Часть 6
Ночь над Подмосковьем сгустилась до состояния черной патоки. В лесу, в нескольких километрах от элитного поселка, время будто остановилось, превратившись в бесконечный цикл боли и страха.
От лица Мелиссы:
Мир сузился до размеров костра, который развел Саша. Всё остальное — вековые сосны, небо, шум ветра — перестало существовать. Я чувствовала, как жизнь медленно вытекает из меня вместе с теплом. Саша сошел с ума. Это был уже не тот человек, которого я знала раньше. Деньги и власть над сестрой знаменитости окончательно сорвали у него резьбу.
— Что, молчишь? — Его голос доносился до меня как сквозь слой воды. — Где твоя гордость, Мел? Где твой пафос?
Он подошел ко мне, и в свете пламени его лицо выглядело как маска дьявола. Складной нож в его руке тускло блеснул. Первый надрез на моем плече был почти безболезненным — шок сработал как анестезия. Но когда он провел лезвием по предплечью, оставляя глубокую, рваную борозду, я закричала так, что птицы сорвались с веток.
— Это за то, что сбежала, — прошипел он, ударяя меня в лицо. — Это за то, что заставила меня искать тебя по всей стране.
Он не останавливался. Удар, еще один надрез, снова удар. Моя белая футболка превратилась в багровое месиво. Я чувствовала, как ломается ребро под его тяжелым ботинком. Сознание начало подводить: я то проваливалась в серую пустоту, то возвращалась в реальность от новой вспышки боли. Я видела свои руки, испачканные в земле и крови, и единственное, о чем я могла думать — это чтобы всё закончилось быстрее. Любым способом.
Глеб
Аэропорт Шереметьево
Борт коснулся полосы ровно в 01:15. Глеб выскочил из самолета еще до того, как подали трап, спрыгнув на бетон. Его уже ждал черный внедорожник.
— Глеб, деньги здесь, — Артем протянул ему тяжелую спортивную сумку. — Игорь с группой на позиции в двух километрах. Они ждут твоей команды.
Глеб вырвал сумку и сел на водительское сиденье, оттолкнув водителя. Его лицо было бледным, но взгляд — пугающе ясным. В его крови не было ни грамма химии. Никакого порошка, никакого алкоголя. Только чистая, ледяная ярость и адреналин. Он знал, что если сегодня он будет «под кайфом», он допустит ошибку. А цена ошибки — жизнь Мелиссы.
— Назад, — коротко бросил он Артему. — Если полиция узнает — я тебя сам закопаю.
Машина рванула с места, оставляя черные полосы на асфальте.
Ночь над Подмосковьем вязкая и душная, как предчувствие грозы. Глеб выжал из внедорожника всё, на что был способен мотор, разрезая тьму лесной трассы мощными лучами фар. В салоне стояла мертвая тишина, которую нарушал лишь треск рации и тяжелое, рваное дыхание Глеба.
Он был абсолютно трезв. И абсолютно холоден. Никакой паники, никакой истерики. Только математический расчет и ярость, которую он упаковал глубоко внутри, как сжатую пружину. Он не забыл свой разговор с Геннадием перед отъездом: «Присмотри за ней, Глеб. Она под твоей ответственностью». И хотя он никогда не считал себя нянькой для провинциальной девчонки, его гордость и кодекс были задеты. Тот, кто посягнул на его территорию, должен был исчезнуть.
Мелисса
От лица Мелиссы:
Боль стала моей единственной реальностью. Саша бил методично, с какой-то извращенной скукой, будто проверял, сколько ударов выдержит мое тело. Каждый удар ботинком в ребра отзывался звоном в ушах, а когда он достал нож, я поняла — он не собирается меня возвращать. Он хочет отомстить за свою ущемленную гордость, за то, что я посмела найти жизнь лучше, чем в том аду, который он мне устроил.
— Ну что, молчишь? — Саша провел лезвием по моей щеке, оставляя неглубокую, но саднящую царапину. — Твой Глебушка прилетел? Твой золотой мальчик уже бежит со своими миллионами?
Я видела его глаза в свете костра — пустые, остекленевшие. Он был животным. Я пыталась думать о чем-то другом. О маме в Дубае, о тихой комнате в особняке, даже о ледяном взгляде Глеба. В этот момент этот взгляд казался мне самым безопасным местом на земле.
— Знаешь, что я сделаю, когда он придет? — Саша схватил меня за волосы, заставляя смотреть на него. — Я заставлю его смотреть, как ты гаснешь. Пусть знает, что не всё в этом мире можно купить.
Глеб
Глеб остановил машину за полкилометра до указанной точки. Он не стал ждать Игоря и его парней — те должны были оцепить периметр тихо, без сирен. Он взял спортивную сумку, набитую пачками пятитысячных купюр, и вышел в темноту. В его кармане лежал Glock, снятый с предохранителя, но он не планировал пускать его в ход, пока не убедится, что девчонка жива.
От лица Глеба:
Я шел через лес, и ветки хлестали меня по лицу, но я не чувствовал боли. В голове крутился один сценарий за другим. Я обещал, что она будет цела. Мое слово — это единственное, что имело значение в этом фальшивом мире. И если этот урод из её прошлого решил, что может использовать меня как банкомат, он сильно ошибся в расчетах.
Я увидел свет костра и силуэты. Мелисса висела на веревках, привязанная к старому дубу. Она выглядела плохо — белая футболка в багровых пятнах, голова опущена. Ярость кольнула где-то под ребрами, но я подавил её. Эмоции мешают целиться.
— Эй! — Голос Глеба прорезал лесную тишину, как скальпель. — Я здесь. Деньги здесь.
Саша резко обернулся, прижимая нож к горлу Мелиссы. Он дергался, его глаза бегали из стороны в сторону.
— Бросай сумку! Быстро! И руки за голову!
Глеб медленно, почти лениво, поставил сумку на землю. На его лице не было ни тени страха. Только привычное высокомерие и ледяное спокойствие, которое пугало Сашу больше, чем если бы Глеб пришел с армией.
— Пятьдесят миллионов, — сказал Глеб, делая шаг вперед. — Ровно столько, сколько ты просил. Отпусти её, и ты сможешь уйти. У тебя будет десять минут форы.
— Отойди назад! — Заорал Саша, сильнее надавливая ножом. У Мелиссы по шее потекла тонкая струйка крови. — Я не дурак! Ты привел своих псов!
— Я здесь один, — солгал Глеб, глядя прямо в глаза похитителю. — Мне плевать на тебя, парень. Мне нужно, чтобы она была дома к утру, иначе у меня будут проблемы с родителями. Забирай деньги и исчезай. Это твой единственный шанс дожить до рассвета.
Саша жадно посмотрел на сумку. Жадность всегда побеждает страх — Глеб знал это правило лучше любого учебника психологии. Саша на мгновение ослабил хватку, потянувшись к сумке, и в эту секунду Глеб действовал.
Это не было похоже на киношную драку. Это была эффективная и жестокая нейтрализация. Глеб сократил дистанцию в два прыжка. Первый удар пришелся в колено Саши — сухой хруст кости разорвал тишину. Второй удар — локтем в челюсть. Саша отлетел от Мелиссы, выронив нож, и рухнул в костер, воя от боли.
Глеб не стал его добивать. Он даже не посмотрел на него второй раз. Он подошел к дереву и коротким движением ножа перерезал веревки.
От лица Мелиссы:
Я начала падать, но чьи-то сильные руки подхватили меня. Холодный шелк его куртки, запах дорогого табака. Я открыла глаза и увидела его лицо. Глеб смотрел на меня сверху вниз — его черты были застывшими, как у мраморной статуи. Ни жалости, ни страха. Только холодное оценивающее внимание.
— Живая? — Его голос был сухим и коротким.
Я попыталась кивнуть, но из горла вырвался только хрип. Боль в ребрах вспыхнула с новой силой. Я видела, как за его спиной Саша пытается ползти, оставляя на земле кровавый след, но Глеб даже не обернулся. Для него этот человек перестал существовать в ту секунду, когда упал.
— Ты... ты пришел, — прошептала я, цепляясь за его рукав испачканными в крови пальцами.
— Я обещал отцу, что с тобой ничего не случится, — отрезал он. — Ты устроила мне кучу проблем, Мелисса. Весь мой тур коту под хвост из-за твоей привычки гулять по ночам.
Он поднял её на руки. Мелисса была почти в бессознательном состоянии, её тело обмякло, а лицо было бледным, как полотно. Глеб нес её к машине, игнорируя стоны Саши, оставшегося где-то позади в темноте.
Когда они вышли к дороге, там уже стояли два внедорожника охраны. Из одного выскочил Игорь.
— Глеб, что с тем?
— В лесу валяется, — бросил Глеб, укладывая Мелиссу на заднее сиденье своей машины. — Собери деньги, они у костра. И... уберите там всё. Чтобы через час здесь не было ни следа крови, ни запаха этого ублюдка.
— Сделаем. Куда вы?
— В клинику. Мне не нужны трупы в доме до приезда родителей.
Глеб сел за руль. Он мельком взглянул в зеркало заднего вида на Мелиссу. Она лежала, свернувшись калачиком, её дыхание было тяжелым. На её предплечье багровели глубокие порезы от ножа Саши. Глеб на мгновение сжал руль так, что костяшки побелели. Его хладнокровие было его броней, но внутри него все же что-то ворочалось — странное чувство ответственности, смешанное с раздражением.
От лица Глеба:
Я гнал машину к частной клинике, стараясь не смотреть на нее слишком часто. Она выглядела сломанной куклой. Вся её провинциальная дерзость, все эти споры со мной — всё исчезло. Осталась только маленькая девчонка, которую едва не прирезал какой-то отброс из её прошлой жизни.
«Я обещал отцу», — повторял я себе как мантру. Но в глубине души я понимал, что летел сюда из Казани не из-за обещания. Я летел, потому что сама мысль о том, что кто-то другой может причинить ей боль, была для меня невыносимой. Только я имел право изводить её. Только я мог быть её кошмаром или спасением. Никто другой.
04:00 утра. Клиника в Барвихе.
Мелиссу быстро увезли на каталке. Глеб остался стоять в холле, залитом стерильным белым светом. Его черная футболка была перепачкана её кровью, на руках остались ссадины после драки. Он выглядел как человек, вернувшийся с войны, но его лицо по-прежнему не выражало ничего.
Артем подошел к нему с пластиковым стаканом кофе.
— Врачи говорят, внутренние органы целы. Сломано два ребра, сотрясение и множественные порезы. Шрамы останутся, если не сделать пластику.
— Пусть делают, — бросил Глеб, не притрагиваясь к кофе. — Найди лучших хирургов. И... Артем.
— Да?
— Маме ни слова. Скажешь, что она неудачно упала с лестницы или что-то в этом роде. Я сам с ней поговорю, когда она будет в состоянии соображать.
Глеб подошел к панорамному окну. Начинало рассветать. Небо над Москвой окрасилось в нежно-розовый цвет, так нелепо контрастирующий с тем ужасом, который произошел в лесу.
Он достал из кармана телефон. Тысячи уведомлений. Пропущенные от мамы, от фанатов, от менеджеров. Он одним движением выключил аппарат. Сейчас его не волновал «Фараон». Его волновало только то, что за дверью операционной сейчас зашивали раны девчонке, которая умудрилась перевернуть его мир, даже не осознавая этого.
От лица Мелиссы:
Я приходила в себя урывками. Белый потолок, запах антисептиков, писк приборов. И чья-то рука, сжимающая мою ладонь. Очень крепко, почти до боли. Я повернула голову и увидела его. Глеб сидел на стуле рядом с кроватью. Он не спал. Его взгляд был устремлен в окно, но руку он не отпускал.
Он заметил, что я проснулась, и мгновенно принял свой привычный вид — скучающий и холодный. Он медленно разжал пальцы, будто прикосновение к моей коже обжигало его.
— Очнулась? — Его голос был лишен эмоций. — Ты проспала почти двенадцать часов. Врачи говорят, жить будешь, хоть и выглядишь сейчас как жертва автокатастрофы.
— Спасибо, — прошептала я. Горло саднило.
— Не за что, — Глеб встал, поправляя рукава своего дорогого джемпера. — Больше не выходи из дома без охраны. Я не собираюсь еще раз платить пятьдесят миллионов за твою глупость. И... Мелисса.
Он замер у двери, не оборачиваясь.
— Тот парень больше тебя не побеспокоит. Никогда. Я об этом позаботился. Отдыхай.
Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Я осталась одна в стерильной тишине палаты. Я знала, что он лжет. Он пришел не из-за денег и не из-за обещания родителям. Я видела его глаза в лесу, когда он держал меня на руках. В них был лед, но под этим льдом бушевал океан, который он так отчаянно пытался скрыть.
Я закрыла глаза. Мой свободный день закончился кровью. Но теперь я знала — в этом огромном, холодном доме у меня есть защитник. Пусть он и делает вид, что ему всё равно.
Спустя три дня стерильные стены клиники сменились привычным полумраком особняка. Мелиссу выписали под строгий надзор домашних врачей. Она передвигалась медленно, придерживая бок, где под тугой повязкой ныли сломанные ребра. Лицо уже не выглядело как сплошной синяк, но желтоватые следы на скулах и тонкая красная линия на шее напоминали о лесе каждый раз, когда она проходила мимо зеркала.
До возвращения Геннадия и мамы оставалось пару дней. В доме царила странная, наэлектризованная тишина. Глеб почти не выходил из своего крыла, но Мелисса кожей чувствовала его присутствие — по запаху табака в коридорах или по звуку захлопывающейся двери внедорожника далеко за полночь.
От лица Мелиссы:
Я сидела на террасе, укрыв ноги пледом. Вечер был прохладным, но мне не хотелось заходить внутрь. Там, в четырех стенах, мысли о Саше и о том, что он сделал, становились невыносимыми. Здесь, на открытом воздухе, было легче дышать. Я смотрела на сад и думала о том, как странно устроена жизнь: неделю назад я ненавидела этот дом, а теперь он казался мне единственной крепостью, способной защитить от внешнего мира.
Позади послышались тяжелые шаги. Я не обернулась — знала, что это он. Глеб подошел к перилам и встал в нескольких метрах от меня, глядя в сторону леса.
— Тебе врачи сказали не сидеть на сквозняке, — бросил он, не глядя на меня. Его голос был привычно резким, но в нем не было той ледяной стужи, что раньше. — Хочешь, чтобы мать приехала и увидела тебя с пневмонией в придачу к твоим боевым шрамам?
— Мне нормально, Глеб. Просто воздух... он помогает.
— Воздух ей помогает, — он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то похожее на раздражение. — Тебе мозги в лесу не вставили на место? Сидишь тут, как мишень. Зайди в дом.
Мелисса промолчала. Она знала, что спорить с ним сейчас — значит вызвать новую вспышку грубости. Глеб простоял так еще минуту, нервно перебирая пальцами зажигалку в кармане брюк. Было видно, что ему не по себе. Его привычный мир, где он был центром вселенной, пошатнулся.
От лица Глеба:
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё закипает. Она сидела такая маленькая, бледная, с этим дурацким пледом, и выглядела так, будто её может сломать даже легкий порыв ветра. Бесила. Бесила тем, что заставила меня почувствовать себя слабым. Тем, что я полночи проверял отчеты охраны, прежде чем лечь спать. И тем, что я до сих пор помню, какая она была легкая, когда я нес её через эти чертовы кусты.
— Слушай, — я повернулся к ней, в упор глядя в её карие глаза. — Завтра приедет визажист. Маскировать твою «красоту» на лице. Родители не должны ничего заподозрить. Версия остается прежней: ты навернулась с лестницы, когда я был в Казани. Поняла?
— Поняла, — тихо ответила она. — Я не подведу тебя, Глеб.
— Себя не подведи, — грубо отрезал я. — Мне плевать, что ты им скажешь, лишь бы у меня не было лишних вопросов от отца. Я не собираюсь из-за твоих любовных драм терять доступ к счетам.
Он развернулся, чтобы уйти, но Мелисса внезапно произнесла:
— Я видела... в твоей комнате. Когда убиралась.
Глеб замер. Его спина напряглась, плечи приподнялись, будто он готовился к удару. Он медленно развернулся назад, и на этот раз его глаза горели тем самым опасным зеленым светом.
— Что ты видела? — Голос стал тихим, почти шепотом. Это был плохой знак.
— Тот ящик. В тумбочке. Я не собираюсь никому говорить, Глеб. Просто... спасибо, что в тот вечер ты был... в порядке. Что ты пришел за мной таким.
Глеб сделал три быстрых шага, сокращая расстояние между ними. Он наклонился к её лицу так близко, что она почувствовала жар его кожи.
— Слушай меня сюда, маленькая дрянь, — прошипел он, вцепившись пальцами в подлокотники её кресла. — То, что ты засунула свой нос в мои вещи, не дает тебе права меня судить. И не вздумай строить из себя мою спасительницу. Ты здесь никто. Гостья, которую привели в дом, чтобы мама не скучала. Не смей лезть в мою жизнь. Ты поняла?
Мелисса вжалась в кресло. Его грубость была как физический удар, но она не отвела взгляд.
— Поняла.
— Вот и отлично, — он резко выпрямился. — Чтобы завтра я тебя на террасе не видел. Сиди в комнате и не отсвечивай.
От лица Мелиссы:
Он ушел, хлопнув дверью так, что в вазе на столике дрогнули цветы. Я прикрыла глаза, чувствуя, как колотится сердце. Глеб оставался верен себе — грубый, колючий, готовый напасть в любую секунду, если кто-то подходил слишком близко к его тайнам.
Но я заметила то, чего он не смог скрыть. Когда он наклонился ко мне, его рука на подлокотнике... она не просто сжимала дерево. Она дрожала. Совсем чуть-чуть. И в этом была вся правда. Он боялся. Не меня, не мамы, а того, что кто-то увидел его настоящего — уязвимого, зависимого, прячущегося за маской «Фараона».
Я посмотрела на свои руки. Те два процента тепла, которые я почувствовала в машине из клиники, казались сейчас миражом. Но они были. Я знала, что они были.
Мелисса спустилась вниз, чтобы налить себе воды. В доме было темно, горела только слабая подсветка кухонного острова. Она замерла в дверях, увидев Глеба. Он сидел на высоком стуле, перед ним стоял стакан с ледяной водой и раскрытый ноутбук. Он был в очках — редкое зрелище, — и сосредоточенно что-то листал.
Он услышал её, но не поднял головы.
— Опять бродишь? — сухо спросил он. — Тебе мало приключений было?
— За водой пришла.
— Возьми в холодильнике и исчезни, — он захлопнул ноутбук. — И... на, забери это.
Он пододвинул к ней небольшую коробочку, обернутую в плотную бумагу.
— Что это? — Мелисса осторожно взяла сверток.
— Крем. От шрамов. Артем достал какой-то швейцарский, говорят, заживляет за неделю. Не хочу, чтобы ты пугала Геннадия а уж тем более, маму своими порезами. И не надейся, что это подарок. Просто производственная необходимость.
Он встал и, не дожидаясь ответа, прошел мимо неё. Но в дверях на секунду задержался.
— Если еще раз увижу, что ты плачешь на террасе — выселю в гостевой домик. Там окна хуже.
От лица Глеба:
Я быстро поднялся к себе и запер дверь. Черт бы её побрал с её благодарностью. Сидит там, смотрит своими глазами-блюдцами, будто видит меня насквозь. Я купил этот крем три часа назад, объездив половину Москвы, потому что Артем нашел только обычный аптечный. А мне нужен был лучший. Зачем? Да потому что шрамы на её коже — это напоминание о том, что я облажался.
Я подошел к тумбочке, открыл тот самый ящик. Достал пакетик. Белый порошок насмешливо блеснул в свете лампы. Она видела это. Она знает. И она промолчала. Почему? Другая бы уже побежала к Геннадию или начала читать нотации.
Я со злостью швырнул пакетик обратно и задвинул ящик до упора. Мне не нужна её жалость. Мне не нужно её понимание. Мне нужно, чтобы она просто была в безопасности, чтобы я мог снова стать тем холодным подонком, которым был до её появления. Но каждый раз, когда я видел её бледное лицо, этот «холодный подонок» внутри меня давал трещину.
Мелисса в своей комнате открыла коробочку. Внутри действительно был дорогой крем и маленькая записка, написанная размашистым, почти неразборчивым почерком: «Не смей размазывать сопли. Заживляй быстрее».
Она едва заметно улыбнулась. Это было так в его стиле — сделать что-то хорошее и тут же это обесценить грубостью.
От лица Мелиссы:
Я нанесла крем на шрамы на руке. Он приятно холодил кожу. Да, до дружелюбия тут было как до Луны. Мы всё еще были чужими людьми, запертыми в одном золотом замке. Он всё еще злился на меня за то, что я существую, а я всё еще опасалась его непредсказуемых вспышек. Но сегодня он не просто отдал мне крем. Он пришел на террасу. Он заговорил первым. И он... он защитил меня в лесу.
Наша дружба становится все более ясной? Может быть. Но в этой ледяной пустыне нашего общения это было больше, чем ничего. Я легла в кровать, прислушиваясь к звукам дома. Где-то наверху Глеб снова включил музыку — тяжелый бас вибрировал в стенах. Завтра приедет визажист. Послезавтра — родители. Наша тайная война и тайный союз должны были спрятаться глубоко под кожу, как и эти шрамы.