Часть 4.
Тэсса
После той ночи в кампусе я думала, что все изменится. Что будет неловко, что мы будем избегать друг друга или, наоборот, бросимся в омут с головой. Что утро расставит всё по местам, как это обычно бывает, - отрезвит, остудит, заставит пожалеть о сказанном в ту ночь.
Итан не звонил три дня.
Я проверяла телефон каждые десять минут, доставала его на лекциях, за обедом, перед сном. Экран загорался - но это были не его сообщения.
И я все глубже погружалась в неизвестность, может, утром, при свете солнца, все выглядело иначе? Может, та ночь была просто вспышкой, может, я для него просто очередная девушка, с которой можно скоротать ночь, когда плохо? И тут я подвернулась под руку в нужный момент.
Я злилась на себя за то, что вообще об этом думаю. Злилась - и всё равно думала, прокручивая в голове каждое слово, каждый жест. Все навалилось, долги по лекциям, брат, которого мама забрала в свой личный ад, стипендия, которую нельзя терять. Да и жизнь, которая не прощает слабости, у меня, в конце концов, гордость есть.
На четвертый день я сидела в библиотеке, не в той, где мы встретились впервые, - в другой, маленькой, на филологическом факультете. Здесь всегда было тихо и пахло старыми книгами, а не той парадной вечностью, как в Уайденер. Я готовилась к семинару по английской литературе - мы проходили викторианский роман.
Я читала «Грозовой перевал» и злилась.
Не на книгу, а на себя, потому что Кэтрин и Хитклиф напоминали мне нас. Эта их дикая, невозможная любовь и тяга друг к другу, которую невозможно объяснить. Это «он больше я, чем я сама». Строчка, которая вгрызалась в мозг и не отпускала, потому что я слишком хорошо её понимала.
Я захлопнула книгу и закрыла глаза. Прижала пальцы к векам, пытаясь остановить поток мыслей.
- Тоже бесит?
Я вздрогнула и открыла глаза, сердце сжалось, и по всему телу пробежалось тепло.
Рядом стоял Итан, в руках - точно такая же книга. Старое издание, с потрепанной обложкой, корешок был заклеен пожелтевшим скотчем, уголки страниц истрепанные.
- Привет, - ответила я, в очередной раз, пытаясь, показать незаинтересованность в нем.
- Я скучал по тебе, - сказал он.
- А почему не позвонил? В моём вопросе было больше обиды, чем я хотела показать.
- Боялся.
- Чего?
- Что ты назовешь ту ночь ошибкой или пожалеешь.
Я смотрела на него и не верила. Этот уверенный, наглый парень из библиотеки - тот самый, что подошёл ко мне сзади и прошептал моё имя и не выпускал моё запястье, - боялся мне позвонить?
- Я не сказала бы, - ответила я тихо, и это была правда.
- Не сказала бы? Или не скажешь? Он смотрел на меня пристально, без улыбки, и в этом взгляде был вопрос, от которого зависело всё.
- Не скажу.
Он улыбнулся. Так, как умел только он, - одними глазами. Сначала в них появился свет, потом дрогнули ресницы, и только потом - едва заметно - уголки губ.
- Можно присесть?
- Место свободно.
Он сел напротив, положил свою книгу на стол. Я увидела, что это действительно старое издание — с пожелтевшими страницами, с надписью на форзаце. Чернила выцвели, но разобрать всё ещё можно было: «Дорогой Элизабет, пусть эта история напомнит тебе...»
- Ты любишь эту книгу? - спросила я.
- Это моя любимая, - ответил он. - Я перечитываю ее каждый год.
- Каждый год?
- Ага. И каждый раз пробивает в одном и том же месте. Он сказал это без тени смущения.
- Где?
- Когда Хитклиф просит Кэтрин являться ему после смерти. Не оставлять его в покое. Говорит: «Я не могу жить без моей жизни! Я не могу жить без моей души!» Он произнёс цитату так красиво, у меня мурашки побежали по коже.
- Ты меня удивляешь, Итан.
- Почему?
- Потому что такие, как ты, не читают такие книги и уж точно не плачут над ними.
- А какие - такие, как я?
- Красивые. Уверенные. Те, у кого все легко.
Он покачал головой, медленно, как будто я сказала что-то очень глупое, но он не хотел меня обидеть.
- Ты ничего обо мне не знаешь, Тэсса. И это прозвучало не как упрёк, а как предложение.
- Расскажи. Я отложила книгу и подалась вперёд.
Оказалось, что Итан собирает старые издания книг. Он ищет их в букинистических лавках, на блошиных рынках, в интернет-аукционах - везде, где ещё можно найти бумажное прошлое. Не потому что они дорогие - потому что они пахнут временем.
Потому что в них есть следы других читателей, пометки карандашом, закладки, случайные надписи. Билет на поезд, забытый между страницами, засохший цветок, телефонный номер на полях - всё это история.
Он не может уснуть без аудиокниг, голос чтеца убаюкивает его, заглушает мысли, которые иначе грызут его всю ночь. Мысли об отце, о матери, о том, что он мог бы сделать и не сделал.
Оказалось, что он пишет. Стихи, но никому не показывает. Даже Заку.
- Можно почитать? - спросила я. Подалась ещё ближе, почти коснувшись грудью стола.
- Нет.
- Почему?
- Потому что тогда ты узнаешь меня слишком хорошо, для того этапа, на котором мы сейчас. Для человека, который три дня не мог найти в себе смелости позвонить.
- А это плохо? Мой голос стал тише, но настойчивее.
- Не знаю. - Он посмотрел на меня в упор, и в его зрачках я увидела собственное отражение. - А ты готова узнать меня слишком хорошо? Увидеть не только фасад, но и трещины в нём?
Я отвела взгляд, потому что не знала ответа. Хотела сказать «да», но боялась - а вдруг это «да» обяжет меня к чему-то, чего я ещё не понимала?
- Скажи, - попросила я, чтобы сменить тему, но и потому, что действительно хотела знать, - а почему тебя пробивает именно в этом месте?
Он задумался. Откинулся на спинку стула, провёл ладонью по волосам - они упали обратно на лоб, рассыпались тёмными прядями.
- Потому что Хитклиф - чудовище. Он жестокий, мстительный, одержимый. Он делает ужасные вещи, разрушает жизни, не знает пощады, но в этот момент он не чудовище. А просто человек, который теряет все, что у него было. И его отчаяние такое... без притворства, без попытки казаться лучше, чем он есть. Я думаю, каждый из нас хоть раз в жизни чувствовал себя так. Будто теряешь свою душу и не можешь ничего сделать. Будто мир рушится, а ты стоишь и смотришь, и не можешь даже пошевелиться.
Я молчала, потому что именно так я чувствовала себя в пять лет, когда отец закрыл за собой дверь, в пятнадцать, когда мама впервые не пришла ночевать. И когда я три дня ждала звонка, которого не было.
- А ты? - спросил он. - Почему ты любишь эту книгу? Он подался вперёд, и теперь мы оба сидели, почти касаясь друг друга локтями.
- Потому что это не любовная история, - ответила я.
- Это история о том, как любовь может разрушить и стать не светом, а пожаром, не опорой, а пропастью. Что иногда люди не созданы для счастья, а созданы для бури. И эта буря - единственное, что напоминает им, что они живы.
- Для бури, - повторил он. Его голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно.
- Красиво и страшно.
Мы сидели и говорили о книгах. О Бронте, о Диккенсе, о Толстом. О Джен Эйр и мистере Рочестере, о Пип и Эстелле, о Наташе Ростовой и князе Андрее. Итан читал все. Он мог говорить об этом часами. Он не умничал и не сыпал терминами, а просто делился тем, что проживал внутри, и это чувствовалось.
В моменты его рассказов глаза вспыхивали. Там загорался тот самый свет — уже знакомый, который я видела однажды: свет человека, нашедшего свою стихию. Наглый красавчик, известный всем, исчезал. Оставался тот Итан, которого не знал никто, кроме меня.
Мой взгляд, прикованный к его рукам во время жестов: длинные пальцы, тонкое запястье, вена, проступающая под кожей. К тому, как палец скользит по корешку книги — медленно. Как он кусал губы, подбирая слово. Нижняя губа чуть припухала, наливалась красным, и от этого уже было невозможно оторвать взгляд.
Во мне пробуждалось желание прикоснуться к нему.
Протянуть руку и провести пальцем по его скуле — так же, как тогда, ночью, в кампусе.
- Тэсса, - сказал он вдруг. Голос стал тише, интимнее, будто мы были не в библиотеке, а снова в комнате Зака.
- Что?
- Ты смотришь на меня так, будто я книга, которую ты хочешь прочитать. Ни пролистать, не пробежать глазами, а прочитать от корки до корки, - улыбнулся он.
Я покраснела, и мне стало стыдно, я почувствовала, как горят кончики ушей.
- Не выдумывай, - сказала я смущённо.
- Не выдумываю. Он смотрел, не отводя взгляда.
Он протянул руку через стол и убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы задержались на секунду на скуле, там, где кожа была особенно чувствительной.
- Ты очень красивая, - сказал он тихо.
- Не надо.
- Что не надо?
- Говорить такое. Я не верю красивым словам. Слишком часто я слышала их от маминых ухажёров - и слишком быстро они заканчивались хлопнувшей дверью.
- А если я не красивые слова говорю, а правду?
Я посмотрела в его глаза, в них не было игры. Не было того маслянистого блеска, который появляется у парней, когда они говорят заученные фразы. Там было что-то очень тёплое.
- Итан...
- Просто молчи. Он убрал руку, но тепло осталось на моей коже - невидимым отпечатком, который я буду чувствовать постоянно.
Мы сидели и смотрели друг на друга. Между нами был только старый стол и две книги. Два «Грозовых перевала» - его старый, с чужой надписью на форзаце, и мой библиотечный, с карандашными пометками на полях. И это расстояние казалось одновременно огромным - как пропасть между двумя вселенными, - и бесконечно малым. Достаточным для одного шага.
- Пойдем со мной, - он протянул руку ладонью вверх.
- Куда?
- Просто пойдем.
Я встала, вложила свою ладонь в его и позволила увести себя из библиотеки. И на этот раз я знала, что не убегу. Даже не попытаюсь.
Итан
Мы шли через кампус, держась за руки. Её пальцы наконец согрелись в моей ладони, и я чувствовал её пульс - частый, взволнованный. Боялся, что если отпущу - она исчезнет, как всё хорошее, что случалось в моей жизни.
Я привёл её туда, где чувствовал себя по-настоящему свободным. Мы поднялись по узкой винтовой лестнице, шаги эхом разносились по старому корпусу, и Тэсса оглядывалась через плечо, будто боялась, что нас кто-то увидит. Маленькая комната на чердаке старого корпуса. Здесь никто не бывал, кроме меня. Я нашел его случайно на первом курсе и с тех пор приходил сюда, когда хотел спрятаться от всех. От ожиданий, от разочарований, от отца, от самого себя.
- Что это? - спросила она, оглядываясь.
- Мое убежище. Я сказал это и замер, ожидая её реакции.
Здесь стояли полки с книгами, на стене - репродукция «Звездной ночи» Ван Гога, приколотая кнопками, с надорванным краем, и окно, которое освещало всю эту красоту.
Тэсса подошла к книгам. Провела пальцем по корешкам, будто это старинные фолианты в библиотеках, куда пускают только в перчатках.
- Это все твое?
- Да. Маленькая библиотека, мое убежище. Единственное место в мире, где я мог дышать полной грудью. Теперь - наше.
Она повернулась ко мне. В ее глазах я увидел восхищение.
- Итан, это потрясающе.
Я улыбнулся. Ее слова значили больше, чем все дипломы и награды, которые я мог бы получить.
Даже одобрение отца, которого я ждал годами, не было таким важным.
- Садись, - сказал я, кивая на пол.
Она села, я расположился рядом. На расстоянии двадцати сантиметров, в которых умещалось всё: наше дыхание, сердцебиение и неловкость между нами. Я чувствовал ее запах - что-то приятное и легкое, еле уловимое.
- Расскажи еще, - попросила она.
- Что рассказать?
- Почему ты так любишь книги.
Я задумался.
- Не знаю, наверное, потому что книги не врут, - сказал я. - Люди врут. Всегда. Даже когда хотят сказать правду - не могут. Выворачивает смысл, страх искажает слова, желание понравиться превращает истину в ложь. А книги... они честные. Они показывают душу автора, даже если он пытается это скрыть. И еще - они позволяют прожить тысячу жизней. Когда своя - не очень. Когда хочется сбежать, раствориться, стать кем-то другим - они дают такую возможность.
Она смотрела на меня, не отрываясь. В её глазах читались собственные мысли, произнесённые чужим голосом.
- У тебя была трудная жизнь?
- Была. Есть. Не знаю. - Я пожал плечами. - У всех она трудная. Просто по-разному. Кому-то не хватает денег, кому-то - любви. У меня было одно и не было другого. Но сейчас я сижу здесь с тобой, и это важнее всего, что было раньше.
- А что ты пишешь? Стихи?
- Да.
- О чем?
- О тебе. О том, как ты поправила волосы, когда нервничала. О том, как твои глаза сузились перед тем, как ты влепила мне пощёчину. О том, как ты кусала губы, читая «Грозовой перевал». Обо всём.
Она замерла.
- Не шути так.
- Не шучу. С того самого волшебного вечера в библиотеке мои мысли и строки принадлежат только тебе. Ты даже не представляешь, сколько я уже исписал, целые страницы, сложенные вчетверо и спрятанные под матрас, как подростковые секреты.
- Итан...
- Я знаю, это звучит безумно, мы почти не знаем друг друга. Но я чувствую, что знаю тебя давно. Будто наши души встретились раньше нас и договорились, не спросив разрешения. Из чего бы ни были сделаны наши души, его и моя - едины, помнишь?
Она узнала цитату и улыбнулась.
- Можно тебя кое о чем попросить? - спросил я.
- О чем?
- Почитай мне. Вслух. Я хочу слышать твой голос. Хочу, чтобы он звучал в этой комнате, чтобы остался здесь навсегда, даже когда ты уйдёшь.
- Что тебе почитать?
- Что хочешь. У тебя же есть книга? Я кивнул на её сумку, из которой торчал знакомый угол обложки. «Грозовой перевал». Она достала ее из сумки, провела ладонью по обложке и раскрыла наугад.
- Можно тут? - спросила она.
- Давай.
Она начала читать, тихо, немного сбиваясь. Голос красиво звучал в маленькой комнате, и мне казалось, что я слушаю музыку.
Я закрыл глаза и чувствовал, как мир сузился, и то тепло, которое от нее исходило. В моменте мир менялся: страх отступил, и я летел вверх - к чему-то невероятному. Я не понимал, когда это случилось. Может, в ту самую секунду, когда она замахнулась для пощёчины, или в ту ночь под дождем.
Я открыл глаза и посмотрел на нее. Она читала, склонив голову, и свет из окна падал на ее волосы, и они переливались.
- Тэсса, - сказал я тихо.
Она подняла глаза.
- М?
- Ничего. Просто хотел услышать, как звучит твое имя.
Она улыбнулась. Смущенно, неуверенно.
- Ты невыносим.
- Ты уже говорила, но я готов слушать это снова и снова.
- И еще скажу.
- Говори сколько хочешь, главное - будь рядом. Это всё, о чём я прошу.
Она положила книгу и посмотрела на меня внимательным взглядом, будто принимает важное решение.
- Я не уйду, - сказала она. - Пока ты хочешь, чтобы я была рядом.
- Я не захочу, поверь. Ты - лучшее, что есть в моей жизни сейчас, единственное, что имеет значение.
Мы сидели молча. И это молчание было красноречивее любых признаний. В нём было доверие, которое рождается между нами.
Она протянула руку и коснулась моего лица, кончиками пальцев - едва ощутимо, провела пальцем по скуле, по подбородку, по губам.
- Ты очень милый,- сказала она.
- Потому что ты на меня так влияешь, рядом с тобой я становлюсь другим.
- Неправда.
- Правда, Тэсса.
Я взял ее руку осторожно и поцеловал ладонь. Медленно, задерживаясь на каждом миллиметре.
- Итан...
- Что?
- Я боюсь.
- Чего?
- Себя, тебя. Всего этого.
- Я тоже. Боюсь оступиться, испортить, потерять. Не хочу, чтобы, проснувшись однажды утром, ты поняла, что я не тот, кто тебе нужен. Но если мы не попробуем - никогда не узнаем.
- А если будет больно?
- Будет. Обязательно будет. У нас обоих за плечами слишком много шрамов, чтобы не задеть друг друга, много недоверия. Но без боли не бывает счастья, так в книжках пишут. А книжкам я привык доверять больше, чем людям.
Она улыбнулась сквозь слезы, которые вдруг появились в глазах.
- Ты и правда веришь в книжки?
- Я верю в нас, - сказал я.
Она прижалась ко мне, обняла. Её руки обвились вокруг моей шеи, а лицо уткнулось в шею. Я понял, что теперь она моя, и не имею права потерять ее. Не имею права предать, обидеть, оттолкнуть или повторить ошибки своего отца. Она стала самым большим подарком в моей жизни.
Я обнял её в ответ - крепко, и я знал: этот момент останется со мной навсегда. Что бы ни случилось дальше.
