4.
С того дня лето для Руслана обрело новый, неожиданный фокус. Теперь он приходил к маме на работу не на двадцать минут, а на целые часы, и направлялся прямиком в седьмую палату. Первое время было странно и неловко. Он чувствовал себя виноватым и немного чужим в этом знакомом, но забытом мире. Но Даня, словно проснувшийся от долгой спячки, цеплялся за него с такой силой, что все барьеры рушились.
Первые визиты были тихими. Руслан садился на стул у кровати, а Даня, закутавшись в халат, смотрел на него широко раскрытыми, все еще не верящими глазами. Он мало говорил, больше слушал, впитывая каждое слово Руслана, как пустыня впитывает первую воду после долгой засухи. Руслан рассказывал о школе, о своих
одноклассниках-неформалах, о музыке, которая заполнила его жизнь.
Он говорил тихо, своей новой, хрипловатой интонацией, но без наигранной театральности. Теперь это была просто его манера речи.
д-а эта… чёрная полоса на глазу? – осторожно спросил Даня как-то раз, едва касаясь пальцем своей собственной щеки.
р-подводка. Это… часть стиля.
д-стиль боли? – уточнил Даня с детской, не затуманенной ещё взрослыми условностями прямотой.
Руслан покраснел под слоем тонального крема и фальшивой бледности.
р-ну… типа. Но это не настоящая. Не всегда.
д-у меня боль настоящая. Она внутри. Но она теперь… тише. Когда ты тут.
Постепенно лёд растаял полностью. И как будто в ответ на возвращение солнца, Даня начал меняться на глазах. Это было не мгновенное чудо, а медленный, едва уловимый, но неуклонный процесс. Первой ушла та мертвенная, серая бледность. На его щеках, на скулах, усыпанных веснушками, начал проступать лёгкий, едва заметный румянец. Сначала это были всего лишь розовые прожилки на рассвете, но с каждым днём они становились ярче. Его кожа перестала выглядеть прозрачной и хрупкой, как папиросная бумага: она обрела лёгкий персиковый оттенок, и веснушки на ней заиграли, стали по-настоящему рыжими, а не тёмными точками на пепельном фоне.
Худоба, пугающая и болезненная, тоже начала отступать. Он по-прежнему оставался стройным, даже хрупким, но исчезли те костлявые выступы, которые резали глаз. Медсёстры, довольные, шептались в коридоре, что «мальчик, наконец-то, есть за милую душу».
Руслан иногда приносил ему из дома что-то вкусное, что разрешали врачи: фрукты, домашнее печенье, которое пекла мама. Даня ел с сосредоточенным, почти благоговейным видом, как будто заново учился различать вкусы.
Но главное вернулся свет в его глазах. Та самая пустота заполнилась. Теперь, когда он смотрел на Руслана, его ярко-голубые глаза сияли бездонным, чистым счастьем. Он уже не просто смотрел,он лучился. В них появилась прежняя живость, озорство, та самая золотая искорка вокруг зрачков, которая, казалось, навсегда угасла.
И вместе с жизнью вернулся его голос. Его знаменитый, ни на что не похожий поток сознания. Только теперь он лился не из тревоги или маниакального возбуждения, а из переполнявшей его радости.
Они сидели в маленьком больничном садике, в тени кривой берёзы. Руслан, в своих чёрных узких джинсах, рисовал в скетчбуке. Даня, в обычных шортах и футболке, лежал на траве, глядя в небо, и говорил. Говорил без остановки.
д-…и вот эта тучка, видишь, она похожа на лошадь, но не на обычную, а на ту, что была у Александра Македонского, Буцефала, он же был с одним рогом, нет, это единорог, но единороги же не настоящие, а вот носороги настоящие, и у них шерсть, представляешь, они же древние, почти мамонты, а мамонты вымерли из-за метеорита или из-за людей? Я читал, что, может, и не все, может, некоторые ушли под землю и стали шуметь в трубах, этот гул, который иногда слышно, это они, Рус, я уверен, и они рыжие, подземные мамонты, потому что без солнца шерсть выцветает, но они не виноваты, им просто холодно и одиноко…
Руслан слушал, и уголки его губ, обычно поджатые в выражении печали, неудержимо ползли вверх. Он не пытался остановить этот поток или направить его в логичное русло. Он просто слушал, иногда вставляя:
р-подземные мамонты… это крутая идея для тату.
д-да? – Даня перекатился на бок, упёршись подбородком в ладонь, и смотрел на Руслана горящими глазами. – Мне сделать? Но мне колоть будут, а я уколов боюсь. Хотя птица в голове колотит сильнее любого укола, тук-тук-тук, но сейчас она стучит не злобно, а как дятел, который нашёл самую вкусную шишку, ту, что полная семечек, а из семечек вырастут новые деревья, и мы построим на них дом, как в мультике, помнишь?
Руслан громко рассмеялся, редкий, настоящий смех, от которого он, как и в детстве, покрывался румянцем и инстинктивно прикрывал рот рукой. Его тщательно выстроенный образ эмо с его вечной грустью трещал по швам в присутствии Дани.
р-Дань, ты совсем ерунду несёшь.
д-зато весело! – парировал Даня, сияя. – А ты мне про свою группу расскажи, которую слушаешь. Они орут про боль? А у меня вчера было немного больно здесь, – он ткнул пальцем в грудь, – но не от болезни, а от того, что ты обещал прийти в три, а пришёл в четыре, и я думал, ты передумал, и птица чуть не начала ломать клюв о череп, но потом ты пришёл, и она успокоилась, и теперь просто чирикает. Она выучила новый мотив, хочешь, напою?
И он начинал напевать какую-то бессвязную, но удивительно мелодичную трель. Руслан смотрел на него, и сердце сжималось от тёплой, щемящей нежности. Он видел, как его друг, его рыжий, потерянный и вновь обретённый мальчик, расцветает. Он всё ещё говорил странные, бредовые на первый взгляд вещи. Он всё ещё мог ночью просыпаться от приступов тревоги или не спать до утра, переполненный энергией. Но теперь это была не неконтролируемая буря, сметающая всё на своём пути. Это был просто Даня. Его суть. Его неисправимый, яркий, неправильный способ восприятия мира. И Руслан больше не хотел это менять. Он хотел это охранять.
Иногда Даня рассказывал истории о больничной жизни за те годы, когда Руслана не было. Он делал это без упрёка, просто как факт.
д-…а ещё был мальчик Саша, который думал, что он кактус, и стоял в углу, боялся пошевелиться, чтобы не уколоть кого-нибудь. Я ему носил воду в стаканчике, говорил, что это дождь для кактусов. Он потом выписался. А медсестра Люда всегда пахнет ванилью и грустью. И потолок в моей палате знает наизусть все мои мысли, он в трещинках, это его морщины от мыслей.
Руслан слушал, и ему хотелось плакать. Но он не плакал. Он брал карандаш и рисовал. Рисовал мальчика-кактуса. Рисовал медсестру с ароматом ванили и тенями вокруг глаз. Рисовал потолок с морщинами-трещинами, из которых выглядывают странные существа. И Даня, заглядывая ему через плечо, радостно восклицал:
д-Вот! Именно так! Ты же всё видишь, Рус! Ты же понимаешь!
Он стал счастливее. Это было самое главное. Его счастье было хрупким, как первый ледок на луже, и беззащитным, как птенец, выпавший из гнезда. Но оно было настоящим. Оно светилось изнутри и согревало даже мрачноватого, застенчивого эмо, который сидел рядом с ним. Руслан, сам того не замечая, стал чаще улыбаться. Его движения утратили преувеличенную плавность, стали более естественными. Он даже иногда, по просьбе Дани, убирал чёлку с глаз заколкой, которую тот одолжил у медсестры — розовую, в виде бабочки. И под чёлкой оказывалось просто лицо пятнадцатилетнего парня — немного уставшее, доброе, с теми самыми щенячьими карими глазами, которые в моменты радости снова становились наивными и открытыми.
Их дружба, прерванная на полуслове, снова зазвучала. Уже другим, более взрослым и более травмированным голосом, но с той же самой, знакомой только им двоим, мелодией. Даня смотрел на Руслана счастливыми глазами, полными безоговорочного доверия и обожания. А Руслан, проводя рукой по своим иссиня-чёрным волосам, смотрел в ответ и понимал, что эта странная, больничная, рыжая и безумная часть его жизни — самая важная. И он больше не позволит ей забыться. Он вернулся. И наверное, навсегда?
_______
1241