мог пройти мимо неё в коридоре, специально задев плечом, или бросить едкое замечание по поводу её внешнего вида.
От лица Глеба:
Эта неделя была адом. Видеть её каждый завтрак за одним столом, наблюдать, как она старательно делает вид, что всё в порядке, хотя я видел, как она морщится от боли, когда тянется за солью — это выбешивало. Она напоминала мне о моей слабости. О том, что я, великий Фараон, носился по лесу как ошпаренный из-за какой-то девчонки.
— Эй, — я зашел на кухню, где она пыталась налить себе чай. — Ты можешь делать это тише? У меня голова раскалывается после студии, а ты тут посудой гремишь, как в столовой в своем районе.
Мелисса замерла, не оборачиваясь.
— Я просто пью чай, Глеб.
— Так пей его молча, — отрезал я, проходя к холодильнику. — И смени этот свитер. Он выглядит так, будто ты его у бездомного отобрала. В этом доме есть нормальная одежда, или тебе денег не хватило?
Она резко повернулась ко мне. В её глазах на мгновение вспыхнула та самая искра, которую я видел в лесу, когда она сидела у дерева.
— Тебе обязательно постоянно хамить? Я же ничего тебе не сделала.
— Ты сделала главное, — я сделал шаг к ней, нависая своей тенью. — Ты существуешь в моем пространстве. Ты — живое напоминание о том, что я должен был разгребать твое дерьмо. Так что терпи, принцесса. Скоро предки улетят, и я вообще перестану делать вид, что ты мне интересна.
Несмотря на его слова, Мелисса замечала детали, которые не вязались с его грубостью. Новый телефон работал идеально, и все её контакты, фото и даже старые переписки с подругами были на месте. Глеб явно потратил не один час, чтобы всё восстановить. А крем от шрамов, который он «подкинул», действительно работал — раны затягивались на глазах.
Один раз, поздно вечером, когда родители уже спали, Мелисса вышла в сад. Она стояла у бассейна, глядя на воду, когда услышала звук открывающейся балконной двери сверху. Глеб вышел покурить. Он не видел её в тени деревьев.
От лица Мелиссы:
Я смотрела на него снизу вверх. Он стоял, опершись на перила, в одних домашних штанах, с голым торсом. В свете луны его татуировки казались какими-то древними письменами. Он выглядел уставшим. Не злым, не пафосным, а просто выжатым досуха. Он долго курил, глядя в ту сторону, где за забором начинался лес. Я знала, о чем он думает. Он проверял безопасность. Он караулил.
В какой-то момент он бросил взгляд вниз, и наши глаза встретились. Я думала, он сейчас снова что-то крикнет или прогонит меня, но он просто замер. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга в этой звенящей тишине. Без слов, без масок.
— Иди спать, Мелисса, — тихо сказал он. В его голосе не было грубости. Только какая-то странная, глухая пустота. — Опять простудишься, а мне потом слушать нытье твоей матери.
Он затушил сигарету и ушел внутрь, не дожидаясь ответа. Но эти несколько секунд... в них было больше правды, чем во всей этой неделе «семейных ужинов».
День начался непривычно суетливо. Это был последний полноценный день перед отлетом родителей на Мальдивы. Геннадий решил, что семье нужно провести время вместе — «в лучших традициях», как он выразился. Глеб спустился к завтраку хмурым, с темными кругами под глазами, которые не скрывали даже капли бодрости. У него на вечер был назначен концерт — обязательство, которое он не мог отменить даже ради семейной идиллии.
— В три часа я уезжаю, — коротко бросил он, разламывая тост. — Буду поздно.
— Опять работа, Глеб? — мама мягко улыбнулась, накладывая Мелиссе салат. — Мог бы хоть сегодня остаться.
— Счета сами себя не оплатят, теть Оль, — огрызнулся он, хотя в этом доме деньги никогда не были проблемой. Он просто искал повод сбежать из этой приторной атмосферы.
До трех часов дня они пытались играть в «нормальность». Геннадий достал из гаража старые наборы для стрельбы из лука — его давнее хобби. Весь двор превратился в импровизированное стрельбище.
От лица Мелиссы:
Я стояла на газоне, пытаясь удержать тяжелый лук. Ребра всё еще ныли, но я старалась не подавать виду. Геннадий терпеливо объяснял, как правильно ставить ноги. Мама смеялась, когда её стрела улетала в кусты. Было... уютно. По-настоящему. На мгновение я даже забыла про шрамы под одеждой.
Глеб стоял в стороне, прислонившись к дереву. Он наблюдал за мной с каким-то странным выражением лица — не то насмешливым, не то изучающим. Когда пришла его очередь, он взял лук с такой легкостью, будто это была детская игрушка. Первый выстрел — точно в яблочко. Второй — туда же.
— Слишком просто, — бросил он, возвращая лук отцу. — Я поехал. Артем уже у ворот.
Он прошел мимо меня, и я почувствовала холодный порыв ветра. Перед тем как сесть в машину, он обернулся и коротко кивнул мне. Это не был прощальный жест. Это было напоминание: «Играй свою роль до конца».
Родители улетели в семь вечера. Дом мгновенно опустел, став холодным и гулким. Мама долго обнимала Мелиссу на пороге, Геннадий еще раз напомнил Игорю про усиленный пост у ворот. И вот — тишина. Только шум автоматического полива газона и тиканье часов в огромном холле.
Мелисса провела вечер в своей комнате. Она пыталась читать, но мысли постоянно возвращались к Глебу. Она знала, что он сейчас на сцене, под софитами, выплескивает свою ярость в микрофон. Она представляла его — потного, злого, недосягаемого.
Около одиннадцати вечера во дворе послышался шум мотора. Это не был плавный ход внедорожника Игоря. Это был рев спортивного авто, который резко оборвался у самого крыльца.
От лица Мелиссы:
Я вышла в коридор и посмотрела вниз с лестницы. Входная дверь распахнулась. Глеб буквально ввалился внутрь. Он не падал, но его походка была тяжелой, размашистой. Он швырнул куртку прямо на пол, не заботясь о том, куда она упадет. Запах алкоголя долетел до меня даже наверх — дорогой виски, терпкий и тяжелый.
Он поднял голову и увидел меня. Его глаза были затуманены, но в них горел какой-то нездоровый, лихорадочный огонек.
— О... сестренка, — протянул он, хватаясь за перила. Голос был низким, с хрипотцой. — Ты чего не спишь? Ждешь меня с отчетом о проделанной работе?
Он начал подниматься по лестнице. Медленно, ступенька за ступенькой, не сводя с неё глаз. Мелисса замерла, вцепившись в перила. Она видела, что он пьян — по-настоящему, сильно. Но это не было пугающим безумием наркотического трипа. Это была расслабленность человека, который решил на время выключить свой самоконтроль.
Глеб остановился на одну ступеньку ниже неё. Теперь их лица были на одном уровне. От него пахло сценой, табаком и алкоголем.
— Все улетели, да? — прошептал он, сокращая расстояние между ними до минимума. — Остались только мы. В этом гребаном склепе.
От лица Глеба:
Мир немного качался, но я видел её четко. Слишком четко. Эти карие глаза, которые теперь смотрели на меня не с вызовом, а с каким-то затаенным опасением. Она стояла в своей мягкой пижаме, такая домашняя, такая... беззащитная. И это бесило меня больше, чем всё остальное. Мне хотелось разрушить эту её святую невинность.
— Ты ведь так и не поблагодарила меня нормально, Мел, — я сделал шаг еще ближе, зажимая её между собой и перилами. — Телефон, крем, спасение из лап твоего психопата... Я ведь дорогой парень, ты знала?
— Глеб, ты пьян. Иди спать, — она попыталась отстраниться, но я перехватил её руки. Мои пальцы сомкнулись на её запястьях. Не больно, но властно.
— Я пьян, — согласился я, усмехнувшись. — Но я всё прекрасно соображаю. Ты ведь всё думаешь, какой я плохой, да? Какой я грубый? А хочешь знать, почему я такой?
Он притянул её ближе к себе, так что она почувствовала жар его дыхания на своих губах. Глеб склонил голову набок, разглядывая её лицо, будто видел его впервые. Его рука поднялась и коснулась её щеки — медленно, почти ласково, но в этом жесте была скрытая угроза.
— Знаешь, о чем я думал на сцене? — прошептал он ей прямо в губы. — О том, как ты смотрела на меня в лесу. Ты ведь тогда не боялась. Ты видела во мне героя. А я не герой, Мелисса. Я — самое худшее, что могло случиться с тобой в этом доме.
Он подался вперед, заставляя её отклониться назад. Его губы коснулись мочки её уха, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не то от страха, не то от чего-то другого, чему она еще не знала названия.
От лица Мелиссы:
Сердце колотилось в горле. Он был слишком близко. Я чувствовала его силу, его превосходство и этот пьяный, тягучий напор. Он не был агрессивен, как Саша, но в его действиях было гораздо больше опасности. Он забирался под кожу.
— Отпусти, Глеб, — я постаралась, чтобы голос звучал твердо, но он сорвался на полушепоте.
— А если не отпущу? — Он снова посмотрел мне в глаза. — Что ты сделаешь? Позвонишь Геннадию? Заплачешь? Ты ведь теперь «своя», Мел. Ты часть моей жизни, хочешь ты того или нет.
Он провел большим пальцем по моей нижней губе, слегка надавливая. Это было за гранью всего. За гранью приличия, за гранью его «хладнокровия». Он приставал ко мне, нагло и открыто, пользуясь тем, что в доме никого нет.
— Глеб, хватит, — я с силой толкнула его в грудь.
Он пошатнулся, но не упал. Алкоголь сделал его реакции медленнее, но не лишил координации. Он вдруг рассмеялся — горько и коротко.
— Ладно, — он поднял руки вверх, будто сдаваясь. — Иди к себе, святоша. А то я могу забыть, что мы теперь одна большая «счастливая семья».
Он развернулся и, пошатываясь, направился к своей лестнице, ведущей на третий этаж. На середине пути он остановился и обернулся через плечо.
— И запри дверь, Мелисса. На всякий случай. Я ведь могу и передумать.
Он исчез в темноте верхнего этажа, оставив её стоять на лестнице в полном одиночестве. Мелисса слышала, как наверху с грохотом закрылась дверь его спальни. Её руки дрожали. Она прикоснулась к губе, где еще чувствовалось тепло его пальца.
От лица Мелиссы:
Я стояла в пустом коридоре, хватая ртом воздух. Это не было похоже на его обычную грубость. Это было что-то другое — темное, липкое, пугающее. Глеб пьян, и завтра он, возможно, даже не вспомнит об этом разговоре. Но я... я не забуду. Родители улетели всего три часа назад, а наш хрупкий мир уже дал трещину. И я поняла: эти две недели будут гораздо сложнее, чем всё, что было до этого.
Мелисса зашла в свою комнату, захлопнув дверь, но в голове был такой рой мыслей, что она даже не коснулась защелки. Она просто рухнула на кровать прямо в пижаме, не раздеваясь, и уставилась в потолок. События вечера крутились перед глазами, как заевшая пленка: его тяжелый взгляд, запах виски, его пальцы на её губах. Это было неправильно, это было странно, но больше всего пугало то, что она не чувствовала к нему той ненависти, которую должна была бы.
Она была слишком измотана — и физически, после травм, и морально, после этого странного спектакля перед родителями. Постепенно сон начал брать свое. Она даже не заметила, как провалилась в тяжелое, тревожное забытье, оставив дверь в коридор приоткрытой на пару сантиметров.
От лица Мелиссы:
Сквозь сон я услышала тихий скрип. Сначала я подумала, что это ветер или дом остывает после жаркого дня, но потом послышались тяжелые, шаркающие шаги. Мое сердце пропустило удар. Саша? Лес? Нет, я дома. Я в безопасности.
Матрас с другой стороны кровати медленно прогнулся под чьим-то весом. Я замерла, боясь даже вздохнуть. От гостя пахло всё тем же виски и холодным ночным воздухом. Глеб.
Он не пытался меня тронуть. Он просто лег сверху на одеяло, и уставился в окно, за которым качались верхушки сосен. В комнате было темно, только бледный свет луны падал на его лицо, делая его похожим на восковую маску.
— Знаешь, — его голос раздался в тишине, тихий и надломленный, совсем не похожий на тот стальной тон, которым он обычно со мной разговаривал. — В этом доме слишком много места. Слишком много гребаных пустых комнат.
Он говорил медленно, растягивая слова, как это делают люди, чей мозг затуманен алкоголем, но чей язык отчаянно хочет выговориться. Он не смотрел на Мелиссу, он просто вещал в пустоту, будто она была лишь невидимым слушателем в исповедальне.
От лица Глеба:
Мир всё еще немного плыл. Я сидел у себя на третьем этаже, смотрел в стену и понимал, что не могу там находиться. Эта тишина... она давила на уши сильнее, чем басы в клубе. Мне нужно было почувствовать, что в этом доме есть кто-то живой. Кто-то, кто не хочет от меня денег или автографа.
Я пришел к ней. Я видел, что она не заперлась. Глупая девчонка. Я лег рядом и почувствовал тепло, исходящее от её тела. Это было странно — просто лежать вот так, без пафоса, без камер, без необходимости быть «Фараоном».
— Все думают, что если у тебя есть всё, то ты счастлив, — пробормотал я, закрывая глаза. — А на самом деле у тебя нет ничего, кроме этого гребаного контракта и людей, которые ждут, когда ты споткнешься. Ты вот... ты настоящая. Злая, упрямая, лезешь куда не просят... но ты живая, Мел. А я... я как этот мобильник, который ты носишь. Кусок пластика с красивой картинкой на экране.
Мелисса медленно повернулась на бок, глядя на его профиль. Он лежал на спине, закинув одну руку за голову. Его губы продолжали шевелиться, выдавая поток пьяных откровений, которые он никогда бы не позволил себе в трезвом состоянии.
— Отец думает, что он меня спас, притащив сюда, — продолжал Глеб, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Дал мне имя, дал мне эти стены. А я как сидел в клетке, так и сижу. Только прутья теперь золотые. А ты... ты приехала из своего этого маленького района и думаешь, что попала в сказку? Нет, Мел. Это не сказка. Это зоопарк. И мы тут — главные экспонаты.
Он замолчал на минуту, и Мелиссе показалось, что он уснул. Но потом он тяжело вздохнул и добавил:
— Не верь мне. Никогда не верь тому, что я говорю, когда на мне эта черная футболка. И тому, что я сделал в лесу... не верь. Я просто не хотел, чтобы Геннадий на меня орал. Понимаешь? Это всё только из-за него.
От лица Мелиссы:
Я слушала его, и мне становилось не по себе. Это был не бред наркомана, это была исповедь глубоко одинокого человека, который так сильно привык носить броню, что она начала срастаться с его кожей. Он читал мне морали о том, как устроен этот мир, о том, что верить нельзя ни в любовь, ни в дружбу, ни в семью. Он говорил, что я должна быть жестче, что я должна научиться кусаться, иначе меня сожрут такие же, как он.
— Ты должна уехать, Мелисса, — прошептал он, и его рука вдруг накрыла мою ладонь поверх одеяла. Его пальцы были горячими. — Как только шрамы заживут, уезжай. Тебе здесь не место. Ты слишком... чистая для этого дерьма.
Я не убирала руку. Я видела, как его веки тяжелеют. Его дыхание становилось всё более ровным и глубоким. Запах виски уже не казался таким резким, он смешивался с его собственным запахом, создавая вокруг нас какой-то кокон.
Постепенно его бессвязная речь сошла на нет. Последние слова — что-то про «холодные огни Москвы» — он произнес уже почти во сне. Глеб так и не разделся, просто уснул на краю её кровати, всё еще сжимая её руку своей тяжелой ладонью.
От лица Мелиссы:
Я смотрела на него в лунном свете. Сейчас, когда он спал, с его лица сошло это вечное выражение презрения. Он выглядел моложе, почти как обычный парень, у которого просто был трудный день. Я понимала, что утром он проснется, уйдет к себе, и завтра снова будет грубить мне за завтраком, делать вид, что ничего не произошло, и строить из себя ледяного короля.
Но сейчас... сейчас он был здесь. Потому что ему было страшно одному в своем огромном пустом крыле. Потому что под всеми этими слоями пафоса и денег скрывалась такая же израненная душа, как и у меня после того леса.
Я поправила плед, стараясь не разбудить его. Мои ребра почти не болели в эту минуту. Странное спокойствие разлилось по телу. Я закрыла глаза, чувствуя ритм его дыхания рядом. Мы были двумя сломленными людьми в самом дорогом доме Подмосковья, и в эту ночь нам обоим просто нужно было, чтобы кто-то дышал рядом.
Мелисса уснула первой, убаюканная его тихим сопением. Следом за ней в глубокий, тяжелый сон провалился и Глеб. Он так и не отпустил её руку до самого рассвета.