Глава 14|| «Пусто»
— Спасибо ещё раз, — сказала я, косясь на телефон, который наконец показывал уже тридцать два процента. — Я заряжу немного и пойду.
Я встала с дивана, прошлась по комнате, поднимая трубку то вверх, то вбок — пыталась поймать сеть. Антенна всё ещё упрямо показывала ноль. Будто кто-то надо мной издевался. Я переместилась к окну — бесполезно.
— Сядь, — спокойно сказала Соня с кухни. — Ты как маятник. Сети всё равно нет, я проверяла.
Я вздохнула, опустилась обратно на диван. Чай в кружке почти остыл. За окном хлестал дождь, и становилось всё темнее, хотя был только второй час дня.
— Не люблю чувствовать себя беспомощной, — призналась я, сжимая пальцами горячую керамику.
— Кто ж любит, — пожала плечами Соня.
Она отпила свой чай, и в комнате снова повисло молчание — не тяжёлое, но какое-то... чужое. Я смотрела на книжные полки, на фотографии на стенах, на мягкий плед, небрежно накинутый на кресло. Здесь всё было стильно, но с душой. И повсюду — Юля. Её след. Её свитер на мне. Её запах.
Я зажмурилась на секунду, прогоняя лишнее.
— Думаешь, твоя подруга уже добралась? — спросила Соня.
— Не знаю, — честно ответила я. — Если у неё заработал телефон — возможно. Но она бы мне написала.
— Напишет, — ровно сказала Соня. — Не драматизируй. Москва большая, но не бесконечная. Всегда можно найти выход.
— Спасибо за оптимизм, — буркнула я, делая глоток.
Я снова глянула на экран. Тридцать семь процентов. Сети нет.
Мы сидели так ещё несколько минут, пока в прихожей не щёлкнул замок.
Я замерла.
Соня — нет. Она даже бровью не повела, просто медленно поставила чашку и сказала:
— А вот и я.
Дверь открылась, и в коридор, стряхивая дождь с волос, вошла Гаврилина.
В чёрном пальто, с каплями на ресницах, с пакетом продуктов в руках. Она подняла глаза — и замерла, увидев меня.
На её лице промелькнуло что-то: удивление, напряжение, а потом — привычная маска.
— Карнаухова, — сказала она, не здороваясь. — Ты что здесь делаешь?
— Ищу подругу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потерялась в городе. Соня меня приютила на время.
Юля перевела взгляд на подругу. Та пожала плечами:
— Она мокла под дождём. Я не могла её прогнать.
Юля сжала губы, скинула пальто, повесила его на вешалку. Прошла на кухню, поставила пакет на стол, не глядя в мою сторону.
— Долго ты здесь?
— Пока телефон не зарядится.
Она кивнула, взяла чайник, налила себе воды. Молча. Напряжённо.
Соня поднялась, взяла свою кружку.
— Я в комнату, — сказала она. — Разбирайтесь.
И вышла, оставив нас вдвоём.
В гостиной повисла тишина. Только дождь за окном и моё дыхание.
Я смотрела на Юлю, она — в окно.
— Ты в моём свитере, — заметила она наконец.
— Соня дала, — я одёрнула край. — Мои вещи мокрые.
— Я вижу.
Она помолчала.
— Аня, говоришь, потерялась?
— Уснула в метро. Поехала за завтраком для нас.
— Глупо, — коротко бросила Юля.
— Бывает.
Я хотела добавить что-то ещё, но слова застряли. Юля развернулась, оперлась спиной о столешницу и посмотрела на меня.
— Ты не ищешь меня, а попадаешься на каждом шагу, — сказала она, и в голосе было что-то резкое с сарказмом.
Я выпрямилась на диване, чувствуя, как внутри закипает что-то острое, давно сдерживаемое. Слова вылетали сами — уже не имело значения, что она подумает.
— Мне плевать, Гаврилина, — сказала я, сжимая пальцами край свитера у груди — её свитера, чёрт возьми. — Вылечи уже, пожалуйста, свой нарциссизм. Или синдром бога ,что там у тебя ?
Она замерла, не ожидая такого напора. Я продолжила, глядя прямо в её удивлённые глаза:
— Не все люди, которые оказываются с тобой в одном месте, ищут тебя. Не все дышат тобой. Не все ждут, пока ты соизволишь обратить внимание.
Юля открыла рот, но я не дала ей вставить ни слова.
— Сегодня я здесь, потому что потерялась подруга. Потому что Соня проявила элементарное человеческое участие. А не потому что я ради тебя мокла под дождём и выслеживала твою квартиру. У меня своя жизнь, свои проблемы и свои люди. И ты, знаешь, не всегда в центре этой жизни.
Юля медленно опустила руки, прижала их к столешнице. Я видела, как она побледнела — не от злости, нет. Оттого что правда, кажется, дошла.
— я не думала, что ты... — начала она и сделала удивленное лицо.
— Вот в этом и проблема, — перебила я. — Ты вообще никогда не думаешь. О том, что твои слова ранят. О том, что твоё "забудь" режет по живому. О том, что ты не единственный человек на свете, чьи чувства имеют значение.
— Валь.
— Не надо, — я встала, не выпуская ткани свитера. — Я не хочу ссориться, честно. Я хочу просто... забыть. Как ты и просила. Но только по-настоящему. Чтобы не дёргаться, когда ты рядом. Не вспоминать, когда тебя нет.
Я замолчала, чувствуя, что голос начинает дрожать. Взяла себя в руки.
— Так что давай без драмы. Я выпью чай, подожду, пока сеть появится, и уеду. А ты — живи своей жизнью. Нормальной, гетеро, правильной. Без меня.
Юля молчала.
— Ты многого не знаешь, — сказала она наконец сжав столешницу и я выдела как побелели ее костяшки.
Злится.
— А ты не даёшь мне шанса узнать, — ответила я и отвернулась к окну.
Дождь всё ещё шёл. Наверное, ему было всё равно. Как и мне, если честно.
Почти.
Я размешивала чай, даже не глядя в кружку — ложка выбивала нервный ритм.
— Разберись в себе, Гаврилина. Серьёзно. Вчера ты лезла ко мне целоваться — уже в третий раз, да? А теперь ведёшь себя так, будто это я на тебя охочусь.
Разозлилась.
— Лезла? — Юля усмехнулась, и в её голосе прорезалась та самая стервозная нотка, которую я так ненавидела. — Карнаухова, ты себя слышишь? Ты пришла в мой дом. Надела мой свитер. Сидишь на моём диване и пьёшь чай из моей чашки. И обвиняешь меня в том, что я к тебе лезу?
Я сжала чашку крепче.
— Я пришла, потому что у меня не было сети, и пришла я не к тебе ,а к соне которая предложила помочь. Не ты.
— О, конечно, — она закатила глаза, откинула волосы назад и поправила край рубашки. — Соня добрая, Соня пустила. А ты, конечно, ни при чём. Просто случайно оказалась в моём районе. В квартире МОЕЙ подруги. В МОЕЙ одежде.-выделала она.
— Юля, хватит.
— А что? Тебе не нравится правда? — она подошла ближе, скрестила руки на груди. — Ты всё время пытаешься изображать жертву. "О, Гаврилина меня поцеловала", "О, Гаврилина меня обидела", "О, Гаврилина не знает, чего хочет". А на самом деле ты просто не можешь меня забыть.
— Это ты не можешь забыть меня, — я встала, чувствуя, как внутри закипает.
— Серьёзно? — она рассмеялась — невесело, высокомерно. — Я переспала с тобой один раз два года назад. Один раз, Карнаухова. Это не повод преследовать меня всю жизнь.
Я почувствовала, как лицо заливается краской — от злости, от стыда, от унижения.
— Ты сама позвала меня на семь минут рая. Сама. При всех.
— Потому что знала, что ты не откажешься, — она пожала плечами. — Ты всегда не отказываешься. Ты как маленькая собачка: я пальцами щёлкну — ты уже тут как тут.
Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверях кухни появилась Соня.А Юля. Что Юля?
Она не могла остановится ,вся это грязь и чушь лилась с ее рта.
Соня стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на нас. Я не знала, как долго она слушала, — но по её лицу было понятно, что достаточно.
— Юля, — тихо сказала Соня. — Хватит.
— Что "хватит"? — Гаврилина даже не обернулась.
— Хватит, — повторила Соня. — Ты переходишь границы.
Юля наконец повернулась к ней.
— Сонь, не лезь. Это не твоё дело.
— Моё, — отрезала Соня. — Потому что ты сейчас ведёшь себя как стерва. Неужели ты сама этого не понимаешь?
Юля замерла. Краска бросилась ей в лицо.
— Я не...
— Ты, — перебила Соня. Она сделала шаг в кухню, встала между нами — не физически, но эмоционально. — Валя пришла не к тебе. Она пришла ко мне. Я её позвала. И она не заслуживает того, чтобы ты выливала на неё всю свою нереализованную злость.
Юля сжала губы, но промолчала.
Соня повернулась ко мне.
— Валь, телефон уже зарядился. Сети пока нет, но ты можешь подождать в моей комнате. Там спокойнее. Если хочешь конечно.
Телефон наконец ожил.
Сеть вернулась так же внезапно, как и пропала — значок 4G загорелся ярким белым пятном. Сообщения посыпались одно за другим: от Ани, от Германа, от Артура. Я даже не стала читать — схватила своё, почти сухое пальто, стянула с себя Юлин свитер и аккуратно повесила его на спинку стула.
— Сеть есть, — сказала я, выходя в коридор. — Я вызываю такси. -Так и не ответив на предложение Сони бросила я. Хватит с меня.
— Ох ладно,я провожу тебя.
Юля стояла в дверях кухни, всё так же со скрещенными руками, с каменным лицом. Я не смотрела на неё. Просто надела пальто, взяла сумку, кивнула Соне.
— Спасибо тебе. Правда.
— Без проблем, — мягко ответила Соня. — Напиши, как доберёшься.
Я уже взялась за дверную ручку, когда у меня за спиной раздался её голос:
— И что, даже не попрощаешься?
Я обернулась. Юля смотрела на меня с каким-то странным вызовом. Как будто она ждала, что я сейчас начну оправдываться или просить прощения.
— Катись, — сказала я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Катись, Гаврилина.
Я вышла, не хлопнув дверью — просто закрыла её за собой. Внизу, в подъезде, я вдохнула пыльный воздух и заставила себя успокоиться. Такси было уже в пути.
— Валь! — послышалось сверху. Соня.
Я подняла голову. Она стояла на лестничной площадке, придерживая дверь ногой.
— Ты не виновата, — тихо сказала она. — Ты слышишь?
Я кивнула, не доверяя голосу.
И вышла на улицу.
А наверху, как я узнала позже от Сони (которая потом написала мне длинное сообщение с извинениями за подругу), Юля с грохотом ушла в свою комнату — так, что дверь едва не слетела с петель.
— Я не хочу с тобой говорить, Сонь! — крикнула она оттуда. — Вообще ни с кем! Оставьте меня в покое!
Соня осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и просто покачала головой.
— Когда ты уже повзрослеешь, Гаврилина? — спросила она тихо.
Но ответа не получила. И вряд ли получит.
Но....
————————————————————
Когда дверь за Валей щёлкнула, Юля ещё секунду стояла не двигаясь. А потом не выдержала.
— Катись, Гаврилина. Катись! — повторила она шёпотом, будто пробовала слова на вкус. Вкус горечи.
Она резко развернулась, с грохотом ушла в свою комнату — специально ударила дверью, чтобы Соня слышала. Чтобы не лезла. Чтобы оставила в покое.
— Юля! — крикнула подруга из коридора.
— Я не хочу с тобой говорить, Сонь! — крикнула она в ответ, прислоняясь спиной к закрытой двери. — Вообще ни с кем! Оставьте меня в покое!
На секунду стало тихо. Потом шаги Сони удалились в сторону гостиной.
Юля выдохнула, провела ладонями по лицу и сползла по двери на пол, обхватив колени руками.
В комнате пахло Валей — её духами, оставшимися на свитере, который та сняла. Юля зажмурилась, но запах никуда не делся.
В голове гудело.
Всё началось ещё утром. Родители. Очередной скандал. Отец орал про «неблагодарность», мать молчала с каменным лицом, а Юля стояла между ними и чувствовала, как трещит по швам.
— Ты думаешь только о себе! — кричал отец. — Учёба? А что с учёбой? Ты провалишь сессию, как в прошлый раз?!
— Я не провалю, — сжав зубы, ответила Юля.
— А парень твой? Опять этот? Бездельник, который даже цветов тебе не дарит? Нормального человека найти не могла?
Юля промолчала. Потому что «нормальный человек» — это кто вообще, папа? Тот, кто вписывается в твои рамки? Тот, кто не вызывает вопросов?
А если человек, который вызывает во мне что-то живое, — это девушка? С её волнистыми волосами и глазами, которые видят насквозь?
Юля вылетела из дома, хлопнув дверью. Соня написала, что приехала от родителей и Юля поехала к ней — подальше от этого ада. А там, в прихожей, стояла Валя. В её свитере. Мокрая, растрёпанная, злая.
И Юля сорвалась. Не на родителей — на неё. Потому что легче кричать на ту, кто уйдёт, чем на тех, кто останется и будет смотреть с осуждением.
Она знала, что была жестока. Знала, что её слова ранили. Но внутри сидела та самая глухая гомофобия — не к Вале, к себе. К тому, что она вообще может чувствовать к девушке. Что это не «ошибка юности». Что это — она.
Она не хотела быть лесбиянкой. Она хотела быть нормальной. Учиться, встречаться с парнями, выйти замуж, родить детей — как все. Но Валя появлялась как чёрт из табакерки, и все эти выстроенные стены рушились.
— Почему ты не можешь просто исчезнуть? — прошептала Юля в темноту комнаты.
Но ответа не было. Только дождь за окном и собственное сердце, которое отказывалось её слушаться.
Она сидела на полу, прижав колени к груди, и ненавидела себя. За каждое слово, сказанное Вале. За то, что не может быть честной. За то, что врет всем — себе в первую очередь.
— Я не такая, — прошептала она. — Я не такая.
Слёзы текли по лицу, и она не вытирала их. Потому что если бы вытерла — пришлось бы признать, что плачет. А плакать из-за девушки — это уже диагноз. Не тот, который можно поставить в медицинской карте.
Юля достала телефон.
Телефон в руке дрожал.Она смотрела на экран — сообщения от Сони, от Аслана, от парня, которого она пыталась убедить себя любить. Ни одного от Вали. Конечно. Чего она ждала? Что Карнаухова побежит за ней извиняться? После того, как Юля назвала её «собачкой»? После «катись»?
Юля отбросила телефон на кровать, закрыла лицо руками.
В коридоре за дверью послышались шаги. Соня. Опять.
— Отстань, — прошептала Юля, но подруга, кажется, услышала.
— Я ничего не скажу, — донеслось сквозь дверь. — Просто... ты как? Нормально?
— Нормально, — соврала Юля.
— Не похоже.
Юля встала, открыла дверь. Соня стояла на пороге — с кружкой чая в руках, с тревожными глазами. Протянула кружку.
— Пей. Успокоишься.
Юля взяла, но пить не стала. Сжала ладонями тёплую керамику, чувствуя, как дрожь постепенно уходит.
— Я наговорила лишнего, — тихо сказала она.
— Вале? — уточнила Соня.
— И Вале. И тебе. И родителям. И вообще всем.
Соня прислонилась к косяку, скрестила руки на груди.
— Юль, я не знаю, что у тебя происходит в голове, и не хочу лезть. Но ты не имеешь права выливать всю свою боль на неё. Она не виновата, что ты не можешь с собой разобраться.
— Знаю, — Юля опустила взгляд. — Я знаю.
— Тогда извинись.
— Поздно. Она уехала.
— Уехала — не значит навсегда, — мягко сказала Соня. — Ты знаешь, где её найти.
Юля молчала. Конечно, она знала. Пентхаус Германа. Чёртова лестница, по которой она поднималась вчера, когда они играли в бутылочку. Комната, где они сидели в тишине семь минут.
— Я не могу, — прошептала Юля.
— Потому что боишься?
— Потому что если я к ней подойду — я не знаю, что сделаю. И что скажу. И что потом.
Соня вздохнула.
— А если ничего не делать — что изменится?
Юля не ответила.
— Ладно, — Соня отклеилась от косяка. — Чай пей. Я внизу. Если захочешь поговорить — я здесь.
Она ушла. Юля осталась стоять в дверях, сжимая остывшую кружку.
За окном всё ещё шёл дождь. Тот же, под которым Валя ждала такси. Та же серая пелена, что скрывала её лицо, когда Юля в последний раз видела её через стекло подъезда.
Юля поставила кружку на полку, взяла телефон, открыла диалог с Валей.
«Прости» — напечатала она. Стерла.
«Я дура» — стерла.
«Я не хотела» — стерла.
«Я люблю тебя» — зависла над экраном, сжала зубы, закрыла чат.
Она не могла. Не сейчас. Не сегодня. Может быть, никогда.
Она рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. В первый раз за долгое время — навзрыд, как ребёнок, как тогда, в селе, когда она поняла, что не вернётся.
Только сейчас она не знала, от чего плачет. От стыда? От страха? От того, что Валя права — она никогда не разберётся в себе?
Или от того, что она уже разобралась, просто боится признать.
Юля уснула под утро, сжимая в руке телефон, так и не отправив ни одного сообщения.
А когда проснулась, первым делом проверила чат — может быть, Валя написала первой.
Пусто.
Как и внутри у неё самой.