Смеешь ли ты любить?Заново.

Думать долго не пришлось.

Как минимум потому, что парни меня уговаривали как могли. Артур закидывал меня аргументами про «экономию бюджета» и «настоящих друзей, которые не бросают в беде». Герман действовал по-другому — просто периодически бросал короткие фразы вроде «у нас вайфай быстрый» или «я научу тебя делать утреннюю яичницу», и от этих мелочей становилось как-то теплее внутри.

— Да переезжай уже, — сказала Аня, когда мы сидели в кофейне после второй пары. — Издеваешься над ними. Они тебе уже и полку в ванной освободили, и розетку возле дивана удлинителем оборудовали.

— Откуда ты знаешь? — прищурилась я.

— Герман скинул в общий чат фото. Со смайликом, — она показала телефон.

Я посмотрела. Правда. Полка в ванной, идеально пустая, и удлинитель, аккуратно примотанный к ножке дивана. И смайлик с сердечками.

— Чёрт, — выдохнула я.

— Вот именно, — кивнула Аня. — Думать нечего.

К вечеру мы уже приехали к Кате домой за моими вещами.

Я не одна. Со мной были Герман и Артур — на подхвате. Аня хотела ехать, но я попросила подождать внизу. Не хотела, чтобы Катя видела толпу у порога. И так позорища хватит.

Герман нажал кнопку домофона. Катя открыла сразу — будто ждала. Или следила за камерами.

Мы поднялись на лифте. Герман сжал мою руку на секунду — мол, держись. Артур поправил лямку рюкзака на плече и кивнул.

Дверь открылась.

Катя стояла в прихожей — в моей футболке, без макияжа, с красными глазами. Она явно не спала и, кажется, плакала. Увидела Германа и Артура — напряглась.

— Они со мной, — сказала я, заходя внутрь. — Не против?

Катя молчала. Потом покачала головой и отошла в сторону, пропуская нас.

— Твои вещи я собрала, — сказала она тихо, кивнув на два пакета и чемодан в углу гостиной.

— Спасибо, — ответила я.

Герман и Артур молча взяли пакеты и вышли в коридор, оставив нас наедине. Я знала, что они не уедут без меня — ждут внизу. Но сейчас это было неважно.

Мы стояли в гостиной, где ещё вчера смеялись и дурачились. Два метра друг от друга, а казалось — пропасть.

— Валь, — Катя шагнула ко мне.

— Не надо, — я подняла руку. — Я не за этим.

— А зачем? — её голос дрогнул.

— За вещами, — сказала я ровно. — Всё остальное мы уже сказали.

Она сжала кулаки, но промолчала.

— Ключи я оставила на тумбочке, — добавила я. — Спасибо за всё. Правда.

Я повернулась к выходу.

— Валь, — позвала она. — Я люблю тебя.

Я остановилась, не оборачиваясь.

— Любила бы — не врала бы, — ответила я и вышла.

За дверью меня уже ждали парни. Герман встретил взглядом — в его глазах было спокойствие. Артур просто кивнул, мол, правильно сделала.

Лифт, первый этаж, улица.

Я села в машину Германа, сжала в руках ключи от новой жизни — его квартиры,пентхауса на два этажа. Впервые я ехала не к Кате, не домой. А к людям, которые стали мне ближе, чем кто-либо за последние полгода.

— Держись, — сказал Герман, заводя двигатель.

— Держусь, — ответила я.

И верила, что это правда.

Парни привезли меня в район, где стоял дом, а в линию — такие же. Дорогие, монументальные, с панорамными окнами и ухоженными газонами, которые даже в ноябре выглядели как с картинки. Я смотрела на них через стекло машины и ловила себя на мысли, что порой я забываю — они тоже с золотой ложкой во рту.

Артур за рулём поправил зеркало и усмехнулся, заметив моё лицо.

— Чего застыла? Это всего лишь дом.

— Всего лишь, — повторила я, выходя из машины.

Мы поднялись на лифте — отдельном, с кожаными панелями и зеркалами. Я почувствовала себя героиней фильма, где богатый парень приводит девушку в свой пентхаус. Но сейчас это была не романтика. Это было что-то другое. Дружба. Забота. Крыша над головой, когда своей нет.

Герман отпер дверь, пропуская меня вперёд.

— Вуаля, — сказал он с лёгкой улыбкой, делая жест рукой. — Твоя комната на втором.

Я шагнула внутрь.

Пентхаус. Двухэтажный. Из прихожей открывался вид на огромную гостиную с панорамными окнами, через которые виднелись огни вечерней Москвы. Белый рояль в углу, мягкие диваны, на стенах — картины, которые явно не из Икеи. Где-то наверху, с балкона второго этажа, свисали живые растения. Пахло деревом и чем-то сладким — может быть, ванильными свечами.

— Ты сказал «диван», — обернулась я к Герману.

— Диван тоже есть, — он пожал плечами. — На первом этаже. Для гостей. А для тебя — комната. С кроватью. С окнами. И розеткой, да.

Артур зашёл следом, бросил ключи на тумбу.

— И кондиционер, и шкаф, и даже ковёр, если ты из тех, кто любит ковры.

— Боже, — выдохнула я, медленно проходя вперёд. — Вы серьёзно? Это всё... ваше?

— Наше, — кивнул Герман. — Родители сняли, когда мы в Москву перевелись.

— Твоя квартира в Питере тоже была пентхаусом? — спросила я.

Он помолчал секунду.

— Ну, не совсем. Там было три этажа.

Я рассмеялась — нервно, но искренне. От непонимания, от нелепости ситуации. Я, Валя Карнаухова из Кемерово, стою в двухэтажном пентхаусе в Москве и смотрю на белый рояль.

Мы поднялись на второй этаж. Герман открыл дверь в конце коридора.

— Твоя территория.

Комната была больше моей старой комнаты в Кемерово. Огромная кровать с серым постельным бельём, письменный стол у окна, стеллаж с книгами, которые явно оставили прошлые жильцы, и мягкий ковёр на полу. На тумбочке — маленький букет сухих цветов в вазе.

— Это Артур поставил, — сказал Герман, заметив мой взгляд. — Говорит, женщине нужно уютно.

— Я просто хотел, чтобы тебе не было грустно, — Артур появился в дверях, прислонившись к косяку. — А сухие цветы — они вечные. Не завянут. Как наша дружба, да?

— Как наша дружба, — повторил Герман, закатив глаза.

Я стояла посередине комнаты, держа в руках пакет с вещами, и чувствовала, как к горлу подступает ком.

— Вы... вы невыносимы, — сказала я срывающимся голосом.

— Это комплимент? — уточнил Артур.

— Думаю, да, — ответил Герман.

Я поставила пакет на пол, быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони и улыбнулась.

— Спасибо. Я не знаю, чем заслужила...

— Ничем, — перебил Герман. — Друзья не заслуживают. Они просто есть.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Артур послал мне воздушный поцелуй и тоже ушёл.

Я осталась одна.

В комнате с букетом, с кроватью, с видом на Москву.

Чужой город. Чужая квартира. Но почему-то здесь, в этом пентхаусе, я чувствовала себя в большей безопасности, чем в квартире Кати за все полгода.

Я села на кровать, обняла колени и закрыла глаза.

Впервые за долгое время я была не одна. И это пугало. И это спасало.

Забавно, что у меня была даже своя душевая в комнате.

Я открыла дверь, заглянула — белый кафель, большая душевая кабина, полотенца, сложенные стопкой, и маленькое мыло ручной работы на раковине. Всё как в отеле. Даже лучше — в отеле не пахнет так уютно, как здесь. Древесиной, хвоей и чем-то ещё — может быть, тем самым Артуровым йогуртом, который воровал Герман.

Я закрыла дверь, разобрала вещи. Мало, один чемодан и два пакета — вот и вся жизнь, которую я нажила за полгода в Москве. Джинсы, свитера, пара платьев, которые Катя заставила купить («Тебе идёт, ты должна выглядеть дорого»), ноутбук, книги, папка с документами.

Я положила всё на полку в шкафу — пустом, огромном, рассчитанном на двоих, а то и на троих. Мои вещи заняли один угол. Смешно.

— Валь! — раздался снизу голос Германа. — Ты идёшь? Артур ужинает готовит!

— Иду! — крикнула я в ответ.

Спустилась по лестнице в гостиную. Артур стоял у плиты в фартуке с надписью «Кухня — территория шефа» и помешивал что-то в кастрюле. Пахло чесноком, томатами и травами. Герман нарезал хлеб, сидя за барной стойкой, и смотрел в телефон.

— Чувствуй себя как дома, — сказал он, кивнув на высокий стул рядом.

Я села, положила локти на столешницу.

— Я ещё раз спасибо хочу сказать. Не знаю как, но я... вы не представляете, как много это значит.

— Перестань, — Артур обернулся от плиты. — У нас тут столовая зона пустует, гостиная пустует, второй этаж пустует. Ты нас спасаешь от тоски и запустения.

— Именно, — поддержал Герман. — Ты нам нужна больше, чем мы тебе. У нас даже разговаривать не с кем было, кроме друг друга.

— Это точно, — хмыкнул Артур.

Я улыбнулась. Впервые за день — не через силу, не для галочки. Просто — улыбнулась, потому что стало тепло и почти спокойно.

— Ладно, — сказала я, вставая. — Пойду ещё вещи разложу. Вы зовите, когда будет готово.

— Через пятнадцать минут, — кивнул Артур.

Я поднялась на второй этаж, зашла в комнату и подошла к окну.

Оно выходило на такой же дом напротив — такой же высотный, с панорамными окнами, с балконами. Между нами — широкая улица, редкие фонари и ноябрьская темень. Я смотрела на светящиеся квадраты чужих квартир, за которыми текла чужая жизнь.

Там, в одном из окон напротив, мелькнул огонёк.

Я замерла.

Свет в окне зажегся, погас, зажёгся снова — будто кто-то включал и выключал лампу. Или свечу. Или просто шатало проводку. А может, кто-то тоже стоял у окна и курил, и свет от зажигалки отражался в стекле.

Я смотрела на этот огонёк, и почему-то думала о Гаврилиной. О её синяке под носом. О её холодном взгляде в коридоре. О том, как она стояла передо мной в пустом переходе и шептала: «Ты была единственным, что было по-настоящему».

Врёшь, Гаврилина. Или не врёшь. Я уже не знала.

Огонёк напротив погас. Окно погрузилось в темноту.

Я отвернулась, задернула шторы и пошла на ужин.

Спускаясь по лестнице, я слышала голоса Артура и Германа — они спорили о том, надо ли добавлять в пасту перец. Обычный быт. Обычный вечер. Обычная жизнь, в которой у меня неожиданно появилось место.

Я села за стол, и Герман протянул мне тарелку.

— Ешь, — сказал он. — Ты сегодня слишком мало ела.

Я посмотрела на него, потом на тарелку с пастой, потом на Артура, который вытирал руки о фартук.

— Вы хорошие, — сказала я.

— Мы знаем, — ответил Артур. — Теперь ешь, а то обижусь.

Я взяла вилку.

Я пробовала пасту и нахваливала — искренне, потому что Артур готовил действительно хорошо. Соус был нежным, с лёгкой кислинкой, паста аль денте, сверху посыпано пармезаном. Я не ожидала такого от парня, который в моём представлении должен был питаться доставкой и пиццей.

— Артур, это божественно, — сказала я, отправляя в рот очередной виток спагетти.

— Ты просто не пробовала его греческий суп, — усмехнулся Герман. — Вот там настоящая магия.

— Не слушай его, — отмахнулся Артур, но я заметила, как он довольно улыбнулся. — Он просто завидует, потому что умеет только яичницу и макароны из пакетика.

— Я умею ещё кофе заваривать, — парировал Герман.

— Кофе не считается.

Они пререкались, но беззлобно, будто это была их обычная вечерняя игра. Я смотрела на них и впервые за долгое время чувствовала, что можно просто сидеть и ничего не бояться. Ни скандала, ни подвоха, ни скрытого смысла в каждой фразе.

В какой-то момент Артур взял телефон, набрал сообщение и сказал:

— Ане отвечаю. Спрашивает, как ты.

— Скажи, что нормально, — ответила я.

— А если не нормально?

— Скажи, что я держусь.

Он кивнул, что-то настучал и отложил телефон. На столе зажглись маленькие свечи — Герман зажёг их, пока я не видела. Свет стал мягче, тени длиннее, разговор — тише.

Мы продолжали болтать о всяком. О том, как прошёл день, о странной преподавательнице по культурологии, о том, что Артур снова забыл купить хлеб, а Герман — вынести мусор. Обычные мелочи, из которых состоит жизнь.

А потом кто-то — не помню, кто именно — спросил: «А у тебя какие планы, Валь? Ну, после всего?»

Я задумалась. Взяла бокал с водой, отпила.

— Честно? Понятия не имею. Сегодня я просто выживаю. Завтра — посмотрю.

— А мы планируем купить пылесос, — серьёзно сказал Артур.

— Робот-пылесос, — уточнил Герман. — Чтобы не спорить, кому мыть полы.

— Ты проиграл три партии в камень-ножницы-бумага, Глас.

— Нечестно было, ты подсмотрел.

— Я не подсматриваю, у меня интуиция.

Я слушала их и улыбалась.

Потом разговор стал глубже. Герман рассказал, почему перевёлся из Петербурга — не только из-за учёбы, но и потому что там осталась девушка, которую он не мог забыть. И он думал, что смена города поможет. Не помогло. Но переводиться обратно было уже поздно.

— А ты её не пробовал забыть с помощью другой? — спросила я осторожно.

— Пробовал, — он усмехнулся. — Только другим становилось хуже. А мне всё равно.

Артур молчал, но я видела — его история внутри тоже есть, просто он не готов говорить. И я не настаивала.

— А у тебя? — спросил Герман, глядя на меня.

— У меня скелеты — это скорее не в шкафу, а на виду, — сказала я. — Юля. Катя. Два года ожидания, два года боли, полгода иллюзии.

— И теперь?

— И теперь — новая глава, — я поставила бокал. — Не знаю, какая. Но пока — с вами. Это уже неплохо.

Артур поднял свой бокал.

— За новые главы. И за то, чтобы они были лучше старых.

Мы чокнулись. Герман — соком, я — водой, Артур — соком тоже. Смешно. Тепло. Почти по-домашнему.

Мы говорили о будущем — о том, что хотим делать, кем стать, куда поехать. Артур мечтал о ресторане, своём, с авторской кухней. Герман — о том, чтобы закончить учёбу и уехать в горы, на год, чтобы просто дышать. Я слушала их мечты и понимала, что свои я не помню. Я так давно ничего не хотела, что забыла, как это — хотеть.

— А ты, Валь? — спросил Герман. — Чего ты хочешь?

Я помолчала.

— Наверное, просто быть счастливой, — сказала я тихо. — Без оглядки. Без страха, что меня бросят. Без чувства, что я что-то должна.

— Это правильное желание, — кивнул Артур. — Сложное, но правильное.

Свечи догорали. Мы сидели в полутьме, и каждый из нас думал о своём. О прошлом, которое не отпускает. О будущем, которое неизвестно. О настоящем, которое, может быть, не так уж плохо.

— Знаете, — сказала я, — я, кажется, впервые за долгое время не чувствую себя одинокой.

Герман посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что не могла объяснить. Понимание, наверное.

— Ты не одна, — сказал он. — Запомни это.

Я кивнула.

За окном всё так же мерцали огни Москвы. Но теперь я знала — тепло может быть не только в чужих окнах. Оно может быть здесь. За этим столом. С этими людьми.

Мы обнялись под конец — все трое, как-то неловко и по-детски, но искренне. Артур пожелал спокойной ночи и ушёл в свою комнату на втором этаже, в другом конце коридора. Герман задержался на минуту, спросил, не нужно ли мне чего-нибудь: воды, пледа, новой лампочки, если вдруг перегорит.

— Всё есть, — ответила я. — Спасибо.

— Тогда спи, — он кивнул. — Завтра будет новый день.

— Новый день, — повторила я.

Он ушёл, и я поднялась к себе. Прошла в комнату, закрыла дверь. Включила настольную лампу — свет мягкий, тёплый. Разделась, надела длинную футболку, в которой обычно спала, и подошла к окну.

Раздвинула шторы.

Ночь за окном была тёмной, но город не спал — где-то вдалеке гудели машины, горели фонари, мелькали огни. Москва. Которая стала моим домом не по любви, а по обстоятельствам.

Я облизала губы — сухие, с привкусом соли и лимона из воды, которую пила за ужином. Привычка, оставшаяся с детства.

И посмотрела в соседнее окно.

То самое — напротив. На таком же этаже, в таком же доме. Сейчас оно светилось. Мягкий, приглушённый свет, как от настольной лампы.

Я смотрела на этот свет, и мысли снова потянулись к Гаврилиной. Идиотка. Почему я вообще о ней думаю? Почему не могу выкинуть её из головы? Она назвала меня ошибкой. Она сделала вид, что меня не существует. Она смотрит сквозь меня, как сквозь стекло.

Как я сейчас — сквозь стекло на чужой огонь.

В соседнем окне мелькнула тень. Чья-то фигура прошла мимо, задернула шторы, и свет погас.

Темнота.

Я осталась одна со своим отражением в стекле. Уставшая, бледная, с кругами под глазами. Девушка, которая сбежала от одной любви и не нашла другую. Которая живёт в пентхаусе у друзей, потому что некуда больше идти.

Я вздохнула, задернула шторы и легла в кровать.

Подушка пахла чем-то незнакомым — дорогим кондиционером, наверное. Чистота. Чужой дом. Чужая жизнь.

Я закрыла глаза и в темноте прошептала:

— Завтра будет новый день.

И почти поверила.