Глава 6|| «Теплая пустота»
Я сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Больно. Хорошо. Больно — значит, я ещё чувствую. Значит, я не превратилась в кусок льда.
Герман уводил меня за плечи — аккуратно, но настойчиво. Не тащил, не тянул, просто направлял, придерживая, чтобы я не споткнулась на ватных ногах. Я чувствовала тепло его ладоней сквозь тонкую ткань свитера, и это было единственным, что удерживало меня здесь, в реальности.
А слёзы начали предательски течь.
Не сразу. Сначала просто защипало в глазах. Потом затуманилось всё вокруг. А потом первая капля упала на щеку — солёная, горячая, такая знакомая. Я даже не пыталась их вытирать. Бесполезно. Я ненавидела себя за эту слабость. Ненавидела, что она снова заставила меня плакать. Ненавидела, что внутри всё ещё что-то болит.
— Тише, — сказал Герман тихо, когда мы завернули за угол и толпа осталась позади. Голос спокойный, без жалости. Жалости я бы не вынесла.
— Я не плачу, — прохрипела я, хотя по подбородку уже текла солёная дорожка.
— Не плачешь, — согласился он. — Просто у тебя дождь на лице. В ноябре бывает.
Я чуть не усмехнулась сквозь слёзы. Этот парень умел разряжать обстановку, даже когда внутри всё разрывается на части.
Мы вышли к боковому выходу — тому, где почти никогда не бывает людей. Герман толкнул тяжёлую дверь, пропуская меня вперёд. Холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь со слезами, делая их ещё более солёными.
Я прислонилась к холодной кирпичной стене и закрыла глаза.
— Я ненавижу её, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит.
— Знаю.
— Я ненавижу себя за то, что плачу.
— Тоже знаю.
— Иди ты, — выдохнула я беззлобно.
Герман не обиделся. Просто стоял рядом, прислонившись к стене, и смотрел на серое небо.
— Просто дыши, — сказал он через минуту. — Сейчас дыши. Потом будешь ненавидеть.
Я выдохнула.
Вдохнула.
Снова выдохнула.
Слёзы всё ещё текли, но уже тише. Всхлипы прекратились, остались только мокрые дорожки на щеках.
— Ну вот, — сказал Герман. — Уже лучше.
Я открыла глаза. Посмотрела на него.
— Почему ты не спросишь, что случилось?
— Потому что ты сама расскажешь, если захочешь, — он пожал плечами. — А если нет — твоё право.
Я отвернулась, вытерла щёки рукавом.
— Она моя бывшая.
— Я понял, — кивнул Герман без удивления.
— Она сказала, что я была ошибкой. Что она гетеро.
— Жёстко.
— А сегодня мы оказались в паре. И я спросила, как она к этому пришла.
— И что?
— Она не ответила. Начала юлить. А потом мы начали кричать друг на друга.
— Я слышал, — тихо сказал он. — Полуниверситета слышало.
Я закрыла лицо ладонями.
— Боже, какой позор.
— Ничего, — Герман усмехнулся. — Через неделю будет новая драма, твою забудут.
Я опустила руки и посмотрела на него. В его глазах не было осуждения. Было что-то тёплое, понимающее.
— Откуда ты такой взялся? — спросила я.
— Из Питера перевёлся, — серьёзно ответил он. — Там таких много.
Я не сдержала улыбку — слабую, дрожащую, но настоящую.
— Пойдём, — сказал Герман, отходя от стены. — Я куплю тебе кофе. Или что покрепче.
— Кофе, — сказала я. — С меня на сегодня хватит драм.
Мы пошли по пустынной аллее. Слёзы высохли, осталась только усталость — тяжёлая, тягучая, до костей.
Я думала о Юле. О том, почему она так разозлилась. О том, что она хотела сказать, но не сказала. О том, почему она вообще начала этот разговор.
Я думала о Кате. О том, как она смотрела на меня через толпу — с каменным лицом, которое ничего не выражало.
Я думала о том, что сегодня придётся объясняться. С ней. С собой. С этой дырой в груди, которая никак не зарастала.
— Герман, — позвала я.
— М?
— Спасибо.
— Не за что, — ответил он. — Это самое малое, что я могу сделать для новенькой.
Я шла рядом с ним и чувствовала, что впервые за долгое время не одна.
И это было страшно. И это было правильно.
Я вздохнула, достала телефон и посмотрела на экран.
Множество сообщений от Кати.
Ох
Я даже не удивилась. Знала, что будет. Знала, что она увидела. Знала, что терпела ровно столько, сколько шла от места событий до аудитории, а потом началось.
Первое сообщение: «Что там случилось?»
Второе: «Валь»
Третье: «Я видела вас на видео, мне уже скинули»
Четвертое: «Ты плакала»
Пятое: «Я сейчас приду»
Шестое: «Где ты?»
Седьмое: «С кем ты?»
Восьмое: «Это тот парень? Герман?»
Девятое: «Валя, ответь, пожалуйста»
Десятое: «Я волнуюсь»
Одиннадцатое: «Валь...»
Я пролистала всё это молча, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлая усталость. Не злость. Не раздражение. Просто... усталость. От необходимости объяснять. От необходимости оправдываться. От того, что даже когда больно мне — я должна думать о том, что чувствует Катя.
— Она пишет? — спросил Герман, заглядывая через плечо.
— Пишет, — я убрала телефон в карман.
— И что ты ей ответишь?
— Не знаю, — честно сказала я. — Скажу, что всё нормально. Что я в порядке.
— Ты не в порядке, — заметил он.
— А она не хочет слышать правду, — я горько усмехнулась. — Она хочет слышать, что я в порядке. Потому что если я не в порядке — значит, я всё ещё переживаю из-за Юли. А значит, я её не люблю. А значит — она мне не нужна.
Герман помолчал, переваривая.
— Сложно у вас, — наконец сказал он.
— Сложно, — согласилась я.
Мы дошли до маленького кафе через дорогу от университета. Герман открыл передо мной дверь, и мы зашли внутрь — тепло, пахнет кофе и выпечкой, играет тихая музыка. Маленький островок спокойствия посреди дня, который разорвало на куски.
Я села за столик в углу, сняла рюкзак. Герман молча пошёл к стойке — заказать два кофе, чёрный без сахара и сладкий латте для себя.
Я снова достала телефон.
Катя написала ещё: «Я сейчас выйду, скажи где ты».
Я замялась. Написать правду — и она придёт. Устроит допрос при Германе. Будет сверлить взглядом, задавать вопросы, требовать ответы. Или хуже — будет молчать и смотреть. Своим тяжёлым взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю.
Но врать — ещё хуже.
Я набрала: «Мы в кафе через дорогу. С Германом. Я скоро буду».
Она ответила через секунду: «Я иду».
Герман вернулся с двумя стаканчиками, поставил передо мной.
— Твоё лицо говорит о том, что сейчас что-то случится, — заметил он.
— Катя идёт, — сказала я, обхватив стаканчик ладонями — грелась.
— А, — он кивнул, как будто ничего страшного не произошло. — Ну, значит, познакомимся наконец официально.
— Ты не боишься? — спросила я.
— Чего? — он поднял бровь. — Девушки ростом метр шестьдесят с каблуками? Нет.
Я не сдержала улыбку. Несмотря ни на что, Герман умел сбивать напряжение.
Дверь кафе открылась, и холодный воздух ворвался внутрь вместе с Катей.
Она была в своём чёрном пальто, волосы растрепались на плечах, щёки раскраснелись — то ли от мороза, то ли от быстрой ходьбы. Увидела меня, увидела Германа, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то — ревность, боль, облегчение — всё сразу.
Она подошла к нашему столику, не говоря ни слова, скинула пальто на свободный стул и села рядом со мной.
Взяла мою руку в свои. Пальцы холодные — она забыла перчатки.
— Ты как? — спросила Катя тихо, глядя мне в глаза.
— Нормально, — сказала я, и в этот раз слово прозвучало не так пусто, как обычно.
— Я волновалась, — она сжала мои пальцы.
— Видела.
Мы сидели втроём — я, Катя и Герман. Неловко. тихо. Но не так страшно, как я ожидала.
Герман отпил свой кофе, поморщился от сладости и сказал:
— Меня Герман зовут.
— Я знаю, — ответила Катя, даже не взглянув в его сторону.
— Приятно познакомиться, — он не смутился.
Катя ничего не сказала. Только крепче сжала мою руку.
Я вздохнула.
День ещё не закончился. Но хотя бы кофе был горячим. И кто-то держал меня за руку, даже если этот кто-то — не тот, кто мне нужен.
Или тот.
Я уже не знала.
Я лишь сжала руки от нарастающего напряжения. Сидела, смотрела в свою чашку и чувствовала, как атмосфера за столом становится всё тяжелее. Катя — напряжённая, с каменным лицом, сверлит взглядом то меня, то Германа. Герман — делает вид, что ничего не происходит, но я вижу, как он крутит стаканчик быстрее, чем обычно.
Я вообще здесь, чтобы отвлечься. А не видеть недовольную мину Кати.
— Кать, — сказала я тихо, — может, попозже поговорим?
— Я просто хочу убедиться, что ты в порядке, — ответила она, и её голос звучал спокойно, но я чувствовала — это маска.
— Я в порядке.
— Ты плакала.
— Уже нет.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом перевела его на Германа.
— Ты не против, если мы с Валей побудем одни? — спросила она тоном, который не оставлял выбора.
Герман поднял руки в жесте «без проблем».
— Конечно, — он встал. — Валь, я на пару отойду. Если что — пиши.
— Спасибо за кофе, — сказала я.
— Всегда пожалуйста, новенькая, — он улыбнулся — мягко, ободряюще — и вышел из кафе. Дверь за ним закрылась, звякнул колокольчик.
Катя повернулась ко мне.
— Что это было? — спросила она. — Вся эта сцена в коридоре с ней?
— Ссора. Мы просто поругались.
— Просто поругались? — она усмехнулась, но в глазах не было веселья. — Валь, тебя снимали на видео. Вся группа обсуждает это.
— Мне плевать, кто и что обсуждает, — я подняла на неё глаза. — Я не специально это устроила.
— Я знаю, — Катя вздохнула. — Я не про это. Я про то, что ты мне не написала. Я узнала от посторонних людей, что моя девушка плачет в коридоре на глазах у пол-универа.
— А что бы это изменило? — спросила я. — Если бы я тебе написала, ты бы пришла раньше. И что? Устроила бы разборки при всех?
— Я бы поддержала тебя.
— Ты бы устроила сцену ревности, — сказала я тихо, но твёрдо.
Катя замолчала.
Мы сидели, глядя друг на друга. Между нами повисла тишина — не та, которая бывает, когда всё хорошо. А та, которая бывает перед грозой.
— Ты правда считаешь, что я такая? — спросила она наконец.
— Я тебя знаю, Кать.
Она отвела взгляд. Посмотрела в окно, где шёл мелкий дождь.
— Ты плакала из-за неё, — сказала она, и в голосе прозвучала боль. — Не из-за меня. Из-за неё.
— Я плакала от обиды, — ответила я. — Не от любви.
— А какая разница?
— Важная, — я повернулась к ней всем корпусом. — Я не хочу к ней вернуться. Я не люблю её. Я просто... не ожидала, что она скажет такие вещи.
— Какие?
Я замялась. Слова Юли всё ещё жгли изнутри.
— Что я была ошибкой, — наконец сказала я. — Что она просто экспериментировала. Что она гетеро.
Катя побледнела.
— Она так сказала? — голос дрогнул.
— Да. И я... я не сдержалась.
Катя молчала долго. Потом протянула руку и накрыла мои пальцы своими.
— Ты не ошибка, Валь, — сказала она тихо. — И я никогда не позволю тебе думать иначе.
Я посмотрела на её руки — тёплые, сухие, уверенные. Вспомнила, сколько раз они меня утешали. Сколько ночей мы провели вместе, пока я училась не просыпаться в холодном поту от мыслей о Юле.
— Я знаю, — ответила я.
— Поехали домой, — сказала Катя. — Всё равно сегодня уже ничего нормально не будет.
Я кивнула.
Мы собрались, вышли из кафе. Катя обнимала меня за плечи, прижимая к себе, пока мы шли до машины.
Я шагала и думала: «Правильно ли это? Прятаться? Уезжать? Зарывать голову в песок?»
Но сил разбираться не было.
Ни на Юлю. Ни на Катю. Ни на себя.
Я просто хотела лечь и уснуть.
А завтра — новый день. Ноябрь. Холод. И всё та же Москва, которая смотрела на меня сотнями окон, не обещая ничего хорошего.
Я не хочу говорить ни с Катей, ни с кем.
Мы сидим в машине, я смотрю в окно на серую Москву, а она рядом — молчит. Но её молчание тяжелее любых слов. Я чувствую, как она кипит. Как переваривает. Как ищет, к чему придраться.
И я знаю — сейчас начнётся.
— Валь, — говорит она, когда мы отъезжаем от кофейни. — Я понимаю, что у тебя был тяжёлый день. Но ты должна понимать...
— Не должна, — перебиваю я.
— Что?
— Ничего я не должна.
Катя замолкает. Поворачивается ко мне. Я вижу её лицо в отражении стекла — недовольное, капризное. Она обижена. Конечно, обижена. Потому что я посмела устроить сцену без её разрешения. Потому что я посмела заплакать при всех. Потому что я посмела быть с кем-то другим, когда она меня не контролировала.
— Я просто хочу, чтобы ты была осторожна, — говорит она наконец. — С Германом. С Гаврилиной. Вы сегодня так мило общались в паре, а потом уже дрались в коридоре.
— Мы не дрались.
— Кричали. Это не лучше.
Я сжимаю зубы. Она ищет. Она всегда ищет. Поводы, недостатки, то, к чему можно придраться. Словно я вещь, которая вышла из строя, и сейчас она будет выяснять, в чём поломка.
— Кать, — говорю я медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У меня умерла бабушка, я узнала что она умерла когда она уже была на том свете , пока я здесь прохлаждалась ,я узнала что меня назвали ошибкой. Я сегодня хотела просто отвлечься и выпить кофе. Не нужны мне твои нотации.
— Это не нотации...
— Нотации, — я поворачиваюсь к ней. — Ты всегда начинаешь с «я понимаю», а заканчиваешь «но ты должна». И я устала. Понятно? Устала оправдываться. Устала объяснять. Устала чувствовать, что я что-то тебе должна.
Катя смотрит широко раскрытыми глазами. Она не привыкла, чтобы я говорила так резко.
— Валь, я просто волнуюсь...
— Ты не волнуешься, — качаю головой. — Ты ревнуешь. И ты думаешь только о себе: как это выглядит со стороны, что подумают люди, почему я не ответила на твои сообщения, почему я пошла в кафе с Германом, а не позвала тебя. А я просто хотела побыть в тишине.
Машина останавливается на светофоре. В салоне тишина.
— Прости, — говорит Катя. Но я не слышу в её голосе искренности. Она говорит это, потому что так надо. Потому что я обиделась. Потому что сейчас ей будет неудобно.
— Угу, — отвечаю я и снова отворачиваюсь к окну.
Она слишком занозчива. Всё время цепляется. Всё время что-то не так: то я мало внимания уделяю, то много, то с кем-то общаюсь, то не с теми. Словно она постоянно ищет подтверждение, что я её люблю. Но я устала доказывать.
Когда дело в другом — когда мне больно, когда я разбита — она видит лишь недостатки. В моём поведении. В моём прошлом. В моих слёзах. И вместо того чтобы просто обнять и сказать «я рядом», она начинает разбирать ситуацию на винтики и искать, кто виноват.
Я закрываю глаза.
Я не хочу ни с кем говорить. Я хочу домой. Лечь. Уснуть.
А завтра будет новый день, и я, возможно, пойму, что делать с Катей. С Юлей. С этой разрытой могилой под названием прошлое.
Но сегодня — сегодня я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
Приехав домой, я лишь быстрым шагом прошла в комнату.
Даже не разулась. Швырнула ключи на тумбочку в прихожей, скинула рюкзак на пол и пошла, не оборачиваясь. Слышала, как Катя выходит следом, что-то говорит — не разобрала. Да и не хотела разбирать.
Щёлкнул замок.
Комната — моя и Катина, но сейчас она казалась чужой. Я забралась на кровать с ногами, обхватила колени руками и уставилась в стену.
В голове — пустота. Тяжёлая, гудящая пустота. Ни мыслей, ни чувств, только усталость. И эта противная влажность на щеках — слёзы уже высохли, но лицо помнило.
За дверью — шаги. Катя ходит по коридору. Остановилась. Стоит. Молчит.
Она ждёт, когда я открою. Или крикну. Или сделаю первый шаг.
Я не сделаю.
Я сжала пальцы на плечах сильнее. Ногти впились в кожу даже через тонкий свитер. Больно — и хорошо. Больно — значит, я ещё живая.
Потом шаги удалились. Хлопнула дверь на кухне. Загремела посуда.
Катя делает чай. Ритуал. Когда она злится или переживает, она всегда ставит чайник.
Я не хочу чай. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
Телефон завибрировал в кармане — я даже не помнила, когда сунула его туда. Достала, посмотрела.
Сообщение от Германа: «Ты как? Доехала?»
Я набрала коротко: «Дома. Устала. Завтра спишемся».
«Ок. Отдыхай. Если что — я рядом».
Я убрала телефон, не отвечая. «Если что» — это что? Если Катя устроит скандал? Если я сорвусь и уйду? Если я пойму, что больше так не могу?
Я не знала.
Я просто сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на бежевую стену. На картину, которую выбрала Катя — какую-то абстракцию. Раньше она мне нравилась. Сейчас — просто пятна.
Чайник на кухне выключился. Тишина.
Потом снова шаги — ближе. Катя остановилась перед дверью. Постояла. Постучала — один раз, тихо.
— Валь? — её голос был мягче, чем в машине.
Я молчала.
— Я принесла чай.
Молчание.
— Поставлю у двери, ладно?
Я услышала, как она опустила кружку на пол. Шаги удалились. Хлопнула дверь в гостиную.
Я не пошла за чаем.
Я легла на бок, свернулась калачиком и закрыла глаза. Свитер пах кофе и морозом. И чуть-чуть — Германом. Табаком и чем-то свежим.
Я подумала: странно, что я запомнила этот запах.
Уснула я почти сразу — наверное, от усталости. И снились мне зелёные глаза. И пепельные волосы. И холодные пальцы Кати, которые держали меня за руку слишком крепко.
А потом — ничего.
Чёрная, тёплая пустота, где я была одна.
И мне было хорошо.