6.
Хабаровск утонул в снегу, густом, влажном, бесконечном. Он заваливал дворы, гнул ветви голых деревьев, нарастал белыми шапками на карнизах. Внутри же корпуса детского отделения царила своя, искусственная зима - стерильная, лишённая запаха мороза и хвои, но наполненная попыткой создать праздник. На самом видном месте в холле поставили небольшую искусственную ёлку. Её украшали безопасными игрушками: пластиковыми шарами, которые нельзя разбить, бумажными гирляндами без блесток, которые невозможно проглотить, мягкими войлочными снежинками. Получалось немного грустно и по-казённому, но всё же - это был намёк на то, что за стенами существует мир, готовящийся к чуду.
Для Руслана декабрь был временем глухого напряжения. Школьные дни сливались в однообразную полосу серости, прерываемую лишь редкими визитами в больницу. Ноябрьский обвал Дани оставил в его душе глубокую, незаживающую трещину. Он приходил, садился на тот же стул, брал ту же холодную руку и говорил в тишину. Иногда казалось, что его слова отскакивают от каменной скорлупы, в которую заключился его друг, как горох от стены. Но он не останавливался. Он стал говорить ещё больше,о мелочах, о пустяках, о том, что видел по дороге: о старушке, кормившей воробьёв, о смешной вывеске нового магазина, о том, как узоры на окне напоминали ему драконьи крылья. Он читал вслух сначала тексты песен своих любимых групп, потом, отчаявшись, стал приносить детские книжки о приключениях, которые они когда-то любили. Его низкий, хриплый голос в тишине палаты звучал как заклинание, как молитва, адресованная в пустоту.
И пустота, казалось, начала понемногу отзываться.
Сначала это были микроскопические изменения. В один из дней Руслан заметил, что пальцы Дани в его руке не лежат мёртвым грузом, а слегка, едва заметно, сжались в ответ. В другой раз, рассказывая про нового учителя истории, который вечно путал даты, Руслан уловил в уголке Даниного глаза, единственном, что был виден из-под одеяла, крошечную, дрожащую искорку. Не смех. Не улыбку. Но что-то живое. Как первый лучик солнца на замёрзшем стекле.
Прорыв случился за неделю до Нового года. Руслан принёс мандарин. Обычный, ярко-оранжевый, пахнущий не больницей, а жизнью. Он очистил его и, не говоря ни слова, протянул дольку к краю одеяла, под которым пряталось лицо.
Секунда. Две. Потом из-под ткани медленно, с невероятным усилием, словно поднимая непосильный груз, показалась рука. Худая, с проступающими синими прожилками на запястье. Пальцы дрогнули и взяли дольку. Рука скрылась. Послышался еле слышный шорох, тихое чавканье. Через минуту рука снова появилась - пустая.
р-еще?- тихо спросил Руслан.
Из-под одеяла послышался слабый, сиплый звук, больше похожий на выдох, чем на слово:
«Да».
Это было первое слово за три недели.
С этого момента лёд начал таять быстрее. Даня перестал лежать, отвернувшись к стене. Он начал сидеть на кровати, закутанный в одеяло, и смотреть в окно. Его взгляд был не пустым, а задумчивым, уставшим, но присутствующим. Он начал есть - мало, без аппетита, но уже самостоятельно. Он стал отзываться на своё имя кивком. А однажды, когда Руслан, по привычке, начал свой бесконечный монолог о том, как кот Барсик умудрился застрять между дверью и стеной, уголки губ Дани дрогнули. Это была не улыбка. Это была её тень, её бледный, измождённый отголосок. Но для Руслана это было ярче всех новогодних гирлянд.
Канун Нового года выдался тихим. В холле мигала разноцветными огоньками та самая безопасная ёлка. По телевизору в общем зале показывали какую-то старую советскую комедию, но звук был приглушён. Руслан пришёл поздно, после семейного ужина с мамой, который прошёл в привычной, немного тягостной тишине. Он заглянул в палату. Даня сидел на кровати, прислонившись к стене, и смотрел на свою коробку с «доказательствами». Он держал её на коленях, не открывая.
р-привет, -сказал Руслан, снимая свою чёрную куртку. - с наступающим
Даня медленно поднял на него глаза. Его лицо всё ещё было бледным и худым, но в глазах, тех самых ярко-голубых, уже теплился свет. Не безумное пламя гипомании, а тихий, ровный огонёк - свеча в окне, которую зажгли после долгой тьмы. Он слабо улыбнулся. Это была настоящая улыбка. Хрупкая, уставшая, но настоящая.
д-привет, Рус, - сказал он. Голос был тихим, осипшим от долгого молчания, но твёрдым.
Руслан сел рядом, осторожно, как будто боясь спугнуть это хрупкое возвращение. Они молчали. Но это была не та тяжелая, гнетущая тишина ноября. Это было мирное, усталое молчание двух людей, переживших бурю.
Потом Даня протянул ему коробку.
д-возьми, - сказал он просто.
Руслан взял. Лёгкая картонная коробка внезапно показалась ему невероятно тяжёлой.
р-что это?
д-всё наше с тобой время, - ответил Даня, глядя на коробку с каким-то странным, отрешенным спокойствием. - оно вон там, в этих бумажках и фантиках. Я... я больше не могу его хранить. Оно жжёт меня. Когда тебя не было... я думал, если соберу все кусочки, то смогу собрать и тебя обратно. Как пазл. Но это не работает. Это просто... мусор. Красивый. Но мусор. А ты... ты и так здесь. Настоящий. Мне не нужны доказательства.
Руслан открыл крышку. Перед ним лежала история их странной дружбы, запечатлённая в ничтожных, но таких значимых для Дани предметах. Обёртки, бумажки, стержень, баночка. Он провёл пальцем, и его сердце сжалось.
р-я не брошу его, - сказал он, имея в виду и коробку, и их время. - я сохраню. Как ты его сохранял.
Даня кивнул, и в его глазах блеснула благодарность. Потом он посмотрел на руку Руслана, на чёрный кожаный браслет с тупыми металлическими шипами, который тот почти не снимал.
д-жто твоё? Часть стиля?
р-да - Руслан смущённо дёрнул плечом.
д-он... как панцирь, - задумчиво сказал Даня. - ты в нём прячешься?
Руслан не ожидал такой проницательности. Он хотел отшутиться, но взгляд Дани был слишком чистым, слишком понимающим.
р-иногда, - честно признался он.
д-а от меня ты прячешься?
р-нет, - ответил Руслан сразу, без раздумий. - От тебя никогда
Даня снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была чуть шире, чуть увереннее.
На следующий день, первого января, Руслан пришёл с небольшим свёртком. Он предварительно показал покупку медсёстрам и врачу, объяснил, что все шипы - декоративные, тупые, абсолютно безопасные. Получил, после некоторых раздумий, разрешение.
р-держи, - он протянул свёрток Дане. - Новогодний подарок. И не только
Даня развернул бумагу. В его ладонях лежал браслет. Почти точная копия того, что был на руке у Руслана, но чуть меньше, изящнее. Чёрная кожа, ряд тупых, отполированных металлических шипов, которые лишь имитировали угрозу. Он был красивым в своей мрачноватой, подростковой эстетике.
Глаза Дани сияли. Он тут же, дрожащими от волнения пальцами, попытался надеть его себе на запястье. Не получалось, застёжка была тугой. Руслан помог, защёлкнув его. Браслет сидел на худой, бледной руке немного свободно, но это было неважно. Даня поднял руку, разглядывая подарок при свете лампы. Чёрный и серебристый на его фоне смотрелись инородно, но как-то по-новому, смело.
д-теперь у меня есть панцирь. Твой панцирь.
р-это не панцирь,- поправил его Руслан, и в его голосе прозвучала нежность, которую он обычно скрывал. - Это... знак. Что мы в одной стае. Пусть и странной
Даня не снимал браслет. Он ел с ним, читал с ним, даже мыл руки, стараясь не намочить кожу. Браслет стал частью его, физическим напоминанием о том, что связь реальна, осязаема. Что друг не исчезнет, потому что часть его стиля, его защиты, теперь всегда с ним.
А через день, на общей терапии, случилось нечто, что окончательно убедило Руслана: его Даня возвращается. Не до конца, не прежний, но живой.
Терапия в тот день была посвящена простому рукоделию - плетению из ниток. Кто-то делал браслеты-фенечки, кто-то просто запутывал нитки в клубок. Даня сидел за столом, сосредоточенно склонившись над пучком чёрных и оранжевых ниток. Его движения были медленными, неточными, сказывалась и общая слабость после депрессии, и побочные эффекты лекарств, которые делали пальцы немного одеревеневшими. Но он был невероятно сосредоточен. Кончик его языка виднелся в уголке рта, брови были сведены. Он не говорил, не отвлекался. Он плел.
Руслан наблюдал за ним из-за своей чёрной чёлки, притворяясь, что рисует в скетчбуке. Он видел, как тот раз за разом путает узор, как с тихим вздохом разматывает и начинает заново. Видел, как медсестра Люда подошла помочь, но Даня лишь упрямо покачал головой: «Сам».
Прошёл почти весь час терапии. И когда время уже подходило к концу, Даня отложил в сторону свою работу. Он подошёл к Руслану. В его глазах светилось то самое, чистое, безоблачное счастье, которое Руслан не видел с лета. В руке он сжимал что-то.
д-дай руку, - сказал Даня.
Руслан, удивлённый, протянул правую руку, ту на которой был его собственный, шипованный браслет. Даня взял её, и его прикосновение было тёплым и уверенным. Он быстро, ловко завязал на запястье Руслана, рядом с браслетом, сплетённую фенечку. Она была простой, косичкой, из чёрных и ярко-оранжевых ниток. Оранжевый - цвет его волос. Чёрный - цвет Руслана.
д-вот,- сказал Даня, завязывая последний узелок. Он сделал это крепко, намертво. - Теперь и у тебя есть что-то моё. Чтобы помнил. Не как в коробке. На руке. Всегда на виду.
Руслан смотрел на фенечку. На эту простую, немного кривую, сделанную неумелыми, но старательными руками вещь. Она была тёплой от Даниных пальцев. В его горле встал ком. Все его эмо-атрибуты, вся его стилизованная, позёрская грусть в этот момент казались жалкой бутафорией по сравнению с подлинностью этого простого дара. Это была частичка души. Выплетенная из ниток надежда.
р-спасибо, - выдавил он наконец, и голос его снова сорвался, став детским и смущённым. - она... идеальная.
д-я старался, - счастливо улыбнулся Даня, и его лицо, всё ещё бледное и исхудавшее, озарилось изнутри таким светом, что, казалось, в палате стало теплее.
Они стояли посреди комнаты для терапии, и другие дети, и медсёстры смотрели на них. Но для них в этот момент никого не существовало. Руслан в своём чёрном, с шипами и подведёнными глазами. Даня в больничных штанах и футболке, с новым блестящим браслетом на худой руке. Их связывала теперь не только память, не только коробка с прошлым, не только общие воспоминания о драконах. Их связывали два простых предмета: браслет-панцирь и плетёная фенечка. Один -чтобы защищать. Другая -чтобы напоминать о том, что внутри панциря бьётся живое, ранимое сердце, а под оранжевой вспышкой рыжих волос живёт мальчик, который, несмотря на все бури в своей голове, способен дарить невероятную, исцеляющую нежность.
Руслан не снимал фенечку. Он носил её в школу, под рукав, прятал от любопытных взглядов, но чувствовал её каждую секунду. Она была талисманом. Закреплённым обещанием. Доказательством того, что даже после самых глубоких обвалов возможно возвращение?..
___________
бля круто,спустя два месяца выложила предпоследнюю часть,
следующая уже через год будет