Крапива.

Артём всё ещё стоял в коридоре, но его поза изменилась. Он перестал сжимать пакет с пиццей и пиво, поставил всё это на столик, и теперь его руки были свободны, и он мог жестикулировать, а жестикулировал он всегда, когда эмоции брали верх над разумом. Его рыжая борода топорщилась в разные стороны, потому что он несколько раз провёл по ней рукой, пытаясь переварить эту информацию.

– Лев, – сказал Артём, и в его голосе уже не было недоумения, а был только смех, который он пытался сдерживать, но не мог. – Лев, ты понимаешь, что ты сделал? Ты обманул наркоманку, дав ей семена лотоса, сказал, что это марихуана, чтобы она ушла. Она ушла, а ребёнка не забрала. Ты через два часа вышел, а он сидит на ступеньках. И что ты делаешь? Ты его не прогоняешь, не звонишь в полицию, не идёшь в опеку. Ты берёшь его с собой домой. Домой, Лев! Ты, который боится соседской кошки, потому что она может поцарапать дверь, привёл домой чужого ребёнка! Это же гениально. Это просто гениально! Лев, ты лох! Ты самый большой лох из всех, которых я знаю за всю свою жизнь!

          Артём смеялся так, что у него на глазах выступили слёзы, и он вытирал их тыльной стороной ладони. Он смеялся над ситуацией, над Львом, над мальчиком, который сидел в углу дивана и смотрел на него с ужасом, над всем этим абсурдом, который назывался жизнью его лучшего друга.

          Лев стоял и смотрел на друга, который смеялся над ним. Он знал, что Артём прав. Он был лохом.

–  Ладно, – сказал Лев, когда смех Артёма начал стихать. – Посмейся. Но мне нужно что-то делать. И я не знаю, что. Борис, иди в мою комнату. Спать. Сегодня будешь там.

Льву нужно было поговорить с Артёмом без лишних глаз.

          Борис поднял голову. Его глаза были испуганными, но он не стал спорить, встал с дивана и скрылся в комнате.

          Лев тяжело вздохнул и в этот момент Артём перестал смеяться, стал серьёзным, и его лицо теперь выражало сосредоточенность.

 — Слушай, Лев, — сказал тот, потерев ладонями лицо. — Я работаю в генетической лаборатории. Ты знаешь. Мы там с пробами ДНК работаем, с анализами, с базами данных всякими. Я видел много детей, которые потерялись, которых бросили, которые сбежали из дома. Я видел их, Лев. Они приходили к нам, когда нужно было установить родство, когда искали родителей, когда доказывали, что они чьи-то дети. И знаешь, что я тебе скажу? Они все ищут своих родителей. Даже тех, кто их бросил. Даже тех, кто их бил. Даже тех, кто продал их документы и сдал их комнату чужим людям. Они всё равно ищут. Потому что это мама. Потому что надежда умирает последней. И этот мальчик, Борис, он тоже будет искать. Сначала он будет жить у тебя, потому что ему некуда идти. Потом, когда он немного окрепнет, когда у него появятся силы и немного уверенности, он уйдёт. Он пойдёт искать свою мать. Ты ему не нужен. И то, что ты сейчас делаешь, это не усыновление. Отправь его в детский дом и дело с концом, зачем так напрягаться.      

          – Я прекрасно понимаю, что это так и есть, поэтому не привязываюсь, тем более, этот дурень сам решил, что может жить у меня, а я да, проебался. И что ты мне сейчас затираешь? Что я, пытающийся выжить сам, буду хотеть, чтобы лишний рот жил со мной? Ну уж нет.

– Я слишком хорошо тебя знаю. И помню, скольких зверюшек ты тащил в общагу. Но это же не кот, не лягушка, а человек, который сам решает, когда уйдёт.

–  Что же мне делать?  – спросил Лев, сдавшись перед ним — Отправить его в детский дом?

–Да.

– Он же без документов. Его туда не примут без документов. Наверное. Оставить у себя? А что я с ним буду делать? Я работаю, его не с кем оставить, он не умеет читать, он ничего не умеет. Я даже не знаю, болен он чем-то или нет.

Артём вздохнул.

– Господи, вот вечно тебя тянет что-то обязательно в дом тащить. Забей, это явно не твои проблемы, что какая-то полоумная решила оставить сынишку. Прекращай этот бред.

–  Мне жалко.

– Жалко у пчёлки сам знаешь, где, а это проблема.

Он откинулся на спинку табурета, посмотрел на Льва, потом на дверь, за которой спал Борис, потом снова на Раевского.

          – Оставь его пока у себя, раз так, – сказал рыжий. – Подкинь ему документы. Я помогу. У нас в лаборатории есть знакомые юристы, которые занимаются такими делами. Не быстро, но можно восстановить свидетельство о рождении, можно прикрепить к поликлинике, можно устроить в школу. Но это всё не за один день. А пока пусть живёт здесь. Ты же всё равно один, а он хотя бы не один на улице.

          Лев тяжело вздохнул. Он взял со стола банку пива, ту, которую открыл Артём, и сделал большой глоток. Парень не собирался напиваться, он вообще редко пил, но сейчас… Сейчас другое.

          Артём тем временем открыл вторую банку, для себя, и с жадностью сделал несколько больших глотков. Его щёки порозовели, глаза заблестели, и он, видимо, уже начинал пьянеть.

Лев посмотрел на друга и понял, что тот пьёт слишком быстро. Артём всегда был слаб к алкоголю, и сегодняшний вечер не стал исключением. Он откинулся на спинку табурета, и табурет опасно закачался, едва не опрокинувшись.

Лев поставил свою банку на стол, не допив. Он посмотрел на Артёма, на его мутные глаза, на его расслабленную позу, и понял, что серьёзного разговора сегодня не получится.

– Слышь, Лев, раз уж разговор зашёл о детях, – сказал Артём, и его голос стал громким и радостным, как у человека, который уже не совсем понимает, где находится и с кем разговаривает. — А я, я вот что тебе скажу. Я себе семью хочу завести. Понимаешь? Уже нашёл девушку. Хорошая девушка, умная, красивая. Но она ломается. Первый опыт, понимаешь? Боится. А я не знаю, что делать. Как её успокоить? Как объяснить, что это нормально?

          Раевский поморщился. Ему совсем не хотелось обсуждать интимную жизнь своего друга, тем более сейчас, когда его голова была занята совсем другими проблемами. Парень поднял руку, останавливая Артёма, и сказал:

          – Артём, давай не сейчас. Ты пьян. И вообще, здесь ребёнок.

          – А что ребёнок? – Артём махнул рукой, чуть не сбив со стола банку. – Ребёнок уже большой. Ему тринадцать лет. Он всё равно уже всё слышал. Я не про политику говорю, я про жизнь. А жизнь, Лев, она такая. Мы все через это проходим. А ты его азбуке учить собрался? Азбука это хорошо, но есть вещи поважнее. Вот ты меня научи, а я потом его научу. Передам эстафету, так сказать.

          – Это уже которая у тебя на счету «первая и единственная»?

          – Но сейчас это другое! Ты бы знал, какая у неё задница!

          –И я о том же…

          – А какая у неё сестра! Я тебя обязательно с ней познакомлю!

          – Спасибо, мне и так достаточно одной занозы.

          – Так она будет за ним следить!

          Лев посмотрел на Артёма и понял, что дальнейший разговор не имеет смысла.

— Я хочу семью, Лев, — продолжил Артём, жестикулируя так сильно, что чуть не упал с табурета, но удержался, схватившись за край стола. — Понимаешь? Хочу жену, детей. Но не таких маленьких, с подгузниками. Я не хочу возиться с подгузниками, Лев. Это пусть жена возится. А я хочу уже взрослого ребёнка, лет так десяти-двенадцати, чтобы с ним можно было поговорить, в футбол поиграть, в кино сходить. Чтобы он понимал меня, а я понимал его. Ты не представляешь, как я хочу стать отцом. Но не отцом-нянькой, а отцом-другом. Чтобы ребёнок меня уважал, но не боялся. Ты понимаешь, о чём я? А у тебя вон! Пол дела сделано! И, может быть, с новой мамой он забудет ту.

          Лев Раевский посмотрел на друга и увидел, что друг уже допил которую банку. Лев аккуратно убрал банку со стола, положив её на пол, подальше от рук Артёма, тот не возражал, потому что его уже начало клонить в сон. Он сидел, положив голову на сложенные руки, и тихонько похрапывал.

          Несчастный вздохнул, покачал головой, встал из-за стола и подошёл к окну. За окном был ночной Петербург, такой же холодный и мокрый, как и всегда, с редкими фонарями, которые освещали пустые улицы, и с редкими прохожими, которые торопились по своим делам. Он подумал о том, что сейчас надо уложить Артёма спать, но Артём спал уже, уткнувшись в скатерть, и будить его не хотелось. Он подумал о том, что надо бы позвонить в такси, чтобы отправить друга домой, потому что оставлять его здесь, на кухне, не хотелось, а в комнате спал Борис, и места для Артёма не было.

          Он достал телефон, заказал такси и стал ждать. Пока машина ехала, он налил Артёму стакан холодной воды, заставил его выпить, потому что это помогало протрезветь хотя бы настолько, чтобы дойти до машины. Рыжий что-то бормотал себе под нос, но Лев не разбирал слов, да и не хотел разбирать, потому что это были пьяные бредни, которые не имели смысла.

           – Ты это, – сказал Артём, когда они стояли у подъезда, ожидая такси, и его голос был уже не таким громким. – Ты его не прогоняй, Лев. Он хороший. Я по глазам вижу. Не такой, как его мать. Ты ему нужен. И он тебе нужен. Ты просто ещё не понял этого. А поймёшь, когда он уйдёт. А он уйдёт. И ты будешь жалеть. Так что не дай ему уйти. Понял?

          – Понял, – сказал Лев, потому что спорить с пьяным было бесполезно, а уважать его чувства было необходимо. – Поезжай. Завтра созвонимся.

Такси подъехало, Артём кое-как забрался на заднее сиденье, и машина уехала, свернув за угол и растворившись в ночном Петербурге. Лев постоял ещё немного, вдыхая холодный воздух, потом вернулся в квартиру, закрыл дверь на все замки и прислонился к ней спиной.

          Утро наступило внезапно, Лев открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, он сел на кровати, потёр лицо руками, провёл пальцами по мятным волосам, которые после сна торчали в разные стороны, и попытался собраться с мыслями. За окном было серое петербургское утро.

          Парень встал, увидев, что новый жилец теперь уже спит на кресле с ним в одной комнате. Борис спал, свернувшись калачиком, поджав колени к животу. Клетчатое покрывало сползло на пол, и мальчик замёрз. Лев подошёл, поднял покрывало, накинул его на Бориса и подумал о том, что вчера он не заставил мальчика помыться. В суматохе, в разговорах с Артёмом, в переживаниях он забыл об этом, а теперь Борис спал в той одежде, в которой пришёл с улицы, и эта одежда пахла табаком и неизвестно чем ещё

          Утро, выходной, спешить некуда, можно и помыться, и в магазин сходить, и азбуку почитать.

          – Борис, – позвал Лев, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. – Просыпайся.

Мальчик не сразу открыл глаза. Он пошевелился, натянул покрывало на голову, спрятался от света и голоса. Лев повторил, настойчивее:

          –Пацан, вставай. В душ. Сейчас же.

          Боря наконец открыл глаза, поморгал, пытаясь понять, где он и что происходит. Увидев Льва, склонившегося над ним, он вздрогнул и сел на диване, прижимая покрывало к груди, волосы были растрёпанными, лицо бледным, под глазами залегли тени, и Лев подумал, что мальчик, наверное, плохо спал, ворочался, переживал, прокручивал в голове вчерашний разговор, который слышал из комнаты, хотя должен был спать.

          – В душ, – повторил Лев. –  Иди, помойся. Надоело, что от тебя табаком пахнет.

          Тот не спорил. Он сполз с дивана, прошлёпал босыми ногами в ванную, и через минуту Лев услышал, как зашумела вода. Он подумал о том, что надо бы дать мальчику чистое полотенце, и достал из шкафа то, которое висело там для гостей, хотя гости у Льва бывали редко, и полотенце было почти новым. Он повесил его на дверь ванной, постучал, сказал: «Полотенце на двери», и услышал в ответ невнятное «Ага».

          Вскоре вода перестала шуметь, и через несколько минут Борис вышел из ванной, закутанный в полотенце, с мокрыми волосами, которые свисали на лицо, как водоросли. Он был розовым от горячей воды, и на его худом теле Лев увидел под полотенцем синяки и ссадины, которые были скрыты под слоем грязи раньше. Синяки были старыми, жёлто-зелёными, и Лев не спросил, откуда они, потому что боялся услышать ответ.

          – Одевайся, – сказал Лев, протянув мальчику свою старую футболку и старые штаны.

          – А мою одежду вы выбросите?

          –  Выброшу конечно, ты посмотри на это, – Лев с неким пренебрежением махнул в сторону старой одежды.

          Он оделся. Футболка оказалась велика ему, как и предполагал Раевский, но выглядело это намного лучше, чем было.

          Свою старую футболку и штаны он, как и велел Лев, выкинул в мусорное ведро, которое стояло у двери.

          – Собирайся. Идём на улицу.

          Борис насторожился.

          – Куда? – спросил он, и в его голосе дрожала нотка страха, в особенности после того, что он услышал вчера.

          – Выйдем, – коротко ответил Лев, не глядя на мальчика, почувствовав, как чужой голос вздрогнул. Он не умел успокаивать, не умел объяснять и не умел быть мягким, никогда особо не приходилось.

          – Вы меня не отдадите? Правда? Мы вернёмся?

          – Должны. Вернёмся, – сказал Лев, но это прозвучало сухо, без обещания, как констатация факта, которая ничего не гарантирует. — Идём.

          Они шли по неприметной улочке, мимо старых домов, мимо магазинов, мимо людей, которые шли по своим делам. И вдруг мальчик остановился.

          Раевский прошёл ещё несколько шагов, прежде чем заметил, что того нет рядом. Он обернулся и увидел, что Борис стоит посреди тротуара, вцепившись руками в резинку своих штанов, которые норовили сползти, и смотрит на «вчерашнего студента» испуганными, полными слёз глазами. Его лицо побледнело, губы дрожали, и он выглядел таким маленьким и беззащитным в этой огромной чужой футболке, что даже Льву стало не по себе.

          – Ну что случилось то опять? – спросил тот, подходя ближе.

          – Не хочу, – сказал Борис, и его голос сильно дрожал. – Не пойду. Я не хочу. Вы меня отдадите. Я знаю, вы меня отдадите. Вы меня не вернёте. Как мама. Она тоже сказала, что скоро вернётся, а сама не вернулась. Вы тоже не вернётесь. Я не пойду.

          Слёзы потекли по его щекам. Мальчик дрожал и всхлипывал, пытаясь сдержать всё, что накопилось, тот вздрогнул и хлюпнул носом, когда Раевский сделал шаг вперёд к нему, парень проскулил, глядя в чужие глаза, думая, что его отдадут опять, как ненужную вещь.

          Люди, которые шли мимо, начали оборачиваться. Женщина с сумкой, мужчина с собакой, подросток на велосипеде – все они смотрели на эту странную пару: бледного парня с мятными волосами и плачущего уже навзрыд мальчика. Некоторые останавливались, рассматривали, перешёптывались, и Лев чувствовал, как эти взгляды жгут ему спину, как они давят на него, требуя объяснений, действий, чего-то, чего он не мог дать.

          – Борис, – сказал парень тихо, стараясь, чтобы его голос не сорвался. –Никто тебя не отдаёт. Мы идём в магазин. За одеждой. Для тебя. И вернёмся домой. Ты понял?

          Тот попытался говорить намного ласковей и спокойней, чем когда-ибо, толи пытаясь перестать быть в центре этого цирка, толи пытаясь правда успокоить мальчика.

          – Не верю, – прошептал Борис, вытирая слёзы рукавом футболки. – Вы вчера говорили с вашим другом. Вы говорили про детский дом. Вы говорили, что я буду искать маму. Я слышал! Я всё слышал! Вы меня отдадите! Я знаю!

          Лев оглянулся по сторонам. Люди всё ещё смотрели. Мужчина с собакой остановился и уже не скрывал своего любопытства, женщина с сумкой что-то прошептала своей спутнице, и та кивнула, сочувственно глядя на Бориса. Лев понимал, что если эта сцена затянется, кто-нибудь вызовет полицию или, что ещё хуже, начнёт задавать вопросы, на которые у него не было ответов. Он не мог объяснить этим людям, кто такой Борис, почему он плачет, почему он в чужой одежде, почему у него нет документов. Он сам едва понимал, что происходит.

 Раевский сделал шаг к Борису, схватил его за плечо, притянул к себе и прикрыл ему рот рукой, чтобы остановить поток слов, которые привлекали внимание прохожих. «Подопечный» дёрнулся, попытался вырваться, но у него не было сил. Лев прижал его к себе, чувствуя, как дрожит мальчик, как колотится его сердце, как слёзы текут по его щекам и капают на чужую одежду, которую сам Лев тщательно отстирывал и придётся стирать вновь.

          – Тихо, – прошипел Лев, наклоняясь к уху Бориса. – Тихо, я сказал. Успокойся. Сейчас же. Ты слышишь меня? Мы идём в магазин за одеждой. Никто тебя не отдаёт. Ни в детский дом, ни в интернет, никуда. Ты понял? Я не твоя мать. Я не бросаю людей. Ты понял меня?

Борис продолжал всхлипывать, но уже тише, потому что чужая рука мешала ему говорить, и он не мог выкрикнуть всё, что накопилось. Его слёзы текли по щекам, капали на чёрную футболку, оставляя тёмные пятна, и он смотрел на Льва снизу вверх, и в его глазах был такой ужас, такое недоверие, что Льву стало физически больно от этого взгляда.

          – Никуда я тебя не отдам, – повторил Лев, не убирая руки, но ослабляя хватку, чтобы Борис мог дышать. – Мы идём в магазин. За одеждой. В который раз повторяю. Потом вернёмся домой. Всё. Точка. Ты понял?

Борис кивнул. Его всхлипывания стали реже, и Лев почувствовал, как его рука намокла от слёз, которые всё ещё текли, но уже не так бурно. Он убрал руку, отступил на шаг, давая мальчику пространство.

          – Дыши, – сказал Лев. – Глубоко. Вдохни, выдохни. Ещё раз. Хорошо. Теперь слушай меня внимательно.

–Угу, – послышалось тихое от парня, которому правда было уже стыдно за эту истерику.

–Мы идём в магазин, — сказал Лев. — Ты выбираешь себе одежду. Всё, что нужно. Я плачу. Потом мы идём домой. Всё. Больше ничего не будет. Никаких детских домов, никакой полиции, никаких чужих людей. Понял?

          – Понял, – прошептал Борис, вытирая лицо рукавом.

          – И больше не реви на улице, – добавил Лев, в его голосе послышалась явная усталость. – Люди смотрят. Думают, что я тебя обижаю. А я тебя не обижаю. Я просто веду в магазин. Так что соберись.

          Борис кивнул, шмыгнул носом, вытер последние слёзы и взял Льва за руку, не дожидаясь, пока старший сам сделает это. Он просто вцепился в чужую ладонь своими тонкими пальцами и сжал так сильно, как будто боялся, что Лев убежит ровно так же, как и его мать.

          Парень посмотрел на их сцепленные руки, потом на лицо мальчика, потом на прохожих, которые уже отвернулись и пошли дальше, потеряв интерес к этой сцене.

И в этот момент, глядя на серое петербургское небо, на мокрый асфальт, на людей, которые спешили по своим делам, на мальчика, который держал его за руку и дрожал, Лев Раевский, человек, который не верил в бога, поднял глаза к небу и в который раз за последние два дня подумал: «За что мне это всё? Что я сделал не так? Почему именно я? Я же ничего плохого не делал. Я просто хотел, чтобы она ушла. Я не хотел ребёнка. Я не хотел ответственности. Я не хотел всего этого. За что?»

          Они прошли через дорогу, свернули в торговый центр, который находился в двух кварталах от дома, и оказались в отделе с недорогой одеждой. Лев дал Борису корзину и сказал:

          – Бери всё, что нужно. Футболки, штаны, трусы, носки, куртку. Не дорогое, потому что денег у меня не миллион.

          В итоге тот набрал корзину. Две футболки, одни штаны, тёплую кофту на молнии, три пары трусов, пять пар носков и недорогую куртку, тёмно-синюю, почти чёрную, которая была ему чуть великовата, но он сказал, что это ничего, что он дорастёт. Лев посмотрел на корзину, прикинул в уме сумму, достал карту и пошёл к кассе. Борис шёл за ним, неся корзину в обеих руках, и на его лице было написано такое счастье, как будто он выиграл в лотерею.

          Когда они вышли из магазина, нагруженные пакетами, Борис остановился, поставил пакеты на землю, подошёл к Льву и сказал тихо, глядя ему прямо в глаза:

          – Пообещайте мне, что вы не сдадите меня никуда. Хотя бы в ближайшие дни.

          Лев смотрел на этого мальчика, на его серьёзное лицо, на его глаза, в которых ещё не высохли слёзы, на его руки, которые сжимали пакеты с новой одеждой, и понимал, что сейчас решается что-то важное.

          Он не знал, что делать. Он не знал, сможет ли он сдержать обещание. Он не знал, что будет завтра, через неделю, через месяц. Он не знал, хватит ли у него сил, терпения, денег, времени на этого чужого мальчика, который вдруг стал частью его жизни. Но он знал одно: сейчас, в эту минуту, он не мог сказать «нет». Потому что если он скажет «нет», то кто-то из них сломается.

 – Обещаю, – сказал Лев, и это слово далось ему тяжело впервые. – Ты останешься у меня, пока сам не захочешь уйти.

          Борис смотрел на него несколько секунд, вглядывался в его лицо, искал подвох, обман, ложь, но не находил, потому что Лев говорил правду. И тогда Борис сделал то, чего Лев никак не ожидал. Мальчик бросился к Льву, обнял его, прижался всем телом, уткнулся лицом ему в грудь, прямо в куртку, которая пахла оранжереей и почему-то мятой, и замер.

          Лев замер тоже. Он не знал, что делать в таких ситуациях. Его никто не обнимал много лет. Он стоял как столб, не зная, куда деть руки, и чувствовал, как плечо его куртки намокает от слёз, которые снова потекли по Бориному лицу.

          – Спасибо, – сказал Борис глухо. – Спасибо вам. Спасибо, что не бросили. Я буду учиться, помогать, я ничего не сломаю, я буду тихо сидеть. Я не буду мешать. Только не прогоняйте, пожалуйста.

          Лев медленно, неуверенно поднял руку и положил её на голову мальчика. Волосы были ещё влажными после душа, погладил Бориса по голове.

          – Ладно, – сказал старший, отстраняя Бориса от себя. — Хватит. Люди смотрят.

Он оглянулся по сторонам. Люди действительно смотрели. Женщина с коляской улыбалась, мужчина в кожаном пальто покачал головой, подростки на скамейке перешёптывались и тыкали пальцами. Леву стало неловко, но он не подал виду. Он поднял пакеты, которые упали на асфальт, протянул один Борису и сказал:

          – Держи. Идём домой.

          Вечером, когда они поужинали, когда Лев помог Борису разобрать пакеты и сложить новые вещи в шкаф, который был свободен, потому что Лев занимал только половину, они сидели на кухне, пили чай с печеньем, и Борис смотрел на Льва с такой благодарностью, что тому становилось неловко под этим взглядом. Он не привык быть объектом обожания, не привык к благодарности, не привык к тому, что кто-то смотрит на него так, будто он спас жизнь, хотя он просто купил одежду и пообещал не бросать.

          – Лев, – сказал Борис, отставляя кружку. – А можно я буду называть вас на ты? Вы не обидитесь?

          Лев поднял бровь, будто бы не понял суть вопроса.

          – Называй, Мне всё равно.

– Спасибо, – сказал Борис, и в его голосе снова была эта бесконечная благодарность, которая начинала утомлять Льва, потому что он не знал, как на неё реагировать. – Я правда буду стараться. Ты увидишь.

          –Увижу, — сказал Лев, вставая из-за стола. — А теперь спать. Завтра начинаем учиться читать, чё ж с тобой ещё делать. Надеюсь, ты хоть буквы выучил.

— Я уже научился! Вспомнил, что в школе проходили.

И с такими словами Борис кивнул, улыбнулся, лёг на свой диван, укрылся клетчатым покрывалом и закрыл глаза.

Лев лёг на кровать, укрылся одеялом и долго смотрел в потолок, ему показалось, что он слышит, как Борис на кухне возится, ворочается, не может уснуть, и тогда он закрыл глаза и подумал о том, что завтра будет новый день, и в этом новом дне будет Борис, и азбука, и слёзы, и улыбки, и миллион мелких проблем, которые когда-то казались ему неважными.

Казались? Тогда? Нет, он и не очень то и важны ему сейчас, всё это временно, пока Артём не разберётся с документами и у Бори будет возможность уйти. А он уйдёт при первой же возможности.

Пока Лев прокручивал эти мысли у себя в голове, Борис на кухне лежал под клетчатым покрывалом, смотрел на отблески уличных фонарей на потолке и улыбался. У него была новая одежда, у него было место, где спать, у него был человек, который трижды пообещал его не бросать. Впервые за долгое время он засыпал с чувством, похожим на счастье.