Часть 8|| «-Да что с тобой не так?»
Я смотрела на Юлю, но в основном куда-то в окно. Серая муть, ноябрь, капли по стеклу. В медпункте пахло лекарствами и чем-то стерильным. Она сидела на кушетке, медсестра возилась с её носом, прикладывала холод, что-то говорила про то, что кость цела, повезло.
Я стояла у двери, скрестив руки на груди, и ждала.
Не потому что переживала. Не потому что мне было не всё равно.
Просто я ударила — ну, не я, мяч — но из-за меня. И нужно было помочь. Это называется ответственность. А не чувства. Ко мне, честно говоря, было наплевать на неё. На её боль, на её слёзы, на её дрожащие руки.
Она сама выбрала быть никем. Теперь пусть получает.
— Всё, — медсестра убрала вату, посмотрела на результат. — Кровь остановили. Но отёк будет, синяк. Дня три походить с таким украшением. Девушка, вы аккуратнее в следующий раз.
— Я постараюсь, — ответила я без выражения.
Медсестра посмотрела на меня недовольно, что-то записала в журнал и махнула рукой.
— Можете идти.
Мы вышли в коридор. Я двинулась вперёд, не оглядываясь, но слышала её шаги за спиной — неуверенные, нетвёрдые. Остановилась, пропуская вперёд.
— Я провожу тебя до раздевалки, — сказала я. — Чтобы ты по дороге не свалилась.
— Я в порядке, — пробормотала Юля, но голос был слабый, дрожащий.
— Вижу.
Мы пошли молча. Лампы в коридоре мерцали, где-то хлопнула дверь, послышались голоса — студенты возвращались с физры. Мы свернули в тихий переход, где никого не было.
— Валь, — начала Юля. Я сразу узнала этот тон. Сейчас начнётся. — Слушай, насчёт того разговора тогда, в коридоре...
— Забудь, — отрезала я.
— Нет, подожди. Я правда хочу...
— Я сказала, забудь, — я остановилась и повернулась к ней.
Она стояла, прижимая ко рту ватку, с разбитым носом, с красными глазами. Светлые волосы выбились из хвоста, форма в пятнах крови. Выглядела она жалко. И всё равно пыталась начать старый разговор. Ту же песню.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я...
— Юля, — перебила я, и в голосе зазвенела усталость. — Ты сейчас после того, как тебе разбили нос, пытаешься говорить со мной о чувствах? Серьёзно?
Она замолчала.
— Я тебя провожаю, потому что это элементарное человеческое приличие, — сказала я чётко, по слогам. — Не потому что я переживаю. Не потому что я всё ещё что-то чувствую. А потому что я не животное. Усвоила?
Юля сжала губы. Я видела, как она сдерживается, чтобы не заплакать.
— Почему ты такая злая? — спросила она тихо.
Я посмотрела на неё в упор.
— Да что с тобой не так? — сказала я. — Серьёзно. Что с тобой не так, Гаврилина? Я тебя провожаю после того, как ты назвала меня ошибкой. Я сижу с тобой в медпункте, хотя могла бы свалить. Я иду с тобой по коридору, не бросая на полпути. А ты... ты снова пытаешься начать тот же разговор? Тот, где ты не знаешь, чего хочешь? Тот, где ты говоришь одно, а думаешь другое? Тот, где ты врёшь себе и мне?
Она молчала.
— Я устала, — сказала я тише. — Ты меня не трогаешь. Ты — пустое место. И мне плевать, болит у тебя нос или нет. Я просто выполняю правило хорошего тона. И всё.
Юля опустила глаза. Слеза скатилась по щеке, но она её не вытерла.
— Пойдём, — сказала я. — Мне нужно переодеться и уйти.
Мы пошли дальше. Молча. Она не пыталась больше ничего сказать.
У раздевалки я остановилась.
— Зайди, приведи себя в порядок, — сказала я. — Я подожду снаружи.
— Ты не зайдёшь? — удивилась она.
— Не хочу находиться с тобой в одном помещении больше, чем необходимо, — ответила я спокойно.
Я видела, как её лицо дрогнуло. Но она кивнула и скрылась за дверью.
Я прислонилась к стене, закрыла глаза.
В груди — пустота. Ни злости, ни боли, ни жалости.
Только усталость. Бесконечная, тяжёлая.
И лёгкое сожаление о том, что когда-то я любила эту девушку. Тогда она была другой. Или мне просто казалось. Время не шло,оно летело с бешеной скоростью.
Я выдохнула, прислонившись к стене. По спине пробежал холодный пот — то ли от духоты в коридоре, то ли от того, что происходило внутри. Что со мной творится? Я не понимала. Руки дрожали, хотя я стояла на месте. Сердце колотилось где-то в горле.
Я не чувствую к ней ничего. Правда. Просто помогла, потому что так надо. Потому что я не сволочь. Потому что...
Дверь раздевалки открылась.
Юля вышла. Умытая, с зачесанными волосами, но всё ещё с разбитым носом и покрасневшими глазами. Она сжимала в руке свою футболку с пятнами крови — переоделась в чистую. Посмотрела на меня. Сделала шаг.
— Валь, — сказала она тихо, и в голосе не было привычной колкости. — Я хочу... Мне нужно...
— Что? — я подняла на неё усталые глаза.
— Извиниться, — выдохнула она, как будто это слово стоило ей огромных усилий. — За всё. За эти дни. За то, что я... что я вела себя как дура. За слова в коридоре. За гомофобию идиотскую. За парня. За всё.
Я молчала. Смотрела, как она мнёт в руках футболку. Как дрожат её пальцы.
— Прости, Валь, — прошептала она. — Я просто... я не знаю, как по-другому. Мне страшно. А я когда страшно — я злая. Ты же помнишь.
Я помнила. Давно. В том селе. Она тоже была злой, когда боялась. Но тогда я знала, как её успокоить. Сейчас — нет.
— Юля, — начала я, но она сделала шаг ко мне. Ещё шаг. И ещё.
— Я хочу, чтобы ты знала: ты не ошибка, — сказала она, глядя мне в глаза. — Это я ошиблась. В себе. В том, кем я притворяюсь. Ты... ты была единственным, что было по-настоящему.
Она оказалась слишком близко. Я чувствовала её дыхание — сбитое, тёплое. Запах крови, перебитый мятной пастой. Её глаза — зелёные, заплаканные — смотрели на меня с надеждой, которую я не просила.
— Юля, отойди, — сказала я тихо, но не отодвинулась.
Она не слушала. Подняла руку — и я не знала, хочет ли она коснуться моего лица или просто провести по волосам. Её пальцы дрожали в сантиметре от моей щеки.
— Валь...
— Гаврилина, я сказала...
— Карнаухова?
Голос резанул, как ножом.
Я резко обернулась. Катя стояла в конце коридора — в чёрном пальто, с телефоном в руке, застыв, как статуя. Её лицо было каменным. Взгляд метался от меня к Юле, от Юли ко мне. Наши лица слишком близко, её рука почти касается меня, я стою не двигаясь.
Катя медленно опустила телефон.
— Я искала тебя, — сказала она ледяным тоном. — На физре сказали, что ты в медпункте. С ней.
— Кать, это не то, что ты думаешь, — начала я.
— А что я думаю? — она усмехнулась, но в глазах — боль. — Что ты стоишь с бывшей, которая назвала тебя ошибкой, в пустом коридоре, в двух сантиметрах друг от друга? Что я должна думать?
Юля отшатнулась, будто её ударили. Спрятала руки за спину, отвела глаза.
— Катя, правда, ничего не было, — сказала она. — Я просто извинялась.
— Ты вообще молчи, — Катя даже не взглянула на неё. — Валь, пойдём. Нам нужно поговорить.
Я знала этот тон. Не спорить.
— Идём, — сказала я.
Мы пошли. Я чувствовала спиной взгляд Юли. Но не обернулась.
Катя шла быстро, почти бегом. Я едва поспевала.
— Кать, стой.
Она остановилась. Повернулась.
— Что это было? — спросила она.
— Ничего. Она извинялась. Я слушала.
— Она тянулась к тебе.
— Она не успела коснуться.
— Но хотела, — Катя сжала кулаки. — А ты стояла и позволяла.
— Кать, я не...
— Потом поговорим, — перебила она, отвернулась и пошла дальше. — Сейчас перемена. Нас увидят. Я не хочу новой сцены.
Я шла за ней, и внутри всё кипело. Не от чувств к Юле. От того, что Катя снова не слушала. Снова решала за меня. Снова делала из мухи слона.
Мы зашли в столовую. Я взяла кофе, она — чай. Села напротив меня, буравя взглядом.
— Я ничего к ней не чувствую, — сказала я. Холодно. Чётко.
— Ты так уверена? — спросила Катя.
— Да.
Она смотрела на меня. Долго. Потом кивнула.
— Ладно, — сказала она. — Поверю. Но если я ещё раз увижу вас так близко...
— Не увидишь, — пообещала я. И сама не знала, вру или нет.
А в другом конце столовой сидела Юля с Соней и Асланом. Она не поднимала глаз. Ковыряла ложкой суп, не ела. Под носом наливался синяк.
Она снова пыталась подойти.
И снова получила удар.
Не мячом — жизнью.
Катя сидела напротив, допивала свой чай и сверлила меня взглядом. Я чувствовала этот взгляд кожей — тяжёлый, недоверчивый, выворачивающий наизнанку. Но я молчала. Что говорить? Что между мной и Юлей ничего нет? Я уже сказала. Что я ничего не чувствую? Тоже. Катя кивнула, но я знала — она не поверила до конца.
— Валь, — начала она.
— Кать, давай потом, — перебила я. — Сейчас перемена, скоро пара. Я устала.
Она хотела что-то добавить, но в этот момент прозвенел звонок. Катя вздохнула, поднялась и чмокнула меня в щёку — механически, без тепла. Фарс. Мы разыгрываем нормальную пару для посторонних глаз.
— Увидимся дома, — сказала она и ушла, даже не оглянувшись.
Я осталась за столом, сжимая холодный стаканчик. Кофе давно выпит, внутри пустота. Я поднялась, выбросила мусор и пошла к выходу из столовой. В дверях столкнулась с Аней. Та летела на меня, глаза горят, улыбка до ушей.
— Валя! — взвизгнула она, хватая меня за руку. — Я слышала, что случилось сегодня на физре! Гаврилиной вон в нос прилетело! Все обсуждают!
— Я там была, Ань, — ответила я устало.
— Ну да, ты же! — она подпрыгнула на месте. — Говорят, мяч прям с твоей подачи прилетел! Это правда?
— Правда, — я попыталась уйти, но она не отпускала.
— Боже, это же просто сцена! — Аня закатила глаза. — Я бы всё отдала, чтобы это видеть!
— Ничего интересного. Кровь, слёзы, медпункт, — я пожала плечами.
Аня вдруг стала серьёзнее.
— Ты её провожала, да? Я слышала.
— Пришлось, — ответила я сухо. — Не бросать же.
— Ты хороший человек, Валь, — сказала Аня тихо, почти по-взрослому.
Я усмехнулась. Хороший. Если бы она знала, что у меня внутри.
К нам подошли остальные. Артур — с неизменной чашкой кофе. Герман — ленивый, растрёпанный, с телефоном в руке.
— О, Валя, — протянул Артур. — Наша звезда! Ты уже в курсе, что твоя фамилия — главный тренд сегодняшнего дня в групповом чате?
— Серьёзно? — я поморщилась.
— Ага, — кивнул Герман, не отрываясь от телефона. — «Карнаухова разбила нос Гаврилиной». «Карнаухова и Гаврилина — старые враги». «Карнаухова мстит за прошлое». Выбери свой заголовок.
Я застонала.
— Вот почему я ненавижу этот универ. Сплетни быстрее пожара.
— Не зря, — Герман наконец поднял глаза и посмотрел на меня с усмешкой. — Зрелище было то ещё.
— Ты был на физре? — удивилась я.
— Нет, но мне уже скинули три видео, — он показал телефон. — Качество — огонь. Выглядит эпично.
Я выхватила телефон, чтобы посмотреть. На экране — я, пас, мяч летит, Юля не успевает, удар. Всё как в замедленной съёмке. Запись обрывается на том, как она падает.
— Отвратительно, — сказала я, возвращая телефон.
— Согласен, — кивнул Герман. — Но драматично. Весь универ теперь гадает, мстила ты или случайно.
— Случайно, — отрезала я.
— Мы верим, — сказал Артур, положив руку мне на плечо. — Честно.
Аня снова взяла меня под руку.
— Ты молодец, что помогла ей. Многие бы на твоём месте плюнули и ушли.
— Я не многие, — ответила я, стараясь говорить равнодушно.
— Знаю, — Аня сжала мою руку. — Поэтому мы тебя и любим.
Герман закатил глаза.
— Покровская, не вгоняй в краску. Валя и так сейчас на взводе.
— Я в порядке, — солгала я.
— Конечно, — не поверил Герман.
Но спорить никто не стал. Они стояли вокруг — трое, с которыми было легко. Просто быть. Не доказывать. Не бояться.
Мы немного поболтали ещё. Аня вспоминала, как ей самой однажды прилетело мячом в лицо на уроке. Артур рассказывал, что в школе ему разбили нос в драке — «но за девушку, так что оно того стоило». Герман отмалчивался, но иногда вставлял едкие комментарии, от которых Аня закатывала глаза.
И я смеялась. Почти забыла, что случилось.
Почти.
А потом — взгляд.
Я поймала его в толпе в коридоре, когда мы шли на пару. Гаврилина стояла в дверях аудитории третьего этажа — уже переодетая, с синяком под носом, с собранными волосами. Соня что-то говорила ей на ухо. Она кивала, не слушая.
Наши глаза встретились на секунду.
В её взгляде не было тепла. Не было извинений, которые она шептала в коридоре. Не было слёз, не было близости.
Холод.
Каменная стена.
Маска, которую она надела, чтобы не чувствовать.
Она отвернулась первой, будто я была пустым местом.
Я сжала лямку рюкзака.
— Валь? — позвал Герман. — Ты идёшь?
— Да, — ответила я. — Иду.
Внутри — пустота. И лёгкое облегчение. Потому что холодная Гаврилина — понятная. Предсказуемая. Её можно игнорировать.
А та, которая шептала «прости» и тянулась ко мне в коридоре — от той хотелось бежать. Потому что она напоминала о прошлом. О том, что я пыталась забыть.
Я вошла в аудиторию, села на своё место у окна.
Герман — рядом.
Аня и Артур — впереди.
Свои.
А Гаврилина — на первом ряду, с идеально прямой спиной.
Она даже не обернулась.
Я выдохнула.
Так проще. Так правильно. Так безопасно.
Я ничего к ней не чувствую.
Правда.
Я подняла глаза на Артура. Он сидел через кресло от меня, развернувшись всем корпусом, и смотрел с той самой открытой улыбкой, которая, наверное, растопила не одно сердце. Кудри падают на лоб, глаза блестят. Весь такой солнечный — даже в ноябре, даже в сером учебном корпусе.
— Эй, — обернулся он ко мне, понижая голос до шёпота, чтобы не привлекать внимание преподавателя. — На день рождения ко мне в конце недели придешь?
Я замерла с ручкой в руке.
— Вечеринка будет, — продолжил он, подмигнув. — Очень масштабная. Ты приглашена.
— Масштабная — это в каком смысле? — спросила я осторожно.
— В смысле — будет шумно, весело, много людей, много еды, много музыки, — он развёл руками, чуть не скинув чашку с кофе, которая стояла на краю парты. — И много алкоголя, если ты за такое. Я не настаиваю, но предупреждаю.
Герман с соседнего места фыркнул.
— Артур, ты каждую неделю зовёшь кого-то на день рождения.
— Потому что у меня каждый месяц день рождения! — отмахнулся Артур. — Шучу. Ну, Валь, придёшь?
Я посмотрела на него. На Германа, который уже откровенно ухмылялся. На Аню, которая обернулась с переднего ряда и кивала, мол, "давай, соглашайся".
— Катя будет? — спросила я первое, что пришло в голову.
Артур замялся.
— Ну... она в общем списке, да, — сказал он осторожно. — Но если ты не хочешь с ней, я могу...
— Нет, — перебила я. — Если она придёт — я приду. Не хочу потом слушать про то, что я тусуюсь без неё.
Артур поднял бровь, но спорить не стал.
— Хорошо. Тогда жду вас обеих. В субботу, в восемь, адрес скину в личку.
— Договорились, — кивнула я, возвращаясь к конспекту.
Но писать уже не могла. Мысли разбежались. Вечеринка. Много людей. Шум. И она.
Я не о Юле. О Кате.
Если мы придём вместе — она будет следить за каждым моим шагом. За каждым взглядом. За каждым словом, сказанным кому-то другому. Я устала от этого контроля. Но если не придём — будет хуже. Она решит, что я её избегаю. Что мне надоело. Что я...
— Не думай об этом сейчас, — тихо сказал Герман, наклонившись ко мне. — У тебя лицо стало каменным.
— Я в порядке, — ответила я на автомате.
— Знаю, — он усмехнулся. — Ты всегда в порядке. У тебя это хорошо получается — врать себе.
Я не нашлась, что ответить. Потому что он был прав.
А в первом ряду Гаврилина сидела с идеально прямой спиной, делала вид, что слушает лекцию, и ни разу не обернулась.
Я тоже старалась не смотреть в её сторону.
Получалось плохо.
Под конец дня я поглядывала на Гаврилину пару раз. Краем глаза, не поворачивая головы. Она сидела на первом ряду с идеально прямой спиной и делала вид, что меня не существует. Синяк под носом уже проявился в полную силу — фиолетово-синее пятно на бледной коже. Выглядело это... не жалко. Скорее, как ещё одна броня. Ещё одна маска.
Я отвернулась к окну. Серое небо, мокрый асфальт, фонари загораются раньше времени. Москва.
Звонок, сборы, быстрый выход. Ни слова. Ни взгляда.
Герман кивнул на прощание. Аня что-то крикнула про субботу. Артур подмигнул. Я вышла на улицу, села в машину и уехала домой.
Дом. Тёплый, пахнущий Катиными духами. Я скинула пальто в прихожей, прошла на кухню. Катя уже была там — в моей футболке, с волосами, собранными в пучок, помешивала что-то в кастрюле.
— Ужин будет через десять минут, — сказала она, не оборачиваясь.
— Хорошо, — я села за стол, обхватила кружку с чаем, который она поставила заранее. Горячий. С мёдом. Она помнила, что я люблю.
Катя закончила с кастрюлей, поставила ужин на стол и села напротив.
— Ну, как прошёл день после физры? — спросила она. Голос спокойный, но я знала — она всё ещё переваривает ту сцену в коридоре.
— Нормально, — пожала я плечами. — Учились, болтали с компанией.
— С Германом?
— И с Германом, и с Артуром, и с Аней. Они все нормальные. Тебе не о чем волноваться.
Катя кивнула, но ничего не сказала. Мы поели в тишине — не напряжённой, но какой-то... настороженной. Словно оба боялись сказать лишнее.
Я отодвинула тарелку и наконец решилась.
— Кстати, Артур пригласил на день рождения. В конце недели.
Катя подняла бровь.
— Бабич? Тот, с кудряшками?
— Да. Он сказал, вечеринка будет масштабная. Почти весь универ будет.
— Почти весь? — она усмехнулась. — Преувеличивает, наверное. Но да, слышала про его вечеринки. Он любит размах.
— Ты тоже приглашена, — добавила я. — Я спросила специально.
Катя посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах проскочило что-то — удивление, смягчение, подозрение? Не разобрала.
— Спросила специально? — переспросила она.
— Не хотела, чтобы ты думала, что я тусуюсь без тебя, — ответила я честно.
Она помолчала. Потом потянулась через стол и взяла меня за руку.
— Спасибо, — сказала тихо. — Я ценю.
Я сжала её пальцы.
— Мы пойдём вместе. Если хочешь.
— Хочу, — кивнула Катя. — Но без сцен, ладно? Я постараюсь не ревновать.
— А я постараюсь не давать поводов, — ответила я.
Она улыбнулась — наконец-то настоящей улыбкой, без камня за пазухой.
Мы убрали со стола, и Катя ушла в душ. Я осталась на кухне одна, допивая остывший чай.
Телефон моргнул. Сообщение от Германа: «Суббота. Артур заказал кучу пиццы. Ты как?»
Я набрала: «Буду. С Катей».
«Ок. Тогда жду. Держись там».
Я убрала телефон, посмотрела в окно. За стеклом — ноябрьская темень. В отражении — моё лицо. Усталое, бледное.
Интересно, придёт ли на вечеринку Гаврилина? Если "почти весь универ", то наверняка. С Соней. С Асланом. С новым парнем, которого не любит.
Я вздохнула и выключила свет на кухне.
Завтра будет новый день. А в субботу — вечеринка.
Посмотрим, кто кого переживёт.