Глава 13|| «Размянулись»
***
Я тяжело вздохнула и сжала край платья.
Ветер с балкона трепал волосы, бросал их в лицо, холодил плечи. Я вдохнула поток воздуха — резко, глубоко, будто пыталась выдохнуть всё, что накопилось. Не получилось. Тогда я развернулась и ушла в глубь вечеринки.
Гостиная гудела. Кто-то танцевал, кто-то уже клевал носом в углу, кто-то громко спорил о чём-то у бара. Аня мелькнула в толпе, пыталась поймать мой взгляд, но я отвернулась.
Я не хотела ни с кем говорить.
Может, к ней подойти? Или что? Забыть?
Глупо. Такое не забывают.
Почему я вообще позволила ей? Опять. Опять повелась, как тогда, в селе. Опять дала ей шанс подойти близко. Опять стояла и смотрела, как она тянется ко мне, затаив дыхание.
Потому что скучала. Потому что внутри что-то жило всё это время, как бы я ни убеждала себя в обратном. Потому что я дура.
— Валь, — Герман появился передо мной, загораживая проход.
— Отойди.
— Нет, — он не двинулся с места. — Ты белая как мел. Что она тебе сказала?
— Ничего, — я попыталась обойти его, но он перехватил меня за локоть.
— Валя.
— Отпусти.
— Только когда ты посмотришь мне в глаза.
Я подняла голову. В глазах Германа было беспокойство — такое искреннее, что у меня защипало в носу.
— Она сказала забыть, — выдохнула я. — Что ничего не было.
— А было? — спросил он тихо.
Я промолчала.
Герман отпустил мою руку.
— Она врёт, — сказал он. — Себе в первую очередь.
— Мне всё равно.
— Врёшь.
— Знаю, — я выдохнула. — Но я устала. Устала от неё, от этих качелей, от того, что я не могу просто... выкинуть её из головы.
Герман обнял меня — осторожно, как в прошлый раз. Я уткнулась лбом в его плечо и закрыла глаза.
— Я слабачка, — прошептала я.
— Нет, — ответил он. — Ты просто человек. Имеешь право.
Мы постояли так минуту.
— Всё, — сказала я. — Я в порядке.
— Не в порядке, — поправил он. — Но будешь. Со временем.
Я выдохнула Герману в плечо. Ткань его рубашки впитала влагу с моих щёк — я даже не заметила, когда начала плакать. Слёзы текли сами, без спроса, без разрешения.Просто катились по щекам, оставляя солёные дорожки, и я не вытирала их. Потому что устала притворяться.
— Я не знаю, Гер, — голос дрогнул, и я замолчала на секунду, собираясь с силами. — Она странная. Такая... непонятная. То тянется, то отталкивает. То говорит, что я была единственной, то просит забыть.
Герман молчал. Просто держал меня, не торопил, не задавал лишних вопросов. Его рука лежала на моей спине, тёплая, тяжёлая — якорь, который не давал мне улететь в истерику.
— Но самое странное даже не она, — я отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. — А то, что я позволяю ей это делать. Из раза в раз.
— Валь...
— Я позволяю, — повторила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — На себя злюсь. На то, что не могу просто послать её куда подальше. Что внутри всё ещё что-то отзывается, когда она смотрит на меня так.
— Как? — тихо спросил Герман.
— Будто я — её единственный шанс, — я горько усмехнулась. — А потом она берёт свои слова обратно и делает вид, что ничего не было.
— Может, она боится?
— Мне плевать, чего она боится, — я покачала головой. — Я устала быть её экспериментом. Её «может быть». Её запасным вариантом.
Герман взял меня за руку, сжал пальцы.
— Тогда хватит, — сказал он просто. — Хватит быть. Скажи ей всё, что думаешь. Или сделай вид, что её не существует. Но не мучай себя. Ты заслуживаешь большего, чем бегать за той, кто не может определиться.
Я посмотрела на него. В его глазах была такая уверенность в моих силах, какой у меня самой не было.
— Ты слишком хороший для этого мира, — сказала я.
— Просто прагматичный, — он усмехнулся. — Тебе не семнадцать, Валь. И ей тоже. Пора взрослеть.
Я кивнула. Выпрямилась. Поправила волосы.
— Иди, найди её. И скажи всё, что накопилось, — сказал Герман. — Я буду рядом. Если что — просто кричи.
— Спасибо, — я сжала его руку и отпустила.
Я вдохнула. Выдохнула. Пошла через толпу, раздвигая танцующих, обходя гостей, которые смотрели на меня кто с любопытством, кто с сочувствием.
Гаврилина стояла у окна в дальней части гостиной, одна. Соня куда-то ушла, Аслан болтал с кем-то у бара. Она смотрела в окно, на ноябрьскую темень, и в её руке снова был бокал.
— Юля, — позвала я.
Она обернулась. В её глазах — усталость. И обречённость. Будто она знала, что я приду.
— Что тебе?
— Поговорить надо.
— Не о чем.
— Есть о чём, — я подошла ближе, встала напротив, не давая сбежать. — Ты не имеешь права просить меня забыть, Гаврилина. И не имеешь права делать вид, что ничего не было.
Она молчала. Смотрела в сторону.
— Посмотри на меня, — потребовала я.
Она подняла глаза. В них блестели слёзы — или мне показалось.
— Что ты хочешь услышать? — спросила она тихо.
— Правду.
— А ты готова её услышать?
Я замерла.
— Будь осторожнее с желаниями, Карнаухова, — сказала Юля, поставила бокал на подоконник и вышла в коридор, не оглядываясь.
Я стояла, сжимая кулаки.
Правда. Я хотела правду.
Но боялась её. Потому что правда могла оказаться такой же горькой, как и всё, что было раньше.
---
К концу вечера меня уже разнесло.
Я не пила алкоголь — только воду и сок — но внутри всё гудело, как после шторма. Нервы сдали, эмоции зашкаливали, и я чувствовала себя выжатой. Платье, которое так нравилось утром, теперь висело на мне мешком. Туфли жали. Волосы спутались.
Я стояла у окна, наблюдая, как гости постепенно расходятся. Артур кого-то обнимал на прощание, Аня махала рукой у двери, Герман разливал остатки напитков по стаканам, чтобы не пропадало. Катя ушла ещё час назад — молча, даже не попрощавшись. Гаврилина тоже исчезла. Соня и Аслан задержались, но ненадолго — сказали, что устали, и уехали на такси.
За ней я не побежала. Зачем?
Плевать. Она просто не даёт себя догнать. Такая игра: я бегу, она отступает. Я приближаюсь — она закрывается. Я отпускаю — она делает шаг ко мне. И каждый раз я ведусь.
— Валь, ты чего? — Аня подошла, обняла за плечи.
— Устала, — ответила я. — Пойду, лягу.
Она не спорила.
Я поднялась к себе, разделась, села на кровать. За окном всё так же светились огни — чужие окна, чужая жизнь. Там, напротив, кто-то смотрел телевизор. Я видела мелькание экрана и чью-то тень.
Я просто с каждым разом переплываю океан и тону в луже. Или в её зелёных глазах.
Я легла, укуталась в одеяло и закрыла глаза.
Перед внутренним взором снова возникла Гаврилина — стоящая у окна, с бокалом, который она так и не допила. Такая же уставшая, как я. Такая же потерянная. Но почему я должна жалеть того, кто сам не хочет быть спасённым?
Я что, опять готова ждать у калитки? Нет. Мне не семнадцать. Я не та наивная девочка, которая верила каждому «до следующего лета».
Я повернулась на другой бок, уткнулась носом в подушку и заставила себя дышать ровно.
Засыпая, я подумала: если она хочет меня — пусть приходит сама. Я больше не побегу.
Океаны дорого стоят. А я уже не могу позволить себе тонуть.
Сон не заставил себя ждать, и я провалилась в него быстро, как в тёмную холодную воду. Даже не помнила, когда закрыла глаза. Ни мыслей, ни снов — только чёрная тишина, которая забрала меня целиком.
Просто проснулась утром от гадкого вкуса во рту и слегка болящей головой.
Я не пила алкоголя, но от всего пережитого вчера организм решил, что выходной ему не помешает. Слабость разлилась по телу, веки слипались, голова гудела, как старый радиоприёмник. Я потянулась, села на кровати, поморщилась — платье так и висело на стуле, вчера я не удосужилась повесить его в шкаф.
На тумбочке стоял стакан с соком, который я предусмотрительно оставила перед сном. Яблочный, холодный, с лёгкой кислинкой. Я сделала глоток, потом ещё и ещё. Помогло немного — голова перестала гудеть, но вкус во рту остался противным.
Я накинула халат, сунула ноги в мягкие тапки и, стараясь не шуметь, спустилась вниз.
На лестнице запахло кофе. Горел свет на кухне — значит, кто-то уже встал.
На кухне, за столом, сидел Герман. Один. В растянутой футболке, с кружкой в руках и каким-то отсутствующим взглядом. Он смотрел в окно, за которым начиналось серое утро.
— Не спится? — спросила я, проходя к стойке, чтобы налить себе кофе.
Он повернулся ко мне, осмотрел — не осуждающе, а как-то устало.
— А тебе?
— Спится, — я взяла кружку, сделала глоток. — Но голова дурацкая.
— Это с непривычки, — он усмехнулся. — Драмы на пустом месте.
Я посмотрела на него. На его растрёпанные волосы, на следы от подушки на щеке.
— Артур спит?
— Как убитый. Мы с ним до четырёх утра убирали. Зато квартира чистая.
— Прости, — я села напротив. — Я ушла рано.
— Валь, ты спасала себя. Это важнее, — он отставил кружку. — Как ты?
— Жива.
— Выспалась?
— Более-менее.
— А Гаврилина?
Я вздохнула.
— Не знаю я, как она. И знать не хочу.
Герман промолчал. Я пила кофе, смотрела на утреннюю Москву за окном, и внутри было пусто. Не больно, не горько. Пусто. Как вчера. Как всегда после неё.
— Сегодня воскресенье, — сказал Герман. — Делать ничего не будем. Закажем пиццу, будем смотреть дурацкие фильмы.
— Я за, — кивнула я.
Мы помолчали. Потом я допила кофе, поставила кружку в мойку и сказала:
— Я в душ. Разбуди Артура, пусть не спит весь день.
— Сам проснётся, когда пиццу почувствует, — усмехнулся Герман.
Я улыбнулась — слабо, но всё же — и пошла наверх.
Останавливаться на лестнице, смотреть в окно напротив, искать в нём чей-то свет — не стала. Хватит. Сегодня я отдыхаю.
И от Гаврилиной в том числе.
————
После душа я вышла с полотенцем на голове — влажные волосы тяжестью тянули вниз, капли стекали на халат. В коридоре было прохладно, и я поежилась, но звук голосов с первого этажа притягивал, как магнит. Я спустилась, ведомая глухим, взволнованным тоном Германа.
Голос доносился из кухни. Он говорил с Аней — вернее, пытался с ней разобраться. Я остановилась в дверях, прислонившись к косяку, наблюдая.
— Аня, как ты могла уснуть? — Герман расхаживал по кухне с телефоном у уха, то поднося его поближе, то отодвигая, словно это могло помочь сигналу. На заботливом лице — тревога, пополам с недосыпом. — Нет, я понял, но... Послушай, пробки — не повод ехать через весь город за завтраком, мы могли бы и сами...
Видимо, Аня что-то отвечала, потому что Герман закатил глаза, провёл пятерней по волосам и тяжело вздохнул.
— Хорошо. Хорошо, я понял. Но ты где конкретно? Ой, не ругайся, я...
Я зашла на кухню. На столе — недопитая чашка чая, забытый телефон Артура (который всё ещё спал, судя по тишине на втором этаже), пара тарелок с остатками снеков со вчерашнего. Атмосфера пахла утренней паникой.
— Герман, — позвала я тихо.
Он поднял на меня взгляд — растерянный, уставший, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел как сова: большие глаза, взъерошенные волосы и абсолютная неприспособленность к раннему утру.
— Валь, Аня... она проспала свою остановку. Поехала за завтраком для всех, решила на метро тк пробки,с непривычки уснула в метро — вчера поздно легли. А теперь не поймёт, где находится. — Он тихо выдохнул в трубку: — Ань, подожди секунду. — Прикрыл динамик рукой и уставился на меня: — Адрес она знает, но такси не грузится, сеть ловит плохо, карты не открываются.
Я видела, как он мечется взглядом между телефоном, входной дверью и Артуровой спальней — наверное, уже прикидывал, как бы разбудить друга, найти ключи, бросить всё и ехать. Доставка с продуктами должна была подъехать с минуты на минуту, а он ещё вчера обещал встретить курьера и принять заказ. Артур спал мёртвым сном после вчерашней уборки.
— ...и когда всё это, — Герман снова поднял трубку, пытаясь объяснить Ане, что сейчас не лучший момент для экскурсий по московскому метрополитену, — я бы сам приехал, но у нас курьер, а Артур...
— Герман, не волнуйся, — прервала я, делая шаг вперёд. Он замер, прижав трубку к плечу.
Я почти усмехнулась, глядя на его озабоченное лицо — сколько в нём было этой искренней, невыспанной заботы.
— Давай я съезжу за Аней. Ты на себя посмотри — как сова. Не выспался, волнуешься, мечешься.
— Валь, ты не знаешь город ...
— Ничего страшного, — я говорила спокойно, без напора, просто констатируя факт. — Но ты застрял здесь с курьером и Артуром. А я свободна. Скажи Ане, чтобы скинула геолокацию, как только сможет, или хотя бы назвала ближайшую станцию. Я быстро.
Герман смотрел на меня секунду, другую — видимо, переваривал моё предложение. Потом плечи его чуть опустились, и он кивнул.
— Ладно. — В трубку: — Ань, слушай... Валя за тобой приедет. Да, ты всё правильно поняла. Сбрось ей ориентир, как только связь появится.
Он протянул мне телефон, чтобы я переписала себе номер Ани (хотя он у меня уже был), и добавил уже мне — совсем тихо:
— Спасибо. Правда. Я немного... — он провёл рукой по лицу, — да, вымотался.
Я кивнула, забрала телефон, набрала Ане короткое сообщение: «Ань, скидывай метку, как сможешь. Выезжаю. Не паникуй».
— Ключи на тумбочке, — бросил Герман, возвращаясь к курьерским делам. — Я сейчас,, приму заказ, разбужу Артура, чтобы он не проспал своё воскресенье. — В его голосе уже не было былой тревоги — только будничная забота.
Я переоделась — джинсы, кеды, ветровка на флисе. Надела сумку через плечо, сунула туда телефон, зарядку, воду. На прощание глянула на себя в зеркало: влажные волосы, бледная кожа, но глаза уже бодрые. Приключение с утра пораньше — это лучше, чем лежать и думать о вчерашнем.
Я оделась быстро — джинсы, мягкое худи, кеды. Волосы были мокрыми, но уже ничего. Я стянула их в низкий хвост, чтобы не мешались, накинула ветровку и выскочила за дверь. Уже спускаясь на лифте, проверила телефон — Аня так и не скинула геолокацию, но Герман успел переслать мне примерный адрес станции, рядом с которой она должна была быть.
На часах перевалило за двенадцать дня. Воскресная Москва просыпалась медленно, лениво, но пробки уже стояли знатные.
— Девушка, вы надолго? — спросил таксист, когда я назвала адрес и забралась на заднее сиденье.
— Настолько, насколько придётся, — ответила я, пристёгиваясь.
Он хмыкнул, вырулил со двора, и мы поехали.
Сначала пути я ещё следила за маршрутом, переписывалась с Германом (он скинул стикер с перепуганным котиком — мол, Аня уже не отвечает). Потом дорога начала течь серой лентой привычных улиц, домов, светофоров. Я смотрела в окно, слушала тихую музыку с телефона (что-то из плейлиста Артура) и поймала себя на мысли, что просто устала.
Не спала, не думала, не тревожилась — просто была. Внутренний шум вчерашнего вечера постепенно стихал, оставляя пустоту.
Из-за пробок мы ехали почти сорок минут. Я даже не заметила, как телефон перестал ловить сеть — подумала, просто тоннель или плохая зона. Списала на усталость и на то, что в Москве с этим бывает.
Когда мы наконец подъехали к нужной станции, я расплатилась, вылезла из машины — и только тогда поняла, что связь пропала окончательно.
Значок сети на телефоне горел пустой треугольной иконкой. Я обновила страницу — ноль. Выключила-включила режим полёта — ничего.
— Чёрт, — тихо сказала я в пустоту.
Я стояла у выхода из метро, оглядывалась по сторонам, ждала, что вот-вот увижу знакомую русую макушку Ани — но вокруг были только случайные прохожие, воскресные москвичи, торопящиеся по своим делам. Я обошла станцию, заглянула в маленький скверик рядом, потом в круглосуточную кофейню на углу, понадеявшись, что Аня пошла греться. Её не было нигде.
Я снова уставилась в экран. Сообщения не загружались, геолокация не приходила. Я поняла, что попала в ту же ловушку, что и подруга — без связи, без возможности позвонить или хотя бы понять, где теперь искать.
В груди закололо что-то похожее на панику, но я заставила себя дышать ровно.
Сделала несколько шагов по платформе, надеясь поймать редкий сигнал. Бесполезно. В отражении витрины увидела себя: мокрые волосы, растрёпанная, с расширенными глазами. И крепче сжала телефон в руке.
Я не знала, что Аня уже уехала. Не знала, что у неё наконец заработал телефон и она вызвала такси, и теперь они с водителем плутают где-то по городу, пытаясь объехать пробки. Не знала, что она отправила мне три сообщения и дважды пыталась дозвониться — просто сигнал не проходил.
Я стояла одна, без сети, без связи, без подруги — посреди чужого района, куда приехала её спасать.
И почему-то это показалось мне очень симптоматичным. Бежать за кем-то, чтобы в итоге заблудиться самой.
— Ну и день, — пробормотала я, поднимая воротник ветровки от ветра.
Я решила не паниковать и хотя бы найти место, где можно переждать, выпить кофе и дождаться, пока связь вернётся. Зашла в ту самую кофейню, куда заглядывала минуту назад, села у окна, заказала американо.
На стене горел wi-fi, но чтобы войти, нужен был пароль — который я, разумеется, не знала, а интернета, чтобы его найти, не было.
Глупая история. Дурная бесконечность. Это напоминало всё, что происходило между мной и Гаврилиной: бег по кругу, потеря сигнала, и в итоге — тупик.
Я сжала ладонями горячую кружку и уставилась в окно на серое небо.
Интересно, когда это закончится. И закончится ли вообще.
Я вздохнула, глядя на телефон. Тридцать процентов. Глаза защипало от напряжения, которое никак не проходило. Я посмотрела на окно — стекло запотело от тепла кофейни. Протёрла его тыльной стороной ладони, и за ним открылось серое, тяжёлое небо.
На улице уже собирались тучи. Тяжёлые, свинцовые, они ползли медленно, но неумолимо, скрывая и без того бледное солнце. Ветер поднимал листву, кружил её, гнал по асфальту в причудливых вальсах. Я поёжилась — на мне была только тонкая ветровка, а осень уже напоминала о себе.
Время перевалило за час дня. За счёт поездки, пробок, моих бестолковых поисков — вся середина дня ушла впустую.
Тридцать процентов. На такой погоде вытаскивать телефон из кармана — значит, хоронить последнюю надежду на связь. Холод высасывает заряд быстрее, чем я успеваю подумать. А без телефона я здесь — никто. Не вызову такси, не напишу, не узнаю, где Аня. Даже музыку не включу, чтобы заглушить тревогу.
Кофе почти допит, а внутри всё равно холодно.
Страшно, что пойдёт дождь. Я посмотрела на тучи — они наливались тяжестью, темнели с каждым часом. Ещё немного — и они прорвутся. Ливень. Ноябрьский, промозглый, с ветром.
И мне кажется, он пойдёт. Обязательно пойдёт. Потому что этот день с самого начала покатился куда-то не туда. Словно кто-то наверху решил надо мной посмеяться. Или преподать урок: за другими бегать — себя не найти.
Я зажмурилась, откинулась на спинку стула и приложила пальцы к вискам.
— Что за день, — прошептала я.
Официантка у стойки косилась в мою сторону — наверное, решала, не пора ли выпроводить странную девушку с мокрыми волосами и телефоном на последнем дыхании. Я сделала вид, что не замечаю.
Дождь неизбежен. Мокнуть в ноябре — сомнительное удовольствие. Но если пойдёт... я спрячусь под козырёк. Буду ждать, пока не вернётся связь, пока кто-то не догадается меня найти.
Или пока не придумаю, как выбраться самой.
Мысль о том, что в этой ситуации я снова завишу от кого-то другого, была невыносима. Я хотела верить, что ещё не разучилась справляться сама. Раньше это умела.
Я допила кофе, расплатилась наличкой (благо, в кармане завалялась мелочь) и вышла на улицу.
Ветер тут же ударил в лицо, взлохматил и без того нечёсаные волосы. Я подняла воротник, сунула руки в карманы, сжала телефон в ладони. Двадцать восемь процентов.
Тучи нависли совсем низко. Казалось, до них можно дотянуться рукой.
— Давай, — сказала я небу. — Начинай. Мне уже всё равно.
И, словно в ответ, первая капля упала мне на щеку.
И да.
— Вот блять, — сказала я в небо, накрываясь воротником.
Первая капля упала на лоб, вторая — на щеку, третья — прямо в глаз. Я зажмурилась, выругалась ещё раз, уже мысленно, и поплелась под узкий козырёк у входа в метро. Толку от него было чуть — ветер дул в лицо, загоняя дождь под укрытие, но хотя бы не прямо на голову.
Я стояла, вжав голову в плечи, и чувствовала, как влага пропитывает кеды, как волосы намокают окончательно, превращаясь в сосульки. Телефон в кармане — двадцать шесть процентов. Я даже не решалась достать его, чтобы не тратить заряд.
Народу вокруг почти не было. Воскресенье, центр дождя, люди разбежались по домам и кафе. Мимо проходили редкие прохожие — с зонтами, без зонтов, быстрые, хмурые.
Я уже готовилась к тому, что придётся идти пешком до ближайшей станции, откуда можно уехать в другую сторону, когда заметила знакомый силуэт.
Соня.
Она выходила из кофейни на противоположной стороне улицы — в длинном пальто, с зонтом, который она даже не раскрыла, будто дождь её не волновал. В руке — стаканчик с кофе, на лице привычное выражение лёгкого превосходства.
Она переходила дорогу, не глядя по сторонам, и чуть не попала под машину — та засигналила, Соня дёрнулась, выругалась так, что я услышала сквозь шум дождя.
— Соня! — крикнула я, но голос потонул в ветре.
Пришлось перебежать дорогу самой, лавируя между лужами. Я оказалась перед ней — мокрая, злая, с растрёпанным хвостом.
— Карнаухова? — Соня прищурилась, не веря глазам. — Ты что здесь делаешь?
— Ищу подругу, — ответила я, выдыхая. — Застряла. Связи нет. А ты?
— Живу тут, — она кивнула в сторону дома за углом. — А подругу зачем в такую даль понесло?
— Долгая история.
Соня помолчала, оглядела меня с ног до головы.
— Ты похожа на утопленницу.
— Спасибо, я в курсе.
Она вздохнула, как будто решая для себя что-то важное.
— Давай ко мне. Обсохнешь, телефон зарядишь, потом разберёмся с твоей подругой.
Я уставилась на неё. Соня — подруга Гаврилиной. Соня, которая никогда не скрывала, что Юля для неё важнее всех. Соня, которая смотрела на меня с холодком все эти дни.
— Зачем? — спросила я прямо.
— Потому что ты мокнешь под дождём и выглядишь жалко, — ответила она без злобы. — И потому что Аня — хорошая девушка. Она мне нравится. Не хочу, чтобы она волновалась.
Я сглотнула. Кивнула.
— Ладно.
Соня развернулась и пошла к подъезду, не оборачиваясь.
Я пошла за ней.
Внутри дома было тепло, пахло выпечкой и кофе. Соня поднялась на лифте на седьмой этаж, открыла дверь своим ключом, пропустила меня в прихожую.
— Обувь сними, а то затопчешь всё, — бросила она. — Я дам тебе сухую одежду, вы с Юлей почти одного размера.
Юлей.
Я вздохнула. Конечно, Юлей.
— Спасибо, — сказала я тихо, стягивая мокрые кеды.
Соня ушла в комнату и через минуту вернулась с оранжевым свитером и серыми спортивными штанами.
— Держи. Ванная там, — она махнула рукой в сторону коридора. — Фен в ящике под раковиной.
Я взяла одежду, замерла на секунду.
— Сонь...
— Что?
— Ты правда это делаешь просто так? Без подтекста?
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула.
— Валь, я не враг тебе. Да, я люблю Юлю, и да, я не всегда понимаю, что у неё в голове. Но ты... ты не заслужила всего этого дерьма. — Она пожала плечами. — Иди уже, обсохни. Потом поговорим.
Я кивнула и ушла в ванную.
Закрыла дверь, прислонилась к стене.
Внутри было странно. Не пусто, но и не больно. Скорее — недоумение. Неожиданная поддержка оттуда, откуда я её совсем не ждала.
Я стянула мокрую одежду, вытерлась чужим полотенцем, надела Юлин свитер. Он пах чем-то знакомым — яблоками и корицей. Тем же, чем пахло от неё тогда, в селе.
— Господи, — прошептала я смотря на себя в зеркало. — Что за день.
Я вдохнула глубже, причесалась пальцами и вышла к Соне.
Та сидела на кухне, разливала чай по чашкам.
— Живая? — спросила она, не оборачиваясь.
— Почти, — ответила я, садясь напротив. — Телефон можно к розетке?
— Вон, на столе.
Я подключила телефон. Двадцать четыре процента. Зарядка пошла.
Тучи за окном всё ещё были тёмными, но дождь будто притих.
А я сидела в чужой квартире, пила чужой чай, в одежде той, от кого хотела сбежать.
Ирония. Чистой воды ирония.