Последний шифр

Билл Шифр очнулся на холодном полу своего тронного зала.

Первое, что он почувствовал, была боль. Не та привычная лёгкая пульсация в висках после разрушения пары миров, а настоящая, злая, пульсирующая боль, которая разливалась от глаза по всему лицу. Он поднял дрожащую руку и коснулся лба — пальцы наткнулись на что-то шершавое, горячее.

Ожог.

В форме круга.

Билл сел, и мир вокруг него качнулся. Золотые колонны расплывались, пол ходил волной. Он моргнул — один раз, второй — и только тогда память вернулась, ударив похлеще сковороды.

Застывшее мгновение. Он несёт её на руках, такая тёплая, такая тяжёлая (в хорошем смысле, он любил мягкость), он почти у цели, до портала два шага. И тут она спрашивает своим милым голосочком: «А тебя в детстве крестили?» Он отвечает, игриво, с намёком, наклоняясь к её уху. И в этот момент — звон.

Билл схватился за голову.

— Сковорода, — прошептал он. — Чугунная. Сковорода.

Он попытался встать, но ноги не слушались. Билл — бог, разрушитель реальностей, тот, кто заставлял трепетать сами измерения — сполз по колонне обратно на пол.

— Она ударила меня сковородой, — повторил он уже громче. В голосе зазвучало неверие. — Сковородой, Карл! Не магическим артефактом, не божественным молотом, не проклятием древних богов! Сковородой! Которую она вытащила из ниоткуда!

— Святой водой изнутри, — раздался знакомый голос.

Билл поднял голову. На обломке трона сидела его тень — та самая, без сердца, с одним глазом без зрачка. Она смотрела на него с выражением, которое можно было назвать сочувствием, если бы у тени были чувства.

— Не напоминай, — прорычал Билл.

— И сказала «аминь», — продолжила тень, не обращая внимания. — Как в церкви. Дорогая моя, тебя отлучили от всех религий тысячу лет назад, а она тебя крестила сковородой.

— ЗАТКНИСЬ! — Билл запустил в тень куском колонны. Тот прошёл сквозь неё и разбил стену.

— Как хочешь, — тень пожала плечами. — Только проверь, что с глазом.

Билл подполз к ближайшему уцелевшему зеркалу. В отражении на него смотрел не бог — какое-то чучело. Белые волосы спутаны, бабочка съехала на ухо, цилиндр валяется в трёх метрах. Под глазом — огромный синяк, переходящий в чёрный. Сам глаз — жёлтый, но мутный, с красными прожилками. А на лбу — идеальный круглый ожог.

— Она испортила мне лицо, — тихо сказал Билл, касаясь ожога. — Моё идеальное лицо.

— Ты бог. Залечишь за секунду.

— Дело не в секундах, — Билл медленно поднялся, цепляясь за стену. — Дело в унижении. Ты понимаешь? Я, Билл Шифр, был повержен... девяностокилограммовой блондинкой с зелёными глазами... кухонной утварью.

Он вдруг рассмеялся — сухо, надрывно, с икотой. А потом смех перешёл в рык.

— ОНА ПОСМЕЯЛАСЬ НАДО МНОЙ! — заорал он, разбивая зеркало кулаком. Осколки впились в кожу, но он не чувствовал. — ОНА УНИЗИЛА МЕНЯ ПЕРЕД ЭТИМ ПОЖИРАТЕЛЕМ! Баку видел! Он видел, как я упал в обморок от удара сковородой! И он смеялся!

Билл заметался по залу, сбивая всё на своём пути. Стену — к чёрту. Колонну — в щепки. Пол — трещинами. Он крушил собственное измерение с такой яростью, какой в нём не было даже после первого появления Баку.

— Она спросила про крещение! — вопил он, вырывая золотые панели со стен. — Про крещение! Это была ловушка! Она отвлекла меня своим голосом, этими своими губами, этой дурацкой ранкой на губе, и когда я расслабился — БАХ!

— Меткая, — заметила тень, уворачиваясь от летящего обломка. — Ты бы видел свою минуту. Я запомнила навсегда.

— ПОМОЛЧИ!

Билл упал на колени посреди руин. Тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в горле — больно, навязчиво, невыносимо.

— Я люблю её, — прошептал он. — Я хочу её ненавидеть, но не могу. Она ударила меня сковородой — и я люблю её ещё сильнее.

— Это называется мазохизм, — прокомментировала тень.

— Я знаю! — Билл стукнул кулаком об пол. — И это бесит ещё больше!

Он поднял голову и посмотрел в пустоту.

— Ты думаешь, что победила, Лена? — спросил он с усмешкой, в которой слышались слёзы (у него не было слёз, но если бы были, они бы текли). — Ничего подобного. Ты разбудила во мне зверя. Настоящего. Теперь я не остановлюсь, пока не сделаю тебя своей.

Он встал, отряхнул колени и щёлкнул пальцами. Руины начали восстанавливаться — медленнее обычного (он был слаб после удара), но неуклонно.

— Я больше не буду приближаться к тебе нежностями, — сказал Билл, поправляя бабочку. — Я буду давить. Буду ломать. Буду уничтожать всё, что ты любишь, пока ты сама не придёшь и не встанешь на колени.

Он повернулся к тени.

— Передай Баку — война только началась. И на этот раз я буду играть грязно.

— Ты всегда играешь грязно, — заметила тень.

— Я буду играть ещё грязнее, — поправил Билл. — Он даже не представляет, на что я способен, когда меня ударили сковородой.

Он коснулся ожога на лбу и улыбнулся — криво, безумно, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь.

— Спи спокойно, Лена. Скоро твоим снам придёт конец.