Часть 5
Пятница началась для Мелиссы с необычного ощущения тишины. Знаешь, такой густой и ватной, когда в огромном доме нет никого, кроме тебя и невидимой охраны за дверью. Она долго лежала, глядя на то, как пылинки танцуют в луче света, пробивающемся сквозь щель в шторах. Этот день должен был стать последним перед его триумфальным (или не очень) возвращением, и она кожей чувствовала, как время утекает сквозь пальцы.
От лица Мелиссы:
Я не хотела брать телефон. Знала, что там — хаос. После вчерашнего «выступления» Глеба в Екатеринбурге, о котором уже гудела вся сеть, мне страшно было даже открывать уведомления. Фанатки писали мне, спрашивали, что с ним, почему он сорвался. Они думали, что я знаю. А я... я знала о нем меньше, чем любой случайный прохожий на его концерте.
Около одиннадцати раздался звонок по FaceTime. Мама. Я выдохнула и приняла вызов.
— Мел, детка, привет! — мама выглядела сияющей. На фоне — голубая вода Дубая и какие-то футуристичные небоскребы. Геннадий мелькнул на заднем плане в льняной рубашке, помахав мне рукой. — Как ты там?
— Всё нормально, мам, — я постаралась улыбнуться как можно естественнее. — Глеб на гастролях, мы почти не видимся. А как вы?
— Ой, тут сказка! Гена водит меня по таким местам... — мама начала увлеченно рассказывать про шопинг и рестораны, и я слушала её, чувствуя укол совести. Она была так счастлива, так верила в эту новую идеальную жизнь. Я не могла сказать ей, что её «пасынок» — холодный и опасный человек, а я чувствую себя здесь как в ловушке.
— Ты же присматриваешь за домом? Глеб говорил, что там иногда бывает беспорядок после его друзей.
— Присматриваю, мам. Горничная всегда убирает. Не переживай. Отдыхайте.
После разговора у меня внутри будто что-то щелкнуло. Чувство вины перед мамой и просто желание чем-то занять руки толкнули меня на странный поступок. Я решила прибраться сама. Не потому, что я люблю мыть полы, а потому, что это давало мне иллюзию контроля над этим чужим пространством.
Я прошлась по первому этажу, собрала пустые стаканы, протерла пыль в гостиной. Но ноги сами несли меня на второй этаж. К той самой двери, которая всегда была закрыта.
Его спальня.
Я знала, что захожу на запретную территорию. Мое сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах. Я нажала на ручку — открыто.
В комнате Глеба пахло им. Тем самым парфюмом, табаком и каким-то горьким ароматом трав. Здесь царил холодный минимализм: огромная кровать с темно-серым бельем, черный шкаф и идеальный порядок, который нарушали только брошенные на кресло вещи. Я начала складывать его футболки, чувствуя себя шпионкой. Зачем я это делала? Наверное, хотела найти хоть какой-то намек на то, что он — просто человек.
Я подошла к прикроватной тумбочке, чтобы протереть её. На ней лежала какая-то книга по искусству и несколько исписанных листков со стихами — видимо, наброски текстов. Я потянулась за салфеткой и случайно задела ящик. Он выдвинулся.
Там, среди каких-то чеков, ключей и зажигалок, лежал небольшой прозрачный пакетик. А в нем — белый порошок.
Мир вокруг меня будто замер. Я смотрела на этот пакетик, и до меня не сразу дошло, что это. В моем старом районе мы слышали о таком только в новостях или фильмах про бандитов. Но здесь, в руках человека, который был кумиром миллионов, это выглядело как смертный приговор.
Я дрожащими пальцами взяла пакетик. Холодный пластик обжег кожу. В голове всплыли кадры вчерашнего концерта: его бешеные глаза, его агрессия, его внезапный уход со сцены. Теперь всё встало на свои места. Его «демоны», о которых он кричал в микрофон, имели вполне конкретную форму.
Меня затошнило. Я быстро бросила пакетик обратно и задвинула ящик. Руки тряслись так, что я едва не выронила тряпку. Глеб... он употребляет. Эта мысль была такой тяжелой, что мне стало трудно дышать. Это был его секрет, его самая темная сторона, которую он так тщательно скрывал за маской высокомерия.
Я выбежала из его комнаты, плотно закрыв дверь. Я не скажу маме. Не скажу Геннадию. Я даже ему не скажу, что видела это. Но теперь, когда я смотрела на его фотографии в интернете, я видела не звезду и не «сводного брата». Я видела человека, который медленно убивает себя, и это знание обжигало меня изнутри.
Остаток дня прошел как в бреду. Я пыталась отвлечься: приготовила себе нехитрый ужин, снова пересмотрела серию какого-то сериала, но перед глазами всё время стоял этот белый порошок.
Я вышла на балкон. На улице уже смеркалось. Майский вечер был теплым, но меня бил озноб. Я смотрела на ворота, ожидая, что вот-вот появится его машина, хотя знала, что он еще в Казани.
Это был мой последний свободный день. Завтра он вернется. И теперь я буду смотреть на него совсем другими глазами. Я знала его тайну. Тайну, которая делала его еще более опасным и в то же время — бесконечно жалким. Я не знала, как вести себя с ним теперь. Смогу ли я промолчать, когда он снова начнет на меня давить?
Я села на пол балкона, обхватив колени руками. Вечерняя Москва вдалеке сияла огнями, но здесь, в тишине элитного поселка, я чувствовала себя как в ловушке, где стены начинают медленно сжиматься.
Глеб
Пятница в Казани встретила Глеба тяжелым, свинцовым небом и липким чувством дежавю. Он проснулся в президентском люксе отеля «Мираж» около полудня. В комнате было темно — плотные шторы блэкаут не пропускали ни единого луча света, создавая иллюзию полной изоляции от мира. Но изоляция была только внешней. Внутри Глеба всё еще гудел вчерашний Екатеринбург, а в висках пульсировала глухая, тягучая боль.
Он долго лежал на спине, уставившись в потолок. Ему не хотелось вставать, не хотелось ехать на саундчек, не хотелось видеть никого из своей команды. Единственное, чего он хотел — это оказаться сейчас в Москве. Не ради вечеринки, не ради отдыха, а чтобы просто убедиться, что та маленькая блондинка с карими глазами всё еще сидит в своей комнате и не влипла в очередную историю.
От лица Глеба:
Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Я не глядя смахнул его на пол. Гул в голове стал тише, но на его место пришла странная пустота. Я закрыл глаза и на мгновение почувствовал запах своего дома — тот самый аромат дорогого дерева, табака и... её духов. Легкий, едва уловимый цветочный запах, который теперь, кажется, пропитал всё пространство.
Вчера я сорвался. Я знал, что Артем в ярости, что организаторы на нервах. Но мне было плевать. Когда я увидел ту фотографию в сети, внутри будто предохранитель выгорел. Она гуляет одна. Без охраны. В этом чертовом поселке, где за каждым вторым забором сидит либо извращенец, либо тот, кто хочет нажиться на моей фамилии. Она не понимает, что она — это я. И любая царапина на её коже — это удар по мне.
Около двух часов дня в дверь осторожно постучали.
— Глеб, пора выходить. Машина внизу. Через сорок минут начало саундчека, — голос Артема звучал сухо. Он явно всё еще обижался за вчерашний демарш.
Глеб ничего не ответил. Он поднялся, дошел до ванной и плеснул в лицо ледяной водой. Отражение в зеркале ему не понравилось: впалые щеки, покрасневшие белки зеленых глаз, залегшие тени. Он выглядел как человек, который не спит уже неделю.
Он открыл шкафчик в ванной, где лежала его дорожная косметичка. Рука привычно потянулась к потайному отделению. Он на мгновение замер, вспомнив свой особняк и тумбочку в спальне. Если бы он знал, что именно сейчас Мелисса касается его вещей в Москве, он бы, наверное, развернул борт прямо в воздухе. Но он не знал. Он просто взял то, что помогало ему держать ритм все эти годы, и через десять минут уже спускался в холл.
Казанская площадка была огромной. Холодный бетон, запах пыли и тысячи пустых кресел, которые вечером заполнятся кричащей толпой. Глеб вышел на сцену в огромном худи с капюшоном, закрывающим половину лица.
— Раз-два, — бросил он в микрофон. Голос звучал хрипло, но чисто.
Он прогнал три трека. Без эмоций, без лишних движений. Техники и звукорежиссеры работали молча — все знали, что к Фараону сегодня лучше не подходить. Он был как оголенный провод: одно неверное слово, и ударит током.
В перерыве между песнями он сел на край сцены, свесив ноги. Артем подошел с бутылкой воды.
— В Москве всё тихо, Глеб. Я проверил. Игорь говорит, она дома. Утром убиралась, сейчас, кажется, в своей комнате.
Глеб сделал глоток воды, не глядя на менеджера.
— Игорь говорит... — процедил он. — Игорь вчера тоже говорил, что всё под контролем. А потом я вижу её спину во всех пабликах страны.
— Это издержки, Глеб. Она красивая девчонка, новая фамилия... Ты же сам понимаешь.
— Я понимаю одно: если завтра я вернусь и увижу у ворот хоть одного фотографа, Игорь поедет охранять стройку в Подмосковье.
Глеб спрыгнул со сцены и направился в гримерку. Ему нужно было убить еще несколько часов до начала концерта.
От лица Глеба:
Я сидел в полумраке гримерки, листая новости. Весь интернет обсуждал мой «срыв» в Екатеринбурге. Тысячи теорий: от передоза до депрессии. Если бы они знали, что причина всего этого — девчонка ростом в полтора метра, которая просто решила прогуляться без охраны... они бы не поверили. Я и сам себе не верил.
Я никогда не позволял чувствам влиять на работу. Музыка всегда была выше всего. А теперь... теперь я стою на сцене и думаю не о бите, а о том, заперла ли она дверь на балкон. Это бесило. Это выжигало меня изнутри.
Я достал телефон и зашел в её Инстаграм. Она ничего не выкладывала за сегодня. Слава богу, ума хватило. Я смотрел на её аватарку — маленькое лицо, огромные карие глаза. Она выглядела такой чужой в этом мире пафоса и денег. И в то же время она была единственным настоящим пятном в моей серой реальности.
Около семи вечера за дверью послышался нарастающий гул. Фанаты начали заполнять зал. Этот звук всегда давал Глебу прилив сил, но сегодня он вызывал только раздражение. Он чувствовал себя гладиатором, которого выпускают на арену, пока его дом пытаются поджечь.
В восемь вечера он уже стоял за кулисами. В наушниках играл минус первого трека.
— Готов? — спросил Артем, похлопав его по плечу.
Глеб поправил кепку, глубоко вдохнул и сделал то, что умел лучше всего — надел маску Фараона. Холодного, недосягаемого, идеального.
Казань получила то, за что заплатила. Глеб выложился на сто десять процентов. Он прыгал со сцены в толпу, он орал тексты так, что жилы на шее вздувались, он обливал первый ряд водой, доводя фанаток до искуственного экстаза.
Но внутри него шел совсем другой процесс. Каждый трек о боли, об одиночестве, о «мертвых звездах» сегодня звучал для него иначе. Он пел их для неё. Хотя знал, что она, скорее всего, сейчас даже не смотрит трансляцию.
От лица Глеба:
Я видел лес рук, видел вспышки камер, но перед глазами была та самая калитка садовника в нашем поселке. Я понимал, что она ускользает. Что мой контроль — это иллюзия. И чем сильнее я сжимаю кулаки, тем быстрее она просачивается сквозь пальцы, как песок.
Когда зазвучали финальные аккорды последнего трека, я не чувствовал триумфа. Только опустошение. Я бросил микрофон на стойку и ушел со сцены под оглушительный рев зала. Всё. Тур закончен. Завтра — домой.
В десять вечера он уже сидел в машине, направляющейся в аэропорт. Концерт был окончен, но его личный марафон только начинался.
— Артем, — сказал он, глядя в окно на ночную Казань. — Борт готов?
— Да, через сорок минут вылет. В час ночи будем в Шереметьево.
Глеб закрыл глаза. В голове пульсировала только одна мысль: он возвращается. И он знал, что эта встреча не будет мирной. Теперь, когда он увидел, как она может бунтовать, он приготовил для неё новые правила. Но он еще не знал, что Мелисса тоже приготовила для него подарок — знание о его маленьком секрете в ящике прикроватной тумбочки.
Две жизни, полные тайн и боли, летели навстречу друг другу сквозь ночное небо. И никто из них не знал, кто в итоге выйдет победителем из этой схватки.
Ночь пятницы в Подмосковье была неестественно тихой. Воздух застыл, а луна скрылась за плотными облаками, превращая элитный поселок в лабиринт из черных теней и высоких заборов.
Мелисса не находила себе места. Знание о том, что лежало в тумбочке Глеба, жгло её изнутри, а стены особняка казались раскаленными. Ей нужно было выйти. Просто дойти до того самого пруда, подышать прохладой, чтобы не сойти с ума до его возвращения. Она знала, что нарушает всё, что можно, но страх перед Глебом на мгновение притупился перед чувством удушья в его доме.
От лица Мелиссы:
Я вышла через ту же калитку около десяти вечера. Игнорируя дрожь в коленях, я быстро зашагала в сторону леса, подальше от камер у главных ворот. Я думала о Глебе, о его «порошках», о том, как он рушит свою жизнь. Но я совсем забыла о своей.
Дорога к пруду была пуста. Я почти дошла до лавочки, когда услышала звук мотора. Старая, побитая иномарка с выключенными фарами медленно выкатилась из-за поворота и преградила мне путь. Сердце упало в пятки. Это не была охрана Глеба. Это не были папарацци.
Дверь открылась, и в тусклом свете салонного фонаря я увидела его.
— Соскучилась, маленькая дрянь? — Голос был до боли знакомым. Голос, который снился мне в кошмарах последние полгода.
Саша.
Мой бывший парень. Человек, который превратил год моей жизни в ад. Он бил меня так, что я неделями не выходила из дома, он контролировал каждый мой вздох, а когда я наконец сбежала к маме в другой город, он обещал, что найдет меня даже под землей. И он нашел. Здесь, в Москве, увидев мое лицо во всех пабликах страны рядом с Фараоном.
Я попыталась закричать, но он был быстрее. Сильный рывок за волосы, и я прижата к холодному металлу машины. Запах перегара, дешевых сигарет и той самой животной агрессии, которую я ни с чем не спутаю.
— Думала, богатого папика нашла? Или сводного братца-наркомана? — Он больно ударил меня наотмашь, и я почувствовала во рту вкус крови. — Ты теперь золотая жила, Мел. И ты вернешь мне всё, что задолжала.
Он швырнул меня на заднее сиденье и нажал на газ.
Машина неслась по проселочным дорогам. Саша молчал, вцепившись в руль, а я забилась в угол, чувствуя, как паника парализует тело. Мы ехали долго, пока асфальт не сменился разбитой грунтовкой, а высокие сосны не обступили нас плотным кольцом. Здесь не было огней. Здесь не было связи.
Он вытащил меня из машины за шиворот и бросил на сухую траву. В руках у него был мой телефон, который он отобрал еще в машине.
— Твой «братик» как раз закончил концерт, — Саша оскалился, глядя на экран. — Давай-ка устроим ему сюрприз.
В этот момент на экране высветилось имя: «Глеб». Он звонил из самолета, как раз перед взлетом или сразу после посадки. Саша нажал на громкую связь.
— Мелисса, какого черта ты не берешь трубку? — Голос Глеба был стальным, в нем сквозило бешенство. — Игорь говорит, ты в комнате, но я не вижу движения по камерам внутри...
— Ошибся твой Игорь, звезда, — перебил его Саша, прижимая телефон к моим губам. — Скажи «привет», куколка.
Я хотела крикнуть «Глеб, помоги!», но Саша сжал мои волосы так сильно, что я только всхлипнула.
— Кто это? — Голос Глеба в трубке мгновенно изменился. Он стал тихим, ледяным, таким, от которого по коже бежали мурашки даже через связь. — Если ты хоть пальцем её тронешь, ты не доживешь до утра.
Саша расхохотался, расхаживая по поляне.
— Угрозы? Оставь их для своих треков. Слушай сюда внимательно. У тебя мало времени. Твоя сестренка сейчас со мной в таком месте, где её найдут только черви. Жду тебя с миллионами наличными. Адрес скину, когда буду уверен, что ты один. А пока... пока она полностью в моей власти. Не бойся, Глебушка, больно не будет... наверное. Смотря как она будет себя вести.
— Ты покойник, слышишь? — Прошипел Глеб. — Назови сумму.
— Пятьдесят миллионов. И без фокусов. Увижу хвост — она домой не вернется.
Саша нажал отбой и со всей силы швырнул мой телефон в дерево. Аппарат разлетелся в щепки.
От лица Мелиссы:
Я лежала на земле, глядя в черное небо. Саша подошел ко мне и сел на корточки, проводя грязным пальцем по моей щеке. Я видела безумие в его глазах. Он всегда был таким — тираном, который наслаждался чужой слабостью. Теперь он чувствовал себя королем, потому что держал в заложниках сестру самого Фараона.
— Ну что, Мел, — прошептал он, замахиваясь для очередного удара. — Вспомним старые добрые времена?
Первый удар пришелся в ребра. Я скрутилась, глотая слезы. Я знала, что Глеб не успеет. От Казани до Москвы лететь полтора часа, потом еще ехать... К тому времени, как он доберется до поселка, Саша может сделать со мной всё, что угодно.
Но больше всего мне было страшно не за себя. Мне было страшно, что Глеб, в своем нынешнем состоянии, на тех самых «порошках», которые я видела в его комнате, просто не справится. Он приедет один, злой, накачанный химией, и эта встреча превратится в кровавую бойню.
Глеб
В это время. Частный борт Казань — Москва
Глеб сидел в кресле самолета, вцепившись пальцами в подлокотники так, что кожа на костяшках побелела. Его телефон лежал перед ним — черный кирпич, ставший вестником кошмара.
Артем, сидевший напротив, выглядел серым от ужаса.
— Глеб, надо звонить в полицию. Надо поднимать все связи Геннадия...
— Нет! — Глеб вскочил, едва не задев головой потолок. Его зеленые глаза горели диким, первобытным огнем. — Ты слышал, что он сказал? Полиция — это её смерть. Этот урод её уже бил, я слышал её всхлип. Он её знает. Это не просто похищение ради денег, это личное.
Глеб начал мерить шагами узкий проход самолета. Его трясло. Это была не та тряска от адреналина после концерта, и не ломка. Это был чистый, концентрированный ужас за другого человека — чувство, которое он считал в себе атрофированным.
— Как только садимся — машину на взлетную полосу, — приказал Глеб. — Игорь пусть поднимает всех своих людей, но держатся в миле от поселка. Я пойду сам.
— Глеб, ты не в состоянии! Посмотри на свои руки! — Артем попытался схватить его за плечо.
Глеб резко оттолкнул его, и в этот момент маска Фараона окончательно треснула. Перед Артемом стоял двадцатилетний парень, чья жизнь только что превратилась в ад.
— Если с ней что-то случится... если он... — Глеб не договорил, его голос сорвался. — Я выжгу этот город дотла, Артем. Собери деньги. Сейчас же. Поднимай всех, пусть везут в особняк.
От лица Глеба:
Я смотрел в иллюминатор на ночные облака. Где-то там, внизу, она. Маленькая, хрупкая, со своими карими глазами, которые всегда смотрели на меня с вызовом. Я ненавидел себя. Ненавидел за то, что улетел. За то, что не запер её в подвале, если нужно было. За то, что привел её в этот мир, где хищники вроде этого «типа» чуют запах денег за версту.
«Не бойся больно не будет, наверное», — эти слова крутились в моей голове, выжигая остатки разума. Я чувствовал, как внутри меня что-то окончательно ломается. Всё, что было важно — концерты, деньги, слава — превратилось в пыль. Осталась только эта тишина в телефоне и осознание: я могу не успеть.
Лес. Час спустя
Саша развел небольшой костер. Он сидел рядом, поигрывая складным ножом. Мелисса была привязана к дереву, её светлые волосы спутались и были испачканы в земле. Лицо горело от побоев, но она молчала. Она больше не плакала — слезы высохли, осталась только тупая, пульсирующая ненависть.
— Знаешь, что самое смешное? — Саша подошел к ней, поднося лезвие ножа к её горлу. — Твой Глеб сейчас летит в своем частном самолете, пьет шампанское и думает, какой он крутой. А ты здесь. Со мной. И он отдаст мне всё, лишь бы не видеть, как я снимаю с тебя эту нежную кожу.
Он провел тупой стороной ножа по её ключице, спускаясь ниже.
— Ты всегда была слишком хороша для меня, Мел. Слишком гордая. А теперь ты — просто товар. Дорогой, красивый товар.
Мелисса плюнула ему в лицо.
— Он убьет тебя, Саша. Он не такой, как ты. Он... он настоящий.
Саша вытер лицо и с размаху ударил её в живот. Мелисса согнулась, хрипя от боли.
— Настоящий? — Саша схватил её за подбородок. — Посмотрим, какой он настоящий, когда увидит тебя в крови.
В небе послышался гул самолета, заходящего на посадку в Шереметьево. Саша посмотрел вверх и хищно улыбнулся.
— Шоу начинается, куколка. Твой спаситель на подходе. Надеюсь, он не забыл взять чемодан с деньгами.
Мелисса прикрыла глаза. Она молилась только об одном: чтобы Глеб был трезв. И чтобы он не приходил один. Но зная его, она понимала — он придет. И это будет самая страшная ночь в их жизни.