5
Сентябрь принёс с собой не только багрянец листьев и прохладу, но и жёсткий, неумолимый распорядок. Для Руслана начался десятый класс , время предварительных итогов, давления учителей и родителей, первых серьёзных мыслей о будущем, которое виделось ему туманным и пугающим. Его эмо-атрибутика стала не просто бунтом, но и щитом, за которым можно было спрятать эту неуверенность. Но теперь у щита появилась брешь - острая, ноющая ответственность за того, кто остался в мире, где время текло по-другому, измеряемое приёмами таблеток и сеансами терапии.
Их общение снова стало редким, как и раньше, но на этот раз это было сознательное, мучительное ограничение. Руслан не мог просто исчезнуть, как в одиннадцать лет. Он приходил, но реже, раз, иногда два в неделю, и ненадолго, потому что вечера уходили на домашние задания, которые в старших классах обрушились лавиной. Каждая их встреча теперь имела горький привкус предстоящего расставания.
Даня чувствовал это приближение с животной чуткостью. За час до того, как Руслану нужно было уходить, мальчик замолкал. Его непрерывный поток слов замедлялся, как заводная игрушка, у которой кончается пружина. Он начинал беспокойно теребить край одеяла или собственный палец, его взгляд, только что сиявший, становился скользящим, неуловимым. Он мог вдруг спросить:
д-а если ты завтра не придёшь? А если заболеешь? А если твоя мама тебя не пустит? А если случится потоп или метеорит упадёт именно на дорогу от школы сюда?
р-Дань, я приду. В субботу. Обещаю.
д-Обещаешь-обещаешь? Как тогда? - и в его голосе звучала детская, незаживающая тревога, отсылка к тому старому предательству, которое, оказывается, не было забыто, а лишь затаилось.
р-Обещаю. Вот, смотри. - Руслан протягивал мизинец. - Закрепляем.
Они сплетали мизинцы, и Даня на секунду успокаивался, но в его глазах оставалась тень. Когда Руслан, натягивая чёрную куртку, говорил «Пока», Даня лишь кивал, сжимаясь в комок на кровати. Он не провожал его до двери. Он сидел, слушая, как затихают шаги в коридоре, и мир вокруг снова становился беззвучным, плоским и бесконечно одиноким.
В эти периоды разлуки у Дани появился ритуал. Он начал собирать вещи. Маленькие, незначительные, но для него - сакральные предметы, которые были связаны с Русланом. Обёртку от той самой конфеты «Коровка», которую друг принёс - она была сладкая и липкая, и её вкус напоминал о смехе. Обрывок листа из скетчбука, на котором Руслан нарисовал смешного трёхглазого дракона - тот уголок, который Даня нечаянно оторвал, когда слишком рвался посмотреть.
Черная гелевая ручка, которой Руслан что-то записывал, а потом забыл на тумбочке.
Каждый предмет он аккуратно, с дрожащими от волнения пальцами, помещал в небольшую картонную коробку из-под лекарств. Он выпросил её у медсестры Люды, той самой, что пахла ванилью и грустью.
л-зачем тебе, Даня? Мусор же, - спросила она с непониманием.
д-это не мусор, - серьёзно ответил он. - Это доказательства.
л-чего?
д-того, что он был. Что он настоящий. А не сон.
Люда вздохнула, но коробку дала. Он прятал её под кроватью и в минуты самой острой тоски вытаскивал, перебирал содержимое, подносил к лицу, вдыхая едва уловимые запахи бумаги, пластика, сладости. Эта коробка была его якорем. Талисманом, который должен был гарантировать возвращение друга. Каждое новое доказательство делало связь прочнее, реальнее. Без этих безделушек страх, что Руслан снова растворится в своём нормальном мире, становился невыносимым.
Ноябрь.
Воздух стал колючим, ледяным. Однажды, придя в пятницу после сложной контрольной, Руслан застал Даню в состоянии, которого раньше не видел в такой яркой, неконтролируемой форме. Это была не та весёлая, говорливая гиперактивность, что была летом. Это было что-то большее. Опасное.
Даня не сидел на месте. Он метался по палате, его движения были резкими, порывистыми, будто его бил ток. Его рыжие волосы, отросшие, снова торчали диким ореолом. Щёки пылали неестественным, лихорадочным румянцем на фоне всё той же бледной кожи. Глаза горели голубым пламенем, в них не было ни капли усталости, только бешеный, всепоглощающий огонь. Он говорил. Говорил без передышки, перескакивая с темы на тему, строя воздушные замки с такой скоростью, что они росли, как грибы после дождя.
д-Рус! Ты пришёл! Идеально! Я всё рассчитал! Слушай, мы сбежим. Завтра. Нет, сегодня ночью! Я узнал, у санитара Вити смена заканчивается в два, он всегда забывает ключ в куртке в подсобке, мы возьмём, и через чёрный ход, там замок старый, я его маслом из супа смазал, он уже не скрипит! У меня деньги есть, я конфеты продавал из передачек, накопил! Мы купим билеты на поезд, нет, на самолёт! Летим к морю! Там тепло и пахнет апельсинами и свободой! Мы откроем кафе на пляже! Ты будешь рисовать на стенах, а я буду готовить... буду готовить мороженое с солёными огурцами и печеньем! Все будут есть и удивляться! А ночью мы будем спать на песке и считать звёзды, и никаких таблеток, никогда-никогда, потому что звёзды - это и есть таблетки, их просто нужно уметь глотать глазами, понимаешь? А потом мы купим лодку и уплывём на остров, где живут только птицы, такие же, как в моей голове, но они будут петь, а не стучать, и мы станем королями острова, я уже придумал флаг...
Он хватал Руслана за руку, и его пальцы были сухими и горячими, как угли. Его дыхание сбивалось. Он не шутил. В каждой безумной фразе была абсолютная, фанатичная серьёзность. Это был побег не в мечтах, а в планах, которые его воспалённое сознание выстраивало со скоростью света.
Руслан слушал, и его охватывал не восторг, а леденящий страх. Он видел, как неестественно блестят глаза друга, как трясется его нижняя губа, как каждую секунду он на грани того, чтобы его энергия вырвалась в какое-нибудь разрушительное действие. Это была не радость возвращения. Это был пожар. И Руслан, уже кое-что понимавший в биполярном расстройстве из маминых осторожных объяснений и своих наблюдений, чувствовал: это ненадолго. И за этим последует страшная расплата.
В дверь палаты заглянула медсестра Люда. Она посмотрела на Даню, потом на Руслана. Её взгляд был усталым и печальным. Она махнула Руслану, чтобы он вышел в коридор на секунду.
л-видишь? - тихо сказала она, пока Даня продолжал бубнить что-то про остров и флаг внутри палаты. - Маниакальная фаза. Гипомания, но уже на грани. Органика не справляется. Он почти не спит три дня. После такого взлёта всегда... - она сделала тяжелый жест рукой вниз, - обвал. Глубокий. Будь готов, Руслан. Ему будет очень тяжело. И тебе тоже.
р-что мне делать? - спросил Руслан, и его собственный голос показался ему тонким и беспомощным.
л-быть рядом. Когда обвал случится. Просто быть. Не требуй ответа. Не жди, что он будет прежним. Просто будь.
Руслан кивнул, не до конца понимая глубину этого предупреждения. Он вернулся в палату. Даня схватил его за руку снова.
д-Ты договорился с ней? Она не будет мешать? Мы же едем, да, Рус? Да? Ты же со мной?
В его голосе прозвучала мольба, смешанная с маниакальной уверенностью.
р-Дань... давай сегодня просто посидим. Посмотрим кино.
д-Кино? Да! Мы снимем своё кино..
Он говорил ещё час, пока, наконец, его не начала подводить собственная нервная система. Он вдруг сел на кровать, как подкошенный, его речь стала путаной, слова накладывались друг на друга. Пришла медсестра с вечерней дозой сильного нейролептика. Даня выпил его автоматически, продолжая бормотать про билеты. Через двадцать минут его сморило. Он уснул сидя, и Руслан, с помощью санитара, осторожно уложил его. Данино лицо во сне было искажено напряжением, веки подрагивали. Он горел изнутри.
Прошла неделя. Серая, ноябрьская пятница. Руслан пришёл после школы, чувствуя тяжёлый камень в груди. Он заглянул в палату и замер.
Тот, кто лежал на кровати, отвернувшись к стене, был неузнаваем. Это была тень. Оболочка. Даня лежал неподвижно, укрытый одеялом с головой, но по худобе очертаний, по неестественной скованности позы было видно - он не спит. Он просто... существует.
Дань? - тихо позвал Руслан.
Никакой реакции. Ни вздрагивания, ни поворота головы.
Руслан подошёл, сел на стул у кровати. Он видел только взъерошенные рыжие волосы на затылке и край бледной, как воск, щеки.
р-привет... Это я.
Тишина. Глухая, абсолютная. Та, что страшнее любого бреда. Она заполнила палату, стала осязаемой, давящей.
Руслан осторожно дотронулся до плеча, торчащего из-под одеяла. Тело было напряжено, как камень.
р-Дань, пожалуйста...
Он взял его руку, лежавшую поверх одеяла. Она была холодной, влажной и безжизненной. Руслан сжал её в своих, пытаясь согреть.
л-он так уже три дня, - прошептала в дверях Люда. - Обвал. Депрессивная фаза. Глубокая. Сегодня утром даже воду пить отказывался. Врачи увеличили дозу антидепрессантов, но... это нужно переждать. Сейчас он там, куда нам не дотянуться.
Руслан кивнул, не отпуская холодную руку. Страх, холодный и липкий, подполз к его горлу. Он впервые по-настоящему, физически ощутил, что такое эта болезнь. Это не просто странности или перепады настроения. Это похищение. Яркого, говорливого мальчика с горящими глазами кто-то забрал, а на его место положил эту восковую, безответную куклу. И неизвестно, вернётся ли настоящий.
Он начал говорить. Просто чтобы заглушить эту всепоглощающую тишину.
р-сегодня в школе... опять эта дурацкая контрольная по алгебре. Я, кажется, завалил. Училка смотрела на меня, как на инопланетянина, особенно на мой новый шипованный браслет... А ещё... я нашёл новую группу. Они из Питера. Поют так... как будто стекло режут о душу.
Он говорил о планах на будущее, о том, куда мог бы поступать, о том, что мама хочет, чтобы он стал врачом, как она, а он не знает. Он рассказывал про драконов, которых продолжал рисовать в своём скетчбуке. Про толстого кота Барсика, который теперь совсем обленился.
В ответ - ничего. Только ровное, поверхностное дыхание под одеялом. Иногда казалось, что тело в кровати вообще не дышит. Руслан сидел так час. Рука у него затекла, но он боялся пошевелиться, чтобы не разорвать этот хрупкий, односторонний контакт.
И тогда он увидел. Из-под одеяла, по бледной щеке, медленно, с невероятным усилием, скатилась слеза. Она была почти незаметной, блеснула раз и впиталась в ткань наволочки. Потом вторая. Ни звука. Ни рыдания. Просто тихие, безропотные слезы абсолютной безнадёги.
р-Даня...- голос Руслана сломался. Он прижал лоб к их сплетённым пальцам. Его собственная щека была мокрой. Он понял слова медсестры теперь, всей их тяжестью. «Будь готов». Он был не готов. Он был в ужасе.
Он боялся не того, что Даня будет говорить бред или строить безумные планы. Он боялся этой тишины. Этой каменной неподвижности. Он боялся, что его друг, его рыжий мальчик с птицей в голове, уже никогда не выберется оттуда, куда ушёл. Что он останется навсегда в этой ледяной, безвоздушной пустоте. И что он, Руслан, абсолютно бессилен что-либо изменить. Он может только сидеть. Держать за руку. И надеяться, что где-то там, в глубине, его голос всё ещё что-то значит. Что память о драконах, о кафе у моря, о коробке с фантиками - это та ниточка, которая, может быть, когда-нибудь, поможет Дане выкарабкаться обратно к свету.
Но в тот ноябрьский вечер свет казался бесконечно далёким. А в палате царила зима.
________
1735