Смеешь ли ты любить?Заново.

Утро пятницы наступило дерзко и не сразу. Будильник прозвенел дважды, прежде чем я соизволила выползти из-под одеяла. Солнце за окном пыталось пробиться сквозь плотные тучи, но получалось у него плохо — ноябрь, что с него взять. Внутри было странное чувство: вчерашний день ещё не отпустил, висел где-то под рёбрами, напоминая о себе тяжестью.

Прошлый день ещё был в моей голове. Драка, Гаврилина на полу, кровь, её уход из вуза. Я думала, что мне всё равно — но нет. Не всё равно. Как бы я ни убеждала себя в обратном, её фигура, растворяющаяся в дверях деканата, врезалась в память.

Я оделась быстро — джинсы, свитер, кеды. Волосы собрала в хвост, макияж минимальный, чтобы не думать об этом. Спустилась вниз, выпила кофе (сама, горький, без сахара), перекинулась парой фраз с сонным Германом. Артур ещё спал — после вчерашнего он засиделся допоздна.

— Подбросить? — спросил Герман, уже в пальто.

— Давай, — кивнула я.

По дороге молчали. Каждый думал о своём. Я смотрела в окно на проплывающие улицы, на людей, спешащих по делам. Обычная жизнь. В которой больше не будет Гаврилиной.

Сегодня я снова работаю со второй смены. Максим предупредил — придёт к трём, я сменю кого-то из девочек. А завтра суббота, выходной и клуб. И Саша. Я поймала себя на мысли, что эта перспектива греет больше, чем следовало бы.

Я приехала в универ, зашла в знакомые двери, поднялась на этаж. Аудитория была полупуста — пятница, многие прогуливают или ещё не доехали. Я села на привычное место — задний ряд, у окна.

Глаза ищут.

Привычка. Я одёрнула себя, заставила смотреть в окно, на серое небо. Но краем глаза всё равно скользнула по первому ряду — туда, где всегда сидела она.

Пусто.

Ни сумки, ни тетради, ни её.

Я выдохнула. Смесь облегчения и тоски.

— Привет, — Аня плюхнулась рядом, скинула рюкзак. — Ты чего такая кислая?

— Утро просто, — ответила я.

— Гаврилина? — тихо спросила она.

Я кивнула.

— Пройдёт, — сказала Аня, сжимая мою руку. — Всё проходит.

Я не ответила. Просто смотрела в окно и думала о том, что жизнь меняется — и не всегда так, как ты хочешь.

Но завтра — клуб. Саша. Новые впечатления.

Может, это и есть то, что нужно. Чтобы перестать оглядываться назад.

Аня вышла куда-то — сказала, что купит кофе и вернётся. Я осталась сидеть на месте, крутила в пальцах ручку, смотрела на полупустую аудиторию. Потом не выдержала — толкнула локтем парня, который сидел через одно место от меня. С того же потока, кажется, с юрфака. Невысокий, с веснушками и вечно сонными глазами.

— Эй, — позвала я, когда он поднял голову. — Ты не знаешь... ну, Гаврилина вообще здесь сегодня?

Парень — кажется, его звали Никита — удивлённо моргнул, потом усмехнулся.

— Ты чего, с Луны свалилась? Гаврилину вчера перевели. Забрали документы, родителей вызывали, всё. Соня говорила, что она вообще из Москвы уезжает, в Питер.

— В Питер? — переспросила я.-Должен просто быть другой вуз же?

— Ну да. Ну разницы нет. Там какой-то вуз получше, говорят. Или родственники. Я не вникал, — он пожал плечами и снова уткнулся в телефон.

Я откинулась на спинку стула. В Питер. Не просто в другой вуз — в другой город. За сотни километров от меня.

Я должна была радоваться. Но внутри поднималось что-то другое — не облегчение. Не злость. Какая-то тягучая пустота.

— Валь, ты чего? — Аня вернулась, поставила передо мной чашку кофе. — Белая как стена.

— В Питер, — сказала я. — Гаврилина уезжает в Питер.

Аня села рядом, помолчала.

— Тебе-то что? — спросила она осторожно.

— Ничего, — ответила я. — Просто...

Я не закончила. Не знала, чем закончить.

Лекция началась. Я смотрела в окно и думала: как быстро всё меняется. Ещё неделю назад она была здесь, сидела в первом ряду, крутила ручку, злилась на меня. А теперь — Питер. Дорога, новый город, новый вуз.

И я больше никогда её не увижу.

Или увижу. Но вряд ли.

Я вздохнула, взяла чашку, отпила горький кофе.

Сегодня пятница. Завтра — клуб и Саша.

Новая жизнь. Которую я сама выбрала.

Почему же тогда так паршиво?

Но.

Я не могла держать себя. Рука поднялась сама, даже не спросив разрешения у мозга.

— Можно выйти? — голос прозвучал глухо, почти чуждо.

Преподавательница кивнула, не отрываясь от своих бумаг, и я выскочила из аудитории, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

В коридоре было пусто и тихо — почти все студенты сидели по аудиториям. Я прошла куда-то вглубь, подальше от дверей, от голосов, от света. Ноги подкосились, и я скатилась по стене, прижимаясь спиной к холодной штукатурке. Прямо на пол. Джинсы промокнут, но мне было всё равно.

Внутри всё дрожало. Не от холода — от того, что я не понимала, что происходит.

В Питер. Гаврилина уезжает в Питер.

Я закрыла лицо руками, сжала виски, заставила себя дышать ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Это не моё дело. Пусть едет. Пусть уезжает. Мне-то что?

— Карнаухова?

Я подняла голову.

В двух шагах от меня стояла Гаврилина. Не нарядная, не как с обложки — в простых чёрных штанах, в свитере, с пластырем на переносице, с уставшим лицом. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах не было привычного холода. Только недоумение.

— Ты чего на полу сидишь? — спросила она, приподнимая бровь.

— Дышать тяжело, — ответила я, не вставая.

Юля помолчала секунду, потом вздохнула и сползла по стене рядом со мной. Не близко — но и не далеко. Села на пол, вытянула ноги, уставилась в потолок.

— Слухи слышала? — спросила она. — Что я уезжаю в Питер?

— Слышала, — кивнула я. — Это правда?

— Нет, — она усмехнулась, но без обычной горечи. — Неправда. Родители хотели, но я отказалась. Не хочу начинать всё заново.

— А как же перевод?

— Забрала документы сегодня утром, — она пожала плечами. — Никуда я не перевожусь.

Я повернулась к ней. Пластырь на носу, под глазами синяки, но глаза живые, блестящие.

— А ребро? — спросила я. — Соня говорила, у тебя ребро сломано.

— Не сломано, — Юля покачала головой. — Трещина. Врач сказал, заживёт само. А нос разбили, но это ерунда. Родители любят утрировать. Особенно мама, — она вздохнула. — Вечно из мухи слона делает.

— Ясно, — я отвернулась, посмотрела в стену напротив.

— Ты из-за этого выбежала? — спросила Юля тихо. — Из-за слухов?

Я промолчала.

— Карнаухова, — она толкнула меня плечом. — Ты что, волновалась?

— Не волновалась, — ответила я, чувствуя, как щёки заливает краска. — Просто... не люблю, когда врут.

— Ага, — Юля усмехнулась. — Как же.

Мы посидели ещё немного в тишине. В коридоре было тихо, только где-то далеко звенели голоса. Странное чувство — сидеть рядом с ней, как раньше. Но не как раньше. Другие.

— Валь, — сказала она, не глядя на меня. — Ты прости меня. За всё.

Я не ответила.

— Не сейчас, — наконец сказала я, поднимаясь. — Не здесь.

Она кивнула, тоже встала.

— Ладно, — сказала она. — Я пойду. Меня Соня ждёт.

— Иди, — ответила я.

Она ушла — тихо, быстро, не оглядываясь. Я осталась стоять в коридоре, сжимая в кармане телефон.

Никуда она не уезжает. Остаётся здесь.

И я не знала — радоваться мне этому или нет.

Я выдохнула, проводив её взглядом. Она не обернулась, но знала — я смотрю. В её походке была какая-то новая, непривычная мягкость, будто она устала играть роль. Или просто перестала притворяться.

Юля свернула за угол, и я осталась одна в пустом коридоре. Спиной — холодная стена, под ногами — мокрые следы от чьих-то ботинок.

Остаётся.

Не уезжает.

Я не знала, что чувствовать. Радость? Злость? Облегчение?

Внутри всё перемешалось — вчерашняя драка, её разбитое лицо, её "прости", которое я не приняла, её фигура, растворяющаяся в конце коридора.

Телефон пиликнул. Аня: «Ты где?».

Я набрала: «Иду».

Поправила свитер, подняла с пола воображаемые осколки спокойствия и пошла обратно в аудиторию.

Сегодня пятница. Завтра — суббота. Клуб. Саша.

Новая жизнь.

Но почему тогда внутри так тяжело?

Учеба подошла к концу, но работа только начиналась. Я вышла из универа с чувством, что день разделился на две половины: одна — серая, полная мыслей о Гаврилиной, другая — впереди, за стеклянной дверью кофейни, где пахнет зернами и уютом.

Аня обняла меня на прощание, пожелала удачи на смене. Герман предложил подбросить, но я отказалась — хотелось пройтись пешком, проветрить голову.

Ноги сами несли к "Арабике". Я шла, смотрела под ноги, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо. Думала о разговоре с Юлей. Она не уезжает. Остаётся. И я не знала, радоваться мне или нет.

В кофейне было тихо — послеобеденный затишье. Максим уже ждал меня за стойкой, наливал себе эспрессо.

— Вовремя, — сказал он, кивая. — Передаю пост.

— Как обстановка? — спросила я, надевая фартук.

— Спокойно. Пару человек было, сейчас никого.

Я приняла смену, проверила кофемашину, уровень зёрен. Максим ушёл, оставив меня одну.

Работа пошла. Посетители заходили редко — кто-то брал кофе с собой, кто-то садился у окна с ноутбуком. Я делала заказы, улыбалась, желала хорошего дня. Внутри всё ещё гудело от сегодняшнего, но привычный ритм успокаивал.

В пять часов забежала Аня — принесла мне пирожное и сказала, что завтра все собираются у клуба в девять. Саша подтвердила, что придёт.

— Ты готова? — спросила Аня, глядя на меня с лукавством.

— Не знаю, — честно ответила я.

— Будешь готова, — уверенно сказала она, чмокнула меня в щеку и убежала.

До закрытия оставалось несколько часов. Я протёрла стойку, проверила запас молока, переставила стулья. Потом села в своё кресло у бара, вытянув ноги, и смотрела в окно.

Фонари зажигались один за другим, заливая улицу жёлтым светом. Завтра — суббота. Выходной. Клуб.

И я почему-то волновалась больше, чем стоило.

Смена началась, а людей и правда было мало. Тишина, только кофемашина гудела да музыка играла на фоне. Я сидела на своём любимом стуле у бара, вытянув ноги, и листала инстаграм.

Лента: чьи-то завтраки, чьи-то закаты, чьи-то счастливые лица. Я пролистывала механически, не вникая, пока палец не замер.

Рекомендации.

И там — её профиль.

Гаврилина. Аватарка — новая, где она без очков и с лёгкой полуулыбкой. Волосы распущены, свет падает на лицо, делает его мягче, почти уязвимым. Я укусила губу, сама не заметив как.

Не надо. Не смотри. Закрой.

Но палец не слушался. Я открыла профиль.

Несколько фото — старые и новые. Вот она с Соней в кафе. Вот с Асланом. Вот одна, на фоне заката, с надписью "моменты, которые не повторятся".

Лайков много. Комментариев — ещё больше. Кто-то желает удачи, кто-то спрашивает, правда ли она уезжает. Она не отвечает.

Я смотрела на её лицо. На пластырь на носу, который она не стала прятать. На глаза — уставшие, но живые.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Валя, — позвал кто-то.

Я вздрогнула, выронила телефон. Посетитель. Мужчина с зонтом.

— Добрый вечер, — сказала я, вставая. — Что вам?

— Американо с собой, — ответил он.

Я сделала заказ, улыбнулась, пожелала хорошего вечера. Он ушёл, и я снова осталась одна.

Телефон лежал на стойке экраном вниз. Я не стала его поднимать. Не сейчас.

Не надо. Не смотри.

Но губы всё ещё помнили — я укусила её, думая о Гаврилиной.

Остаётся.

Не уезжает.

И это почему-то было важнее, чем я хотела признать.

———————————————-

На часах было уже около девяти, и я потихоньку закрывалась.

Проверила сигнализацию, выключила свет, протёрла стойку в последний раз. В кофейне было тихо — музыка давно стихла, только холодильник гудел за моей спиной. Усталость давно перестала быть физической — она стала какой-то глубокой, внутренней, похожей на ту, что остаётся после долгого разговора, который ничего не решил.

Я сняла фартук, повесила его на крючок, переоделась в пальто. Волосы распустила из пучка — они упали на плечи влажными прядями. Поправила воротник, взяла сумку, проверила телефон.

Ни одного сообщения.

И думала над тем, что хочу прогуляться домой пешком. Не вызывать такси, не ехать в метро — просто идти, дышать холодным воздухом, смотреть на огни, на лужи, на редких прохожих. Быть одной. Без чужих голосов, без музыки, без вопросов.

Я вышла на улицу. Ночь была свежей, почти морозной, но без дождя. Фонари горели ярко, освещая мокрый асфальт, в лужах отражались витрины и редкие машины.

Я шла не спеша, засунув руки в карманы пальто. Мысли текли медленно, как вчерашнее молоко в кофе. О Юле. О Саше. О субботе. О том, почему я снова позволила себе думать о ней.

Она не уезжает. Остаётся.

Я должна была радоваться? Злиться? Мне было всё равно. Почти.

Я свернула в знакомый двор, прошла мимо качелей, на которых мы с Аней когда-то качались. Прошла мимо дома, где жила Катя. В окнах горел свет — может, она была дома. Может, не одна.

Я не остановилась. Не посмотрела.

Просто шла дальше.

До дома оставалось минут десять. Я достала телефон, включила музыку — что-то тихое, почти грустное. В наушниках заиграл джаз, и я снова вспомнила кофейню, запах зерен, её улыбку.

Сашу.

Завтра — клуб. Я волновалась. Глупо, но волновалась.

Что надеть? Что сказать? Как себя вести? Я не была в клубах сто лет. Да и никогда особо не любила.

Но с ней — хотелось.

Я подошла к дому, нажала кнопку домофона. Герман открыл, не спрашивая.

В прихожей было тепло. Я разулась, повесила пальто, прошла на кухню.

— Ты поздно, — заметил Артур, жуя печенье.

— Долго закрывала, — ответила я, наливая себе чай.

— Завтра клуб, — сказал Герман, отрываясь от ноутбука. — Ты готова?

— Готова, — соврала я.

Они переглянулись, но спорить не стали.

Я выпила чай, пожелала спокойной ночи и ушла к себе.

В комнате было тихо. За окном горел свет в доме напротив — знакомое окно, знакомая тень. Я задернула шторы, не став смотреть.

Легла в кровать, свернулась калачиком.

Завтра — суббота. Клуб. Саша.

Я почти не боялась.

Почти.