Глава 7|| «Холодный фронт»
После той сцены в коридоре прошло три дня.
Три дня, которые превратились в испытание. Потому что Гаврилина, видимо, решила, что лучшая защита — это нападение.
Мы больше не садились рядом. Даже на совмещённой паре по социологии — она теперь сидела в первом ряду, у самого преподавателя, а я — на своём привычном месте у окна. Герман иногда подсаживался, но в основном я была одна. Или с Катей, когда у той было окно.
Но избегать друг друга полностью не получалось. Университет слишком маленький для этого. Коридоры, столовая, кафетерий — везде мы сталкивались.
И каждый раз — короткий, ледяной взгляд, как удар хлыстом.
— Здравствуй, Карнаухова, — говорит она, проходя мимо, и в голосе ни грамма тепла.
— Здравствуй, Гаврилина, — отвечаю я так же холодно.
И мы расходимся, не оборачиваясь.
Но иногда — иногда она не может удержаться.
Сегодня, например. Стоим в очереди в столовой. Я перед ней, она за мной. И я чувствую её взгляд на своей спине. Прожигающий, тяжёлый.
— Слушай, Карнаухова, — говорит она вдруг. Не шёпот, нет — достаточно громко, чтобы стоящие рядом обернулись. — А ты не задумывалась, что всё это... неестественно? Ну, ты и Голышева. Не боишься, что перебесишься, а потом поздно будет?
Мои пальцы сжимаются на подносе.
— Это ты про нас или про себя? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
Она замолкает на секунду. Потом усмехается — коротко, зло.
— Я-то нормальная, — говорит она. — И парень у меня нормальный. Не то что некоторые.
Я медленно поворачиваюсь.
Смотрю на неё. Вижу её глаза — зелёные, но какие-то колючие, напряжённые. Она смотрит на меня с вызовом, но я замечаю, как дрожит её рука. Едва заметно. Но я помню эту дрожь.
— Ты как-то слишком часто говоришь о том, что ты нормальная, Гаврилина, — говорю я тихо, чтобы слышали только мы. — Обычно люди, которые уверены в себе, не нуждаются в постоянном подтверждении.
Она бледнеет.
— Не приплетай сюда психологию.
— А я и не приплетаю, — я беру поднос и отхожу от очереди. — Просто наблюдаю.
Она смотрит мне вслед, и я чувствую — хочет что-то сказать, но не решается.
Я сажусь за столик в углу, где обычно сижу с Германом. Он уже ждёт с моим кофе.
— Опять? — спрашивает он, кивая в сторону очереди.
— Опять, — вздыхаю я.
— Она вчера на лекции по психологии заявила, что «нетрадиционные отношения — это девиация», — говорит Герман, отпивая свой латте. — Преподавательница чуть со стула не упала.
— Серьёзно? — я поднимаю бровь.
— Ага. А потом весь оставшийся час доказывала, что она ничего не имеет против, но «надо думать о будущем» и «это просто этап». — Он качает головой. — Слушай, она в себе так уверена или просто боится?
— Боится, — говорю я, глядя в стаканчик. — Она всегда боялась. Себя. Чувств. Того, что о ней подумают.
— А тебя она боится?
Я поднимаю глаза.
— Да. Потому что я напоминаю ей о том, кем она может быть.
Герман молчит. Потом говорит:
— Ну, удачи вам обеим. Это звучит как ад.
Я усмехаюсь.
— Уже ад, Герман. Уже ад.
---
Вечером, когда я сижу в гостиной с Катей и рассказываю ей про сегодняшний день, она вдруг спрашивает:
— А ты когда-нибудь думала, что она просто прикрывается?
— Кто? Гаврилина?
— Да. Что у неё парень — просто ширма. А сама она ничего не забыла.
Я замираю.
— Не знаю, — говорю честно. — Я перестала гадать. Она сама не знает, чего хочет. А я не хочу быть её экспериментом — ни в семнадцать, ни в двадцать.
Катя придвигается ближе, кладёт голову мне на плечо.
— А со мной ты не эксперимент? — спрашивает она тихо.
Я на секунду задумываюсь.
Потом обнимаю её.
— Нет, — говорю я. — С тобой — другое. С тобой — жизнь.
Катя молчит. Но я чувствую, как она улыбается.
А где-то в другой части города Юля Гаврилина, наверное, снова убеждает своего парня, что она «нормальная». И верит в это так сильно, что почти получается.
Почти.
Утро следующего началось с того, что Катя уехала на консультацию к научному руководителю раньше, чем я проснулась. На тумбочке — записка: «Не скучай. Если будет тяжело — пиши». Я хмыкнула, сунула записку в карман джинсов и поехала в универ одна. В машине было тихо. Почти спокойно.
Пара по культурологии прошла без происшествий. Гаврилина сидела на первом ряду, я — на своём привычном месте у окна. На этот раз даже не обернулась ни разу. Или я не заметила. После звонка я собрала вещи и вышла в коридор, надеясь найти Германа или просто угол, где можно выпить кофе в тишине.
Но тишины не получилось.
— Валя! — окликнули меня.
Я обернулась. Ко мне шёл Артур — кудрявый, улыбающийся, солнечный даже в ноябрьской серости. За ним — Аня Покровская с неизменной мягкой улыбкой.
— Ты сегодня свободна? — спросил Артур, пристраиваясь рядом.
— Пока не знаю, — осторожно ответила я.
— Мы собираемся в коворкинге, — добавила Аня. — У Германа окно, у меня пара отменилась. Артур просто прогуливает.
— Не прогуливаю, а перераспределяю время, — поправил он с достоинством. — Пойдём, тут недалеко. Кофе, печеньки, можно просто поболтать или в телефоне зависнуть. Никто не напрягает.
Я задумалась на секунду. Катя на консультации. Герман будет. Они не выглядели как люди, которые хотят что-то выведать. Просто... компания.
— Давай, — сказала я.
Коворкинг располагался в старом корпусе из красного кирпича. Внутри было тепло, пахло деревом и кофе. Мягкие диваны, длинные столы, на подоконниках — живые растения. Мы заняли угол у окна: большой диван, пара кресел, низкий столик.
Герман уже сидел там, развалившись на диване с телефоном в руках.
— О, — поднял он голову, когда мы вошли. — Новенькая пожаловала. Артур, ты где? Мы же договаривались в кафешке?
— Аня захотела сюда, — пожал плечами Артур, скидывая рюкзак. — Тут уютнее.
— Спорить с Аней себе дороже, — усмехнулся Герман и подвинулся, освобождая место на диване. — Валь, садись.
Я села рядом. Аня устроилась в кресле, Артур притащил ещё один стул из соседнего угла.
— Так, — сказал Артур, потирая руки. — Чай, кофе, печенье есть у Германа в рюкзаке.
— Я не фей, — возмутился Герман. — И вообще, почему это я должен всех снабжать?
— Потому что ты единственный, кто носит с собой печенье, — резонно заметила Аня.
Герман вздохнул, полез в рюкзак и выложил на стол пачку овсяного печенья и шоколадку.
— Угощайтесь.
— Ты — сокровище, — Артур тут же отломил кусок шоколадки.
Я смотрела на них и не могла привыкнуть. С ними было легко. Не надо было думать, что сказать, чтобы не обидеть. Не надо было оправдываться. Можно было просто сидеть, пить кофе и иногда вставлять слово.
— Валь, ты какая-то задумчивая, — заметила Аня, откусывая печенье.
— Просто отдыхаю, — честно сказала я.
— Отдыхать — это хорошо, — кивнула она. — Ты много на себя берёшь. Учёба, Катя, эти разборки с... — она запнулась.
— С Гаврилиной, — спокойно закончила я. — Можно говорить прямо. Я не стеклянная.
— Мы не хотели лезть, — сказал Артур, перестав жевать. — Просто переживаем.
— Спасибо, — я улыбнулась уголками губ. — Правда. Но я сама разберусь.
— Мы знаем, — кивнул Герман. — Ты сильная.
Я хмыкнула.
— Вы меня плохо знаете.
— Пока да, — согласилась Аня. — Но мы хотим это исправить.
Мы болтали о всяком: о преподавателях-самодурах, о том, где лучший кофе в районе университета, о планах на выходные. Артур рассказывал смешную историю про экзамен, на котором он перепутал термины и чуть не завалил сессию. Аня подкалывала Германа по поводу его вечной небритости («Ты как леший, ей-богу»). Герман огрызался, но безобидно, по-дружески.
Я смеялась. По-настоящему, первый раз за последние дни. Не иронично, не через силу — просто смеялась, потому что было смешно.
И вдруг поймала себя на мысли: «Чёрт, а ведь у меня здесь есть люди, с которыми хорошо просто так». Без Кати. Без Юли. Без прошлого. Просто — я и эти трое.
— Ты улыбаешься, — заметил Герман, глядя на меня поверх стаканчика.
— Я улыбаюсь, — согласилась я. — Необычно, правда?
— Привыкай, — сказал Артур. — С нами это будет часто.
Аня протянула мне печенье.
Я взяла.
Внутри, где обычно была пустота или боль, в этот раз было по-другому. Не тепло — скорее, как первый луч солнца после долгой зимы. Ещё не греет, но уже заметно.
— Кстати, — вспомнила Аня, поворачиваясь ко мне. — Ты видела, что выложила Гаврилина в сторис вчера?
— Нет, — я насторожилась. — А что?
— Она выложила фото с парнем, — Аня поморщилась. — С подписью «Мой мир». И там такая пафосная фраза про «настоящие чувства».
Артур фыркнул:
— Она будто доказывает что-то.
— Всем, — добавил Герман. — И себе в первую очередь.
Я отпила кофе.
— Пусть доказывает, — сказала я равнодушно. — Мне-то что.
Но внутри кольнуло. Не ревность. Скорее — грусть. За неё. За то, что она так старательно строит стену, за которой, кажется, не видно даже неба.
— Ладно, хватит о Гаврилиной, — Аня махнула рукой. — Давайте лучше фильм на выходных посмотрим? У меня есть огромный плед и попкорн.
— Я с пивом, — поднял палец Артур.
— Ты вечно с пивом, — усмехнулся Герман.
— А что мне ещё остаётся?
Я смотрела на них. На этих людей, которым я была нужна не как «девушка Голышевой» и не как «бывшая Гаврилиной». А просто как Валя.
— Я приду, — сказала я.
— Правда? — Аня просияла.
— Если Катя не против, — добавил Артур осторожно.
Я помолчала секунду.
— Я приду, — повторила я. Остальное — неважно.
Тишина.
Тишина ,и Аня ,ангел развеявший ее.
— А у тебя какая следующая пара? — спросила Аня, откусывая печень.
— Физра, — ответила я, закатывая глаза. — Самое бесполезное, что придумало человечество.
Аня хитро прищурилась, и я сразу поняла — сейчас будет.
— Физра-а-а, — протянула она. — Это та, которая совмещённая?
Я замерла. Артур поперхнулся кофе. Герман сделал вид, что уткнулся в телефон, но я заметила, как дёрнулся уголок его губ.
— С кем совмещённая? — спросила я медленно, хотя уже знала ответ.
— Ну, — Аня развела руками с невинным видом. — С Гаврилиной, кажется. Я слышала, ваши группы вместе на физру ходят.
Я выдохнула.
— Ты издеваешься.
— Ни капельки, — Аня улыбнулась, но в глазах плясали чёртики. — Просто делюсь информацией. Как друг, между прочим.
— Спасибо, подруга, — я скрестила руки на груди. — Очень вовремя.
Герман не выдержал — хмыкнул, прикрываясь стаканчиком.
— Глас, ты туда же? — я повернулась к нему.
— Я молчу, — поднял он свободную руку. — Я вообще не при чём.
— Ты всегда не при чём, — фыркнула я.
Артур наконец прокашлялся и выдал:
— Валя, ну, физра — это не лекции. Там можно на другой конец зала уйти. Не пересечётесь.
— Ага, — кивнула Аня. — Или наоборот — пересечётесь, но в спортивной форме. Это даже забавно.
Я прищурилась.
— Покровская, ты сейчас издеваешься или за меня радуешься?
— И то, и другое, — честно призналась она. — Но в основном — радуюсь. Потому что смешно.
— Тебе смешно, — я откинулась на спинку дивана. — А мне в раздевалке с ней переодеваться.
Тишина.
Потом Герман сказал очень серьёзно:
— Ладно, это уже не смешно. Это грустно.
— Вот именно, — вздохнула я.
Аня протянула мне ещё одно печенье.
— Держи, утешься. И не переживай. Если что — пиши. Мы тебя с физры вытащим. Скажем, что у тебя удушье или ещё что.
— Я запомню, — кивнула я, откусывая печенье.
Мы снова засмеялись. Но внутри я уже прокручивала физру. Раздевалку. Гаврилину в спортивной форме. Гаврилину, которая делает вид, что я пустое место.
Это будет весело.
Слово «весело» горько усмехнулось у меня в голове.
Но компания — Аня, Артур, Герман — как-то смягчили этот привкус. С ними даже физра казалась не приговором, а просто неловкостью.
— Ладно, — сказала я, доедая печенье. — Поживём — увидим.
— Оптимизм, — кивнул Артур. — Это я люблю.
— Сарказм, — поправил Герман.
— Одно другому не мешает, — ответила я, и мы снова засмеялись.
Вот так. С ними — смеялась. Без них — думала о том, как пережить физру, на которой мы с Гаврилиной будем в одном зале.
Ноябрь. Москва. Университет.
И два человека, которые когда-то были друг для друга всем, а теперь — холодная война без победителей.
Посидев до конца, я глянула на часы и вздохнула. Физра. Та самая.
— Ну, я пошла, — поднялась я, закидывая рюкзак на плечо.
— Держись там, — серьёзно сказал Артур.
— Мы с тобой морально, — добавил Герман, поднимая кулак.
— Я с тобой печеньем, — Аня протянула мне ещё одну штучку. — В карман положи. Пригодится.
Я сунула печенье в карман джинсов, махнула им на прощание и вышла из коворкинга.
По дороге в спортзал достала телефон. Катя написала несколько сообщений — я пролистала их механически, отвечая короткими фразами. «Всё нормально», «на физру иду», «потом позвоню».
Она скинула ссылку на какую-то статью. Я её даже не открыла.
Я не заостряла внимание. Просто отвечала — ровно настолько, чтобы она не начала волноваться и писать ещё больше.
Катя — как пожарная сигнализация: если не ответить сразу, орёт всё громче.
Спортзал встретил меня запахом линолеума и хлорки. Ноябрьская тоска за окнами, белые стены, скамейки. Преподаватель — мужик с лицом, которое видело всё, — лениво отмечал присутствующих в журнале.
Я переоделась быстро, стараясь не смотреть по сторонам. Но раздевалка была маленькой, и места там было ровно столько, чтобы не задевать локтями соседей.
Кого я там увидела — догадаться нетрудно.
Гаврилина сидела на скамейке у дальней стены, завязывая кроссовки. Светлые волосы собраны в хвост, спортивные штаны, футболка. Обычная девушка. Если не знать.
Если не помнить.
Я отвернулась, надела свою форму и вышла в зал быстрее, чем она подняла голову.
Разминка прошла без приключений. Бег по кругу, растяжка, простые упражнения. Я делала машинально, глядя в одну точку, и чувствовала, как в зале становится тесно. Не из-за людей. Из-за неё.
Гаврилина была на другом конце площадки. Мы не пересекались. Не смотрели друг на друга. И всё равно я знала, где она. Каждое её движение я замечала краем глаза — как она поправляет хвост, как улыбается подруге, как отводит взгляд, когда я поворачиваю голову.
Телефон пиликнул в кармане — я забыла его в раздевалке? Нет, сунула в штаны. Боже, какая я рассеянная.
Прочитала: «Ты сегодня какая-то холодная. Всё в порядке?»
Я набрала: «Да. На паре. Потом поговорим».
Катя не ответила. Это было плохим знаком. Но у меня не было сил разбираться.
Физра — это не про силу. Физра — про выживание.
Я досидела до конца, отзанималась, не глядя в сторону Гаврилиной, и быстро ушла в раздевалку. Переоделась, не глядя ни на кого, собрала вещи и вышла на улицу.
Дождь. Серое небо. Москва.
Телефон снова пиликнул: «Я скучаю» — от Кати.
Я посмотрела на сообщение. Нажала «ответить»... И ничего не написала.
Убрала телефон в карман.
Иногда лучше промолчать, чем врать. А говорить «я тоже» — было бы ложью.
Звонок.Разминка.
После разминки преподаватель разбил группу на пары для выполнения нормативов. Бег, прыжки, отжимания — обычная физра, скучная до зевоты. Я выполняла всё на автомате, стараясь не думать о том, что на соседней дорожке Гаврилина сдаёт тот же самый норматив.
Потом — прыжок в длину.
Очередь. Я разбежалась, прыгнула — нормально, неплохо. Преподаватель кивнул и записал результат. Я отошла на скамейку, вытирая лицо рукавом футболки.
Ко мне подбежал какой-то парень.
Я его раньше не замечала. Может, с параллельного потока. Высокий, шатен, глаза любопытные до неприличия, явно из тех, кто не стесняется подходить первым.
— Прости, слышал, тебя Валя зовут? — спросил он, усаживаясь рядом на скамейку без приглашения.
— Допустим, — ответила я осторожно.
— Я Никита, — представился он. — Ты с философского, да?
— Угу.
— Слушай, у меня вопрос — не бей сразу, ладно? — он говорил быстро, будто боялся, что я уйду. — Я видел ту сцену в коридоре. Ну, с Гаврилиной. И меня просто... ну, интересно. Ты же с Голышевой встречаешься? Ну, в смысле, девушка с девушкой. Я ничего против, честно. Просто сам думал о таком, но не уверен. Хотел спросить у кого-то, кто... ну, знает. Не осуждаешь?
Я посмотрела на него. В его глазах не было пошлого любопытства — скорее, растерянность. Обычный парень, который пытается разобраться в себе.
— Ты про ориентацию, да? — спросила я прямо.
— Ну, да, — он почесал затылок. — Просто я сейчас с девушкой встречаюсь, но раньше... один парень нравился. И я не знаю, как это называется. Может, я би? Или просто... не знаю.
Я вздохнула. Обычно я не обсуждаю это с посторонними. Но он смотрел с надеждой, почти отчаянно.
— Я бисексуальна, — сказала я ровно. — Так проще. Если тебе нужно слово — возьми его. Метки — это не главное. Главное — кто тебе нравится и как ты себя чувствуешь.
Никита выдохнул, будто я сняла тяжесть с его плеч.
— А не сложно? Отношения с девушкой, потом с парнем... не осуждают?
— Осуждают всегда, — пожала я плечами. — За что угодно. Не за это — за другое. Просто надо найти тех, кому плевать на твою ориентацию. Или кто принимает её.
Он кивнул, задумался.
— Спасибо, — сказал он искренне. — Ты первая, кто ответил нормально. Без шуток про эксперименты.
Я усмехнулась.
— Удачи тебе, Никита. Разберёшься.
Он встал, улыбнулся и убежал к своей группе.
Я осталась сидеть на скамейке. Почему-то стало легче. Наверное, потому что я помогла кому-то, кто был таким же растерянным, как я когда-то.
Гаврилина, заметившая этот короткий разговор, смотрела на меня издалека. В её взгляде читалось непонимание. И что-то ещё, чему я не хотела давать названия.
Я отвела глаза и сделала вид, что смотрю на телефон.
Но сообщения от Кати всё ещё висели без ответа. А мысль о том, что я только что назвала себя "би" перед незнакомым парнем — вдруг показалось странно правильной. И страшной одновременно.
———
Физра оказалась волейболом.
Преподаватель — мужик лет пятидесяти с усами и вечно усталым взглядом — разделил нас на две команды, не заморачиваясь с составом. Просто ткнул пальцем: первый ряд — налево, второй — направо. Я оказалась в левой команде. Гаврилина — в правой.
Вот так. Судьба любит иронию.
Зал был стандартный: высокие потолки, деревянный пол, разметка, сетка посередине. Свет — яркий, больничный. Пахло потом, линолеумом и чем-то сладким из раздевалки — чьи-то духи, забытые в шкафчике.
Мы расставились по позициям. Я — в центре, ближе к сетке. Гаврилина — на противоположной стороне, нападающей. Игра началась.
Первые розыгрыши прошли нормально. Мяч летал туда-сюда, мы подавали, принимали, ошибались. Преподаватель свистел, комментировал, иногда поправлял технику. Кто-то из девчонок визжал, когда мяч летел прямо в лицо. Кто-то смеялся.
Я старалась не смотреть на Гаврилину. Получалось плохо, потому что она была прямо напротив. В спортивной форме, без макияжа, волосы собраны в высокий хвост. Она двигалась резко, зло, будто вымещала на мяче всё, что накопилось.
Наша команда выигрывала. Подача, приём, пас — удар. Снова и снова. Гаврилина бесилась. Я видела, как она сжимает кулаки после каждого проигранного очка.
И тут — момент.
Мяч прилетел ко мне. Я подбила его на пас, парень из нашей команды ударил — резко, не глядя. Мяч полетел в сторону противника. В сторону Гаврилиной. Она готовилась к приёму, пригнулась, вытянула руки...
Но я видела — она не успевает.
— Юля! — крикнул кто-то с её стороны.
Мяч попал ей в лицо.
Звук был глухой, противный — удар резины по живому. Она отшатнулась, прижала руки к лицу, оступилась и упала на колени. Из её пальцев потекла кровь.
— Твою мать, — выдохнула я, шагнув к сетке.
Зал замер на секунду. Потом все бросились к ней. Соня, парочка девчонок из её команды, преподаватель. Я стояла на месте, смотрела, как она сидит на коленях, а кровь капает на светлую футболку.
— Расступитесь, — сказал преподаватель, отодвигая девчонок. — Дай посмотреть.
Он осторожно убрал её руки от лица. Нос был разбит. Не сильно — кость цела, но крови много. Гаврилина морщилась, дышала ртом, в её глазах стояли слёзы — от боли или от обиды, непонятно.
Кто-то принёс вату, кто-то лёд. Её отвели в сторону, усадили на скамейку. Я всё ещё стояла у сетки, сжимая кулаки.
— Карнаухова! — крикнул преподаватель. — Мяч ваш?
— Мой пас, — сказала я. — Удар был... я не специально.
— Я знаю, что не специально, — он махнул рукой. — Иди, помоги ей. У вас же раздевалка общая, вместе в медпункт пойдёте.
Вот спасибо.
Я подошла к скамейке. Гаврилина сидела, запрокинув голову, с окровавленной ватой у носа. Рядом суетилась Соня.
— Отойди, — сказала я Соне тихо.
Та посмотрела на меня с подозрением.
— Я сейчас, — пообещала я. — Просто помогу дойти.
Соня нехотя отступила. Я села рядом с Гаврилиной, взяла её за руку — холодную, дрожащую.
— Пойдём, — сказала я. — В медпункт.
Она повернула ко мне лицо — испачканное кровью, растерянное. В её глазах была боль. И не только от удара.
— Ты специально? — спросила она тихо.
— Нет, — ответила я честно. — Я не такая сволочь.
Она кивнула, сжала мою руку и поднялась. Я поддержала её за талию — она пошатнулась, уткнулась лбом мне в плечо, на мгновение замерла.
— Идём, — повторила я мягче.
Мы вышли из зала. В коридоре было тихо — все были на физре или на парах. Только наши шаги и её редкие всхлипы.
— Валь, — прошептала она, не поднимая головы.
— Не говори ничего, — сказала я. — Просто иди.
Мы дошли до медпункта. Я постучалась, завела её внутрь, усадила на кушетку. Медсестра — женщина в белом халате — тут же принялась промывать, проверять, прикладывать холод.
Я стояла у двери, скрестив руки на груди.
— Ты можешь идти, — сказала мне медсестра. — Я сама.
— Я подожду, — ответила я.
Гаврилина подняла на меня глаза. В них было что-то, чего я давно не видела. Благодарность. И страх.
Она так и не сказала ни слова.
Я стояла, опираясь плечом о косяк, и ждала.
За окном моросил ноябрьский дождь.
И внутри — впервые за долгое время — было не пусто. Было больно. За неё.