Глава 11|| «Мне не семнадцать»
Утром я проснулась с довольно неплохим настроением.
Солнце — редкий гость в ноябрьской Москве — пробивалось сквозь шторы и золотило край кровати. Я полежала немного, глядя в потолок, и поймала себя на мысли, что не чувствую привычной тяжести в груди. Не то чтобы мне стало легко, но дышать было не больно.
Я сделала все процедуры: душ, уход за лицом, волосы — сегодня они легли идеально, кудряшки сами уложились в нужную форму. Красиво оделась — чёрное боди с тонкими лямками, высокие джинсы, любимый серый кардиган. Немного румян, стрелки, помада — яркая, вызывающая. Я смотрела на себя в зеркало и нравилась себе. Впервые за долгое время.
Спустилась на первый этаж. Тишина — парни ещё спали. На кухне было чисто, вчерашняя посуда высохла в сушилке. Я включила кофемашину, нашла в холодильнике яйца и помидоры, и пока готовила кофе, решила, что тишина — это скучно.
— Подъём, сонные тетери! — закричала я, не стесняясь.
Голос разнёсся по пентхаусу эхом. Я услышала наверху грохот — кажется, кто-то уронил телефон.
— Валя,ты с ума сошла? — донеслось снизу? сверху? — сдавленное Германа.
— Кофе готов! — крикнула я, помешивая яичницу на сковороде. — Яичница будет через три минуты!
Дверь комнаты Германа хлопнула, послышались шаги. Он спустился по лестнице, взлохмаченный, в растянутой футболке и домашних штанах, с закрытыми глазами.
— Ты чудовище, — констатировал он, плюхаясь на стул.
— Красивое чудовище, — поправила я, ставя перед ним кружку кофе.
Он втянул аромат, открыл один глаз, посмотрел на меня и хмыкнул.
— Причесалась хотя бы.
— А ты нет. Доброе утро.
— Доброе, — он усмехнулся и сделал глоток.
На втором этаже послышалась возня. Артур вышел к лестнице, кутаясь в халат, и посмотрел на нас сверху.
— Валя, ты кто по знаку зодиака?
— Скорпион, — ответила я.
— Так и знал. Агрессивные вы, — он начал спускаться. — Кофе есть? И почему я слышал крик?
— Чтобы вы не проспали всю жизнь, — я поставила перед ним чашку. — Садитесь, ешьте.
— По голосу — у тебя хорошее настроение, — заметил Герман, хлебая кофе.
— Есть такое, — не стала спорить я. — Сегодня пятница. Последний учебный день. А завтра вечеринка.
— Ты рада вечеринке? — удивился Артур.
— Я рада, что выжила эту неделю, — ответила я, переворачивая яичницу. — И что у меня есть куда идти. И куда возвращаться.
Парни переглянулись, но ничего не сказали.
Мы позавтракали втроём — громко, весело, перебивая друг друга. Я рассказывала, как вчера чуть не врезалась в дверь, они — какие преподаватели сегодня будут трындеть. Артур успел принять душ за три минуты.
Когда мы собирались на выход, я остановилась у зеркала, поправила волосы.
— День будет хорошим, — сказала я своему отражению.
— Оптимизм — это мило, — кивнул Герман, подавая мне пальто.
Мы вышли в коридор, спустились ,вышли на улицу. Морозный воздух обжег лёгкие
И я чувствовала себя почти счастливой.
Не потому что всё наладилось. А потому что я была жива. И это уже было победой.
Мы приехали вместе на машине Артура к университету.
Я сидела на заднем сиденье, между пакетом с запасной формой и рюкзаком Германа, и смотрела в окно. Стекло запотело от дыхания, и я рисовала на нём пальцем бессмысленные узоры — круги, линии, спирали.
Настроение было, как я и сказала, неплохим. Не хорошим — не до того ещё. Но неплохим. Я выспалась, я позавтракала, я выпила хороший кофе. Я даже красиво накрасилась, хотя внутри было всё так же зыбко и неустойчиво. Но внешняя оболочка — это важно. Утром я смотрела на себя в зеркало и решила: если внутри пустота, пусть хотя бы лицо будет красивым.
Но погода была хмурой.
Ноябрь. Серое небо низко нависало над городом, облака висели тяжёлыми лохмотьями, будто вот-вот разорвутся дождём. Фонари ещё горели, хотя было уже почти девять. Лужи на асфальте застыли тонкой коркой льда — первый намёк на зиму.
— Ну и погодка, — буркнул Артур, паркуясь у знакомого стеклянного входа. — Как настроение у природы — явно не пятничное.
— Зато у нас есть кофе, — сказал Герман, выбираясь из машины. — И пятница. И планы на завтра.
— И Валя в хорошем расположении духа, — добавил Артур, кивнув в мою сторону. — Редкость.
— Не каркай, — ответила я, вылезая следом. Застегнула пальто, поправила шарф. — Иначе завтра на вечеринке буду показывать характер.
— Какой? — прищурился Герман.
— Скорпионий, — серьёзно ответила я, и он рассмеялся.
Мы вошли в университет. В холле было привычно шумно — студенты толпились у турникетов, кто-то пил кофе на ходу, кто-то истерично доучивал билеты перед парой. Пахло выпечкой и дождём, который вот-вот начнётся.
— Я на первый этаж, — сказал Артур, махнув рукой. — Увидимся в столовой?
— Давай, — кивнула я.
— Держись, — он улыбнулся и ушёл.
Герман остался рядом.
— Проводить тебя до аудитории?
— Справлюсь, — ответила я. — Ты иди, а то опоздаешь. У тебя же английский в соседнем корпусе.
— Ага, — он помолчал секунду. — Слушай, Валь... Если что — я рядом. Ты знаешь.
— Знаю, — я посмотрела на него. В его глазах — привычное спокойствие. Надёжность, к которой я начинала привыкать. — Спасибо.
Он кивнул и ушёл.
Я осталась одна посреди шумного холла. Достала телефон — тихо. Ни одного сообщения. Катя молчала. Может, обиделась. Может, не хотела писать первой. Может, ей было всё равно.
Мне тоже.
Почти.
Я поднялась на свой этаж, прошла к аудитории. Толкнула дверь, вошла. Несколько человек уже сидели на местах. Кто-то поднял голову, кивнул. Я кивнула в ответ.
В первом ряду, как обычно, сидела Гаврилина. — просто светлые волосы, убранные в низкий хвост. Синяк под носом уже не такой яркий, желтоватый по краям, почти заживает. Макияж помогает все скрыть.
Она не подняла голову, когда я вошла. Или сделала вид.
Я прошла на своё место — задний ряд, у окна. Села, достала тетрадь, ручку.
В окно было видно серое небо. И отражение — моё собственное, невесёлое, несмотря на утренний макияж.
Погода была хмурой. Как я. Как начало дня, который обещал быть обычным.
— Доброе утро, — сказал кто-то рядом.
Я подняла голову. Девушка с соседней парты улыбнулась. Я улыбнулась в ответ.
— Доброе.
Прозвенел звонок.
Началась лекция.
А я смотрела в окно и думала о том, что даже в самую хмурую погоду есть место для света. Пусть маленького. Пусть неяркого.
Но есть.
И сегодня у меня был этот свет — в виде тёплого плеча, кофе по утрам и людей, которым я нужна. Не потому что я им что-то даю. А потому что я — это я.
———-
Хм.
Я посмотрела в окно — серое, мокрое, ноябрьское — и вдруг поймала себя на мысли, что день начинается очень даже. Не «отлично», не «прекрасно», а просто — «очень даже». Сытный завтрак, который я приготовила сама. Кофе, заваренный так, как я люблю. Друзья, которые не дали упасть, когда я шаталась. Одежда, в которой я себе нравлюсь. Нормальный, человеческий день.
Я даже улыбнулась чему-то внутри себя — не внешне, не для кого-то, а просто так.
Достала тетрадь, написала число, тему лекции. Не глядя на первый ряд, не высматривая затылок Гаврилиной. Не пытаясь понять, посмотрит она на меня или нет.
Я устала от этой гонки. От того, что всё время ищу её взгляд. От того, что внутри всё ещё что-то дёргается, когда она рядом. Сегодня я решила: не сегодня. Пусть делает что хочет. Пусть смотрит, пусть не смотрит. Пусть говорит Соне про то, какая я ужасная. Мне всё равно.
Почти.
Преподаватель начал лекцию про античную философию. Я слушала вполуха, но что-то даже записывала. Не в облаках, не в вате. Просто — здесь. В этой комнате. В этом дне.
За окном пошёл мелкий дождь. Капли стекали по стеклу, и я следила за одной из них — как она ползёт вниз, обгоняет другие, сливается с ними. Простое, глупое занятие. Но почему-то успокаивало.
Телефон пиликнул под тетрадью. Я глянула краем глаза — сообщение от Германа: «Как ты?»
Я набрала: «Очень даже».
Он ответил смайликом. Я убрала телефон и снова посмотрела в окно.
Кто бы мог подумать, что утро в пентхаусе, яичница и кофе могут так изменить состояние. Что от одной ночи в безопасности — не в квартире с человеком, который врёт тебе в глаза, а в комнате с сухими цветами и видом на чужой дом — может стать чуть легче.
Я потянулась, откинулась на спинку стула и выдохнула.
День начинается очень даже.
Посмотрим, чем он закончится.
————
Лекция закончилась, и я вышла в коридор быстрее, чем обычно. Настроение всё ещё держалось на уровне «очень даже», и я не хотела его терять. В кармане завибрировал телефон — Герман писал, что ждёт в столовой. Я улыбнулась и уже свернула в переход, как вдруг...
— Не стой на проходе, — раздалось сбоку.
И кто-то с силой задел меня плечом — так, что я едва удержала телефон.
Я обернулась. Гаврилина. В двух шагах от меня, с каменным лицом и синяком под носом, который уже почти сошёл. Она смотрела не на меня — сквозь меня, но я заметила, как дёрнулась её рука. Она будто хотела что-то сказать, но передумала.
— Юля, — позвала я негромко.
Ничего. Шаг в сторону — и она уже уходила быстрым шагом.
— Осторожнее, Гаврилина, — бросила я в спину.
Она резко обернулась.
— А ты не лезь, Карнаухова, — в голосе металл. — Иди к своим дружкам. И не стой на дороге.
Внутри что-то перевернулось. Холод, укол.
— Ты меня толкнула, — сказала я спокойно, хотя голос начинал дрожать.
— Случайно, — отрезала она и, резко развернувшись, ушла в толпу студентов.
Я стояла как вкопанная. Сердце колотилось. Зачем она это сделала? Чтобы сделать больно? Чтобы я забыла тот вечер в коридоре, когда она извинялась? Чтобы убедить себя, что я для неё никто?
Герман нашёл меня через пять минут. Схватил за плечи, заглянул в глаза:
— Что случилось?
Я выдохнула, заставила себя улыбнуться:
— Ничего. Проходили.
Он не поверил, но спорить не стал. Взял за руку и повёл в столовую.
А я всё думала: почему Юля не может определиться? То тянется ко мне, то отталкивает. То шепчет, что я была единственной, то врёт, что я ошибка. Меняет маски, не может решить, боится себя — и в итоге больно мне.
Я устала. Я правда устала.
Но сегодня я чувствовала себя достаточно сильной, чтобы не расклеиться. По крайней мере — пока.
Вечером, сидя на подоконнике в гостиной пентхауса и глядя на огни Москвы, я всё же позволила себе заплакать. Тихо. Без свидетелей.
И подумала: когда-нибудь и это пройдёт.
Надеюсь, скоро,но... эмоции слишком брали вверх чтобы не рассказать и уже через минут 1 я была в гостиной.
— Да что с ней творится?! — я стояла посреди комнаты , размахивая руками, пока парни пытались меня успокоить. — То она тянется ко мне, чтобы поцеловать, а теперь делает вид, что мы опять никто! Я не понимаю! Ничего не понимаю!
Герман сидел на диване, держа кружку с остывшим чаем, и слушал с выражением лица, которое я не могла прочитать. Артур рядом с ним запустил пятерню в кудри и молчал. Аня моментально напряглась.
— Поцеловались?????? — выпалила она, подавшись ко мне.
— Нет! — рявкнула я. — Не поцеловались! Но она хотела! Я видела! А сегодня она меня толкнула и сказала, чтобы я не лезла. Кто она вообще такая, чтобы так со мной?!
— Воу-воу, — Герман поднял руку. — Давай по порядку. Расскажи.
Я выдохнула, села на край кресла и обхватила голову руками.
— Ну тогда на физре , в коридоре, когда она извинялась... Она стояла так близко. Её рука была в сантиметре от моего лица. Она смотрела на меня так, будто хотела — ну, вы поняли. А сегодня — ледяная стерва. Будто ничего не было.
— А может, она испугалась? — предположил Артур осторожно. — Того, что чувствует. Может, ей страшно, что она не такая «нормальная», как хочет себе внушить.
— Мне плевать, что у неё в голове! — я сжала виски. — Но зачем бросаться из крайности в крайность? Меня это выматывает.
Аня встала с дивана, подошла и обняла меня за плечи.
— Валь, — тихо сказала она. — Ты не обязана это терпеть. Ты ей ничего не должна.
— Знаю, — голос дрогнул. — Но почему меня до сих пор это так задевает? Я уже не люблю её. Как будто.
— Как будто? — переспросил Герман.
— Ладно, чувствую что-то. Но не любовь. Обида? Злость? Жалость? Устала разбираться.
Мы замолчали. Я смотрела в пол, пальцы теребили край кардигана.
— Дай ей время, — Герман встал, подошёл и легонько сжал моё плечо. — А себе дай покой. Не лезь на рожон. Пусть сама решает. А ты живи свою жизнь.
Я кивнула.
Внутри бушевало, но он был прав. Жить свою жизнь. А Гаврилина — пусть как хочет. Мне не семнадцать, чтобы ждать у калитки.
Друзья были правы.
Мне не семнадцать,давно, чтобы разбираться, что у неё в голове. Я не должна гадать, почему она сегодня тянется ко мне, а завтра делает вид, что я пустое место. Не должна ловить её взгляды, не должна ждать, не должна надеяться.
И вообще — плевать.
Я испытываю к ней ровно ничего.
Я так решила. Сижу на диване в гостиной, сжимаю кружку с чаем, смотрю в одну точку и повторяю это про себя, как мантру. Ничего. Пустота. Ноль эмоций. Она для меня — никто. Просто человек, с которым я когда-то пересеклась. Который живёт своей жизнью, а я — своей.
— Валь, ты чего застыла? — спросил Герман, глядя на меня с беспокойством.
— Думаю, — ответила я.
— О чём? О ней? — уточнила Аня.
— Нет, — соврала я. — О мяче.
— О мяче? — переспросил Артур, не поняв.
— О том, что надо было сильнее втащить, — сказала я, и в голосе прозвучала такая злость, что Аня поперхнулась чаем.
Герман усмехнулся.
— Это ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно, — я поставила кружку на стол, провела рукой по волосам. — Пусть бегает со своим разбитым носом и думает, чего она хочет. А я не собачка, чтобы ждать, пока она решится.
— Вот это настрой, — одобрительно кивнул Артур.
— Только не срывайся на ней снова, — мягко сказала Аня. — Ты лучше этого. Не опускайся до её уровня.
— Не опущусь, — пообещала я, хотя внутри всё кипело. — Я просто... устала. И хочу, чтобы это закончилось.
— Закончится, — сказал Герман. — Рано или поздно. Твоя задача — не наломать дров.
Я кивнула.
Вздохнула.
Села обратно на диван, взяла телефон и уткнулась в него, делая вид, что читаю. Но мысли всё равно возвращались к ней.
Внутри было хоть и пусто — но пустота эта оказалась колючей и злой.
Я решила, что проживу с этим денёк. А завтра — вечеринка. И там я буду смеяться, танцевать и плевать на всех Гаврилиных в мире.
Так ей и надо.
Вечер подходил к концу. Мутно ,будто сухо во рту,но
Так и прошёл мой вечер.
Без Гаврилиной. Без Кати. С друзьями.
Мы заказали пиццу — огромную, с разными начинками, чтобы каждый выбрал свой кусок. Артур спорил с Германом, какая лучше, Аня подливала масла в огонь, подкалывая обоих. Я сидела на диване, свернувшись калачиком, и смотрела на них. Они были такими живыми, настоящими, шумными. Им не надо было притворяться. Они просто были собой. И мне с ними было легко.
Потом мы смотрели какой-то старый фильм — Артур настоял на комедии, чтобы я не грустила. Я действительно смеялась, даже не наигранно. Германа вырубило на середине, Аня укрыла его пледом. Артур ушёл на кухню заваривать чай.
А я сидела и думала: как же так вышло, что всего за несколько дней эти люди стали для меня важнее, чем те, кого я знала годами?
Потом мы разошлись спать. Я постояла у окна, посмотрела на светящиеся окна напротив. Там сегодня не мелькал огонёк. Темнота. Как у меня в груди, когда я думала о Гаврилиной.
— Завтра новый день, — сказала я себе, задергивая шторы.
И почти поверила.
---
Утром я проснулась от того, что в дверь постучали.
— Валь! — голос Ани. — Подъём! Нас ждёт большой шоппинг!
Я открыла глаза. За окном уже светало. В комнату пробивался серый, но всё же свет. Я потянулась, зевнула и улыбнулась. Шоппинг. С Аней. Это будет весёлое утро.
Я быстро умылась, оделась потеплее — сегодня обещали первый снег, хотя бы так — и спустилась вниз.
Артур и Герман уже были на кухне. Завтракали, обсуждали планы.
— Мы за продуктами, — сказал Артур, намазывая джем на тост. — И за алкоголем. Смотри, чтобы было всё топ.
— Мы уберём дом, — кивнул Герман. — Вы не торопитесь.
— И не собираемся, — парировала Аня, застёгивая пальто. — Вперёд, Валюш!
Я надела свои любимые ботинки, взяла маленькую сумку и ключи, которые мне дали парни на всякий случай.
Мы вышли на улицу. Морозно, но снег ещё не пошёл. Облака низкие, серые, но я чувствовала себя... ничего. Просто ничего.
— Как ты? — спросила Аня, когда мы садились в такси.
— Ничего, — честно ответила я.
— Ничего — это уже хорошо, — улыбнулась она.
Такси поехало в сторону торгового центра. Я смотрела на проплывающие за окном улицы, на людей, на витрины. Москва жила своей жизнью, а я — своей. И сегодня моя жизнь — это шоппинг с Аней и вечеринка вечером.
Я решила, что буду наслаждаться моментом. Посмотрим, что принесёт этот день.
Приехав в ТЦ, Аня сразу включила режим «стилист-ураган». Мы зашли в первый же магазин, и она начала показывать мне множество вариантов на сегодня — короткие платья, длинные, блестящие, матовые, с открытой спиной, с высоким воротом. Она порхала между вешалками, прикладывала ткань к моим плечам, крутилась вокруг меня и что-то безостановочно говорила.
Я думала и внимательно слушала. Потому что Аня была права — мне нужно было отвлечься. Мне нужно было выглядеть так, чтобы я себе нравилась. Не для Кати, не для Гаврилиной, не для кого-то ещё. Для себя.
— Смотри, это платье — просто бомба, — она вытащила короткое чёрное с открытыми плечами. — Ты в нём будешь королевой вечера.
— Слишком открыто, — покачала я головой.
— А это? — она показала длинное, цвета бордового вина, с разрезом до бедра.
— Слишком пафосно.
Аня вздохнула, сложила руки на груди.
— Валь, ты сама знаешь, что тебе идёт. Я просто хочу, чтобы ты почувствовала себя красивой. Потому что ты есть.
Я улыбнулась. Взяла с вешалки простое чёрное платье в обтяжку, длиной чуть выше колена, с бретельками и небольшим вырезом сзади. Скромно, но элегантно. Аня одобрительно кивнула.
— Примерь.
Я ушла в примерочную. Надела. Посмотрела в зеркало. Волосы убрать или распустить? Распустить, наверное. Добавить красную помаду. И серьги — длинные, серебряные.
Я себе понравилась.
— Выходи! — крикнула Аня.
Я вышла. Она присвистнула.
— Вот это да. Валя, ты просто... вау. Катя будет локти кусать.
— Кате всё равно, — сказала я спокойно. — И мне тоже.
Аня подошла ближе, поправила мне волосы.
— А знаешь, раз ты би... — начала она, и я внутренне напряглась. — Можешь и хорошего парня встретить на вечеринке. Необязательно же с девушками мучиться. Нормальный парень, без драмы, без измен. А не вот это всё.
Я смотрела на неё. На её искренние глаза, на желание сделать как лучше. И не знала, как сказать то, что должна была сказать.
— Ань, — начала я осторожно. — Помнишь, на физре ко мне подошёл парень, спрашивал про ориентацию?
— Никита? — уточнила она.
— Да, — я вздохнула. — Я сказала ему, что я би. Но это...
— Что? — Аня наклонила голову.
— Я соврала, — выдохнула я. — Не знаю, зачем. Может, чтобы его успокоить. Может, чтобы себе доказать, что я могу быть с парнем. Но я... я не би, Ань. Я лесбиянка. И с парнями у меня ничего не получится. Просто — не тянет. Никогда не тянуло.
Аня молчала несколько секунд. Я боялась поднять на неё глаза.
— Прости, что не сказала сразу.
— Глупая, — вдруг сказала она и обняла меня. — Ты чего извиняешься? Это твоё дело, с кем тебя тянет. И не твоя вина, что она — дура.
Она отстранилась, посмотрела мне в глаза.
— Парня ты тогда не ищи. Ищи человека. Который будет тебя любить. Мужчину или женщину — не важно. Важно, чтобы не было больно.
Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— А платье мы берём, — твёрдо сказала Аня и потащила меня к кассе. — А косметику — в следующем магазине.
Я шла за ней и чувствовала, что внутри становится чуть легче. Потому что я перестала врать. Хотя бы одному человеку.