Крапива.

Лев Раевский не знал, зачем он это делает. Он вообще редко делал что-то, чего не понимал до конца, потому что привык просчитывать свои действия на несколько шагов вперёд. Но сейчас, когда они вышли из оранжереи и оказались в переулке, где всё началось, у него в голове не было ни одного чёткого плана. Было только раздражение, смешанное с липким чувством неизбежности.

          Боря шёл сзади, на полшага отставая, и молчал. Его старые кроссовки, которые когда-то были белыми, теперь больше представляли собой нечто серо-коричневое, шаркали по асфальту с характерным звуком, слегка хлюпая ими по маленьким лужам. Куртка, которую Борис так и не снял, несмотря на то, что вечер был довольно тёплым для Петербурга, болталась на нём, и Лев краем глаза заметил, что один рукав длиннее другого, будто куртка была перешита из чего-то взрослого или просто растянулась от времени и неправильной стирки, если она, конечно же, была.

          Лев не оборачивался, но чувствовал мальчика спиной, он думал о том, что у него есть выбор прямо сейчас. Он мог бы остановиться, повернуться к мелкому и сказать: «Извини, я передумал. Иди куда шёл, найди полицию, найди опеку, найди что угодно, но только не мою квартиру, можешь хоть про опиум им затирать, всё равно».  

          Но он почему-то не останавливался, шёл прямо, сворачивая в знакомые дворы, минуя арки и переулки, которые знал наизусть. От Ботанического сада до его квартиры было около двадцати пяти минут пешком, если идти быстрым шагом, не отвлекаясь на витрины или на местных любителей выпить в старых барах, забавное зрелище, к слову. Лев обычно добирался за двадцать, но сегодня он шёл медленнее обычного, и дело было не в том, что он устал. Дело было в том, что он не знал, что делать дальше, на что жить с этим… А как его там зовут? Раевский уже и не помнил, если он спросил вообще.

          Мальчик не задавал вопросов. Ему было странно и даже немного страшно. Раевский ожидал, что мальчик начнёт спрашивать, куда они идут, зачем, надолго ли, будет ли там еда, можно ли будет помыться. Обычные детские вопросы, которые задаю дети. Борис шёл, опустив голову, глядя себе под ноги, и только иногда поднимал взгляд, чтобы проверить, не свернул ли Лев, и если свернул, то в какую сторону.

          Они прошли мимо старого пятиэтажного дома с облупившейся штукатуркой, мимо кафе с вывеской, на которой не хватало двух букв, мимо скамейки, где всегда сидели старушки, но сегодня, на удивление, скамейка была пуста, странный день, в общем-то. Лев свернул в арку, потом во двор. Дом был старым, дореволюционной постройки, с толстыми стенами, высокими потолками и парадной, которая сохранила лепнину на потолке, хотя большую её часть уже откололи то ли дети, то ли взрослые под чем-то, которым показалось, что лепнина мешает им дышать.

          Лев, приложив намагниченный ключ к домофону, тяжело открыл металлическую дверь в парадную, выполненную в голубо-белых оттенках. Борис зашёл следом, и Лев услышал, как мальчик остановился на пороге парадной и, кажется, поднял голову, чтобы посмотреть на высокий потолок, на остатки лепнины, на старые лампы, которые не горели, потому что кто-то выкрутил лампочки, чтобы они не мешали спать жильцам первого этажа.

          – Третий этаж, — сказал Лев коротко и начал подниматься по лестнице.

          Борис поднимался медленно, держась за перила, которые чуть шатались и скрипели даже под его весом. На втором этаже он остановился, чтобы перевести дыхание, и Раевский заметил, что мальчик тяжело дышит. Лев почувствовал что-то похожее на жалость, но сразу же задавил это чувство, потому что жалость была первой ступенью к глупостям, а он уже сделал одну глупость сегодня, когда открыл дверь оранжереи и впустил мальчика. Вторую глупость он сделал, когда не отправил это «чудо» восвояси в переулке. Третью он делал сейчас, когда вёл этого ребёнка в свою квартиру. Три глупости подряд.

– Позорище…– тихо прошептал тот, коснувшись безымянными пальцами своих висков.

– Что? – Это было буквально единственное, что спросил парень за всю дорогу, за что получил сердитый взгляд и фразу: «Быстрее поршнями шевели».

          На третьем этаже Лев остановился перед дверью с номером семнадцать. Квартира была угловой, с окнами во двор. Лев вставил ключ в замок, повернул два раза, отодвинул щеколду, открыв дверь.

          Квартира встретила его запахом сухих листьев, земли и чем-то цветочным, что исходило от растений, которые стояли на каждом подоконнике, на каждой полке, на каждом свободном сантиметре поверхности. Это была однокомнатная квартира с высокими потолками, как и во всём доме. Винтажный стиль, который сохранился до наших дней, был не данью моде, а просто тем, что бабушка ничего не выкидывала, потому что в её молодости вещи были ценностью, а не мусором.

          Лев включил свет в коридоре, и комната, вернее, то, что было видно из коридора, предстало перед Борисом во всей своей странной красе. Стены были оклеены обоями в мелкий цветочек, которые бабушка клеила ещё в восьмидесятых, на полу лежал паркет, потёртый до желтизны, кое-где скрипящий, кое-где прогибающийся под ногой. Мебель была старой, но добротной: массивный шкаф из карельской берёзы, который невозможно было сдвинуть с места, потому что он весил, наверное, тонну; круглый стол на резных ножках, покрытый скатертью с вышивкой; несколько стульев с гнутыми спинками. В углу стоял старый торшер, который отбрасывал мягкий, рассеянный свет.

          Растения были повсюду. На подоконниках, которых в квартире было три, стояли горшки с геранью, фиалками, какими-то суккулентами, названий которых Лев не помнил. На полках, которые бабушка прибила над батареями, теснились ампельные растения. Но самое впечатляющее располагалось под потолком. Лев, который унаследовал от бабушки не только квартиру, но и страсть к растениям, прикрепил к потолку несколько крюков, на которых висели горшки с хлорофитумами, папоротниками и каким-то странным лианоподобным растением, которое он нашёл в оранжерее и нелегально отсадил черешок, чтобы вырастить дома.

          Борис зашёл в квартиру и замер. Его глаза, которые Лев уже начал узнавать, расширились от того количества зелени, которое обрушилось на него со всех сторон. Возможно, он никогда не видел столько растений в одном помещении. Возможно, он вообще никогда не был в квартире, где кто-то заботится о цветах, потому что его собственная квартира, та, которую мать сдала чужим людям, была лишена всего живого, включая надежду. Борис повернул голову в одну сторону, потом в другую, потом поднял глаза к потолку и увидел свисающие горшки, из которых торчали длинные зелёные листья, похожие на щупальца подводных существ.

          – Снимай куртку, – сказал Лев с какой-то строгостью и раздражением, не желая, чтобы грязь распространилась по дому.

          Мальчишка послушно стянул куртку, и Лев увидел, что под ней на мальчике была надета старая футболка серого цвета с выцветшим принтом, который невозможно было разобрать, и штаны, которые были слишком длинными для его роста.

          – Кидай прямо там, у порога, – сказал он, слегка нахмурившись. – На пол прямо, да.

          Борис аккуратно, даже как-то осторожно, положил куртку на пол у самого порога, рядом с чужими ботинками, которые стояли там. И когда мальчик выпрямился, Лев смог рассмотреть его чуть тщательней и ещё раз осознать размер той ответственности, которую он решил взвалить себе на плечи.

          Его гость был худым, старая футболка висела на нём, как на вешалке. Сквозь серую ткань просвечивали очертания рёбер, и Лев, который видел такое только на картинках в учебниках, сейчас видел это вживую, и от этого зрелища ему стало неуютно, хотя он и не хотел себе в этом признаваться.

          На вороте футболки была дыра, которую кто-то пытался зашить, но нитки были другими по цвету, да и шов получился кривым. Штаны, которые когда-то были синими, сейчас походили на серую тряпку. Носки, вернее, то, что от них осталось, имели дыры на пятках и на пальцах, и сквозь эти дыры была видна кожа, загорелая, но сухая, с мелкими царапинами и ссадинами.

          Лев стоял и смотрел на этого мальчика, который только что снял куртку и теперь мял край футболки в руках, не зная, куда себя деть, хотя изначально уж очень нагло просился в дом, и чувствовал, как земля уходит из под ног.

          Лев глубоко, очень глубоко вздохнул, так, что его грудная клетка расширилась до предела, и медленно выдохнул. И всё легло на его плечи, уже было не по-человечески выгонять сорванца. Вся ответственность за этого чужого, загорелого, растрёпанного мальчика с дырявыми носками и раскраской в кармане, которого он даже не знал по-настоящему. Он не знал, сколько ему лет, не знал, где он учился, не знал, болен ли он чем-то, не знал, умеет ли он вообще что-то делать, кроме как сидеть на ступеньках и смотреть на прохожих внимательным, плаксивым взглядом.

          Лев молча прошёл на кухню. Здесь тоже были растения. На подоконнике стояли горшки с зеленью, которую Лев выращивал для салатов, на стенах висели полки с травами и специями, на холодильнике стояли проростки. В углу кухни, у окна, стоял старый диван с высокой деревянной спинкой, резными подлокотниками и обивкой из зелёного бархата, который выцвел на солнце до салатового цвета.

          – Спать будешь здесь, – сказал Лев, указывая на диван наклоном подбородка. – Другого места нет. В комнате у меня кровать, но это не значит, что ты будешь туда заходить. Диван в твоём распоряжении.

          Боря подошёл к дивану, провёл рукой по выцветшей бархатной обивке, потрогал подушку, и ничего не сказал, явно замявшись. Он просто кивнул, глядя на парня широко раскрытыми глазами, из которых вот-вот польются слёзы, и в этом кивке было столько благодарности, сколько Раевский не видел за всю свою жизнь, взрослые обычно благодарят словами, а этот мальчик даже не открыл рта.

– Обычно за такое говорят «спасибо», – отчеканил тот, закатив глаза, после чего начал ходить по квартире, собирая вещи, которые могли понадобиться. Он принёс с полки в коридоре стопку книг и брошюр, которые валялись без дела, и сложил их на кухонный стол. Это была книга по кулинарии, которую Раевский купил однажды в книжном на развале и так и не открыл, потому что готовить он умел и без книг, была какая-то старая тетрадь с рецептами, которые Лев никогда не использовал, потому что ему было лень расшифровывать свои же подростковые каракули.

          Мальчик смотрел на эту гору бумаг и книг, и его лицо, которое до этого было спокойным, начало меняться, не зная, что сказать дальше, в особенности на такую решительность незнакомца, ведь ожидалось что-то вроде насилия или совсем убийства.

          Лев тем временем уселся на табурет, который стоял у стола, и жестом пригласил Бориса сесть напротив. Мальчик сел на другой табурет, который был ниже, так что его глаза оказались на уровне подбородка хозяина квартиры.   

          Теперь они сидели друг напротив друга, разделённые столом, на котором лежали книги и инструкции, и это походило больше на какой-то странный экзамен или собеседование, чем на… что-либо ещё.

          – Слушай сюда, – начал Лев, его голос звучал слишком устало, по сравнению с тем, как он общался раньше. Он говорил так, как будто читал наискучнейшую лекцию в СПбГУ. – Я работаю. С восьми до шести, иногда дольше, если что-то нужно доделать. Пока меня нет, ты сидишь здесь. Но просто так сидеть на шее не получится. Я не благотворительный фонд и не социальная гостиница. Ты будешь делать что-то по дому, потому что я не собираюсь содержать бездельника, который только и умеет, что раскрашивать динозавров.

          Борис опустил глаза, и Лев увидел, как задвигались его ресницы, как он начал быстро-быстро моргать, будто пытался справиться с чем-то, что подступило к горлу. Он просто сидел и слушал, сжав губы так, что они стали почти белыми.

          – Вот, – Лев толкнул книги и брошюры к мальчику. – Здесь всё, что нужно. Книга по готовке. Ты должен научиться хотя бы варить макароны, жарить яйца, разогревать суп. Инструкции от стиральной машины, микроволновки, пылесоса лежат рядом с ними. Ты прочитаешь, поймёшь, как это работает, и будешь пользоваться. Если что-то сломается, ты мне не звонишь, ты меня не дёргаешь, ты просто читаешь инструкцию и пытаешься починить сам. Если не получается, ждёшь меня. Понял?

Борис поднял глаза. В них было что-то, что Лев не мог прочитать, потому что никогда не видел такого выражения у детей. Это была не злость и не обида. Это было что-то более сложное, смесь отчаяния и жуткого стыда. Парень готов был сделать что угодно, лишь бы его не выгнали, но при этом понимал, что то, о чём его просят, для него невозможно.

          – Я не умею, – тихо сказал Боря, понурив голову. – Я не могу прочитать.

          Лев нахмурился.

          – Что значит не можешь? Ты не умеешь готовить? Ничего страшного, научишься. Для этого и нужны книги.

          – Нет, – Борис покачал головой, и его каштановые растрёпанные волосы упали на лоб, закрывая глаза. — Я не могу читать. И писать не могу. Совсем.

Тишина в кухне стала невыносимой. Лев смотрел на Бориса, а тот смотрел куда-то в сторону, на полосу на обоях, которая шла от потолка до самого пола.

          – Как так? – спросил Лев, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение, потому что он, выпускник биофака СПбГУ, человек, который читал научные статьи на английском, потому что на русском их не публиковали, не мог понять, как можно прожить тринадцать лет и не научиться читать. — Тебя никто не учил? Ты хотя бы в школу ходил? Это, если что, обязательное «мероприятие». Ну или попытки научить ребёнка чему-то банальному тоже.

Борис наконец повернул голову и посмотрел на Льва. Мальчик поджал губы и сжал край футболки, стараясь опять смотреть куда-то, помимо сидящего напротив.

          – Ходил, – сказал он. – Немножко. В первом классе меня отвели, а потом мама перестала водить. Сказала, что ей некогда. А потом мы переехали, и меня никуда не записали. Я умею буквы, некоторые.

          – Звучит, конечно, очень обнадеживающе … – протянул Раевский, понимая, что проблем стало только больше.

          И он сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с проблемой, для решения которой у него не было ресурсов. Он тяжело вздохнул, потёр лицо руками так, что кожа на щеках натянулась. И в мыслях, хотя он не был верующим человеком и никогда не переступал порог церкви, обратился к богу, которого не признавал, с короткой молитвой. Он просто напросто просил о пощаде. Просил, чтобы этот мальчик перед ним оказался сном, галлюцинацией, миражом, который исчезнет, если он закроет глаза и откроет их снова. Но когда он открыл глаза, Борис всё ещё сидел напротив, худой, растрёпанный, с раскраской в кармане штанов, которая выглядывала оттуда как напоминание о том, что он всё ещё ребёнок.

          Лев молчал минуту, может быть, две. Потом встал из-за стола, подошёл к крану, налил себе стакан, выпил, не предложив мальчику, хотя тот смотрел на воду с явным желанием. Он поставил стакан на стол и сел обратно.

          – Так сколько тебе там лет?

          – Тринадцать, – ответил Борис.

          – Когда родился?

          – Не знаю.

          – Как не знаешь? – Лев почувствовал, как раздражение снова начинает накатывать на него, парень сжал кулаки, случайно хрустнув худыми пальцами пару раз. – У тебя есть свидетельство о рождении? Паспорт? Какие-нибудь документы? Хотя бы где-нибудь. У матери твоей? Родственников? Поликлиника, учебное учреждение бывшее?

          Борис покачал головой, сглотнул и отвёл взгляд, чувствуя, что правая нога начинает дрожать.

И он стал рассказывать.

– Мать потеряла все документы. Или не потеряла, а продала. Я не знаю. Когда мы жили в коммуналке, у нас украли сумку, там были все бумаги. Мама не стала восстанавливать, сказала, что это дорого и бесполезно. Потом мы переехали, потом ещё раз. У нас была своя квартира, но мама сказала, чтобы я забыл об этом. В новой школе сказали, что без документов меня не возьмут. В поликлинику меня водили, когда я маленький был, а потом перестали. Вырос. Прививки делали, но я не помню какие. Ничего у меня нет. Даже имени моего нигде толком нет.

          – Имя у тебя есть, – сказал Лев. – Борис, правильно? Услышал, как тебе сбежавшая мамаша называла.

          – Боря, да, – мальчик кивнул и даже слабо улыбнулся, как будто услышать своё имя вслух было для него приятно, потому что редко кто называл его по имени, обычно называли «эй» или «ты».

          Лев сидел и слушал этот рассказ о человеке, которого не существовало для государства. У Бориса не было документов, не было школы, не было поликлиники, не было дня рождения, не было отчества, не было будущего, потому что без документов ты никто, тебя не возьмут на работу, не дадут медицинскую помощь, не посадят в поезд, не оформят пенсию, даже квартиру не снимешь. Его жизнь висела на волоске, который мог оборваться в любой момент, если бы, например, полиция остановила его на улице и попросила предъявить документы. Что он сказал бы? Он сказал бы, что он никто, его нет?

Лев хотел спросить ещё о чём-то, но Борис вдруг подался вперёд и заговорил сам. Его голос стал немного громче, и в нём появилась нотка той детской непосредственности, которую Лев не слышал до сих пор.

– А вы кто будете? – спросил Борис. – Лев, это имя? Вы здесь работаете в оранжерее? А на кого учились? А сколько вам лет? А почему у вас волосы зелёные? А вы специально их покрасили или так получилось?

          Раевский почувствовал, как его брови сдвигаются к переносице, и его лицо принимает то выражение, которое начальница в оранжерее называла «лицо старого ворчливого ёжика». Он не любил вопросы о себе. Он не любил, когда кто-то проявлял интерес к его личности, потому что этот интерес обычно заканчивался либо просьбой одолжить деньги, либо попыткой влезть в его жизнь с советами, которые он не просил. Он не ответил ни на один из вопросов. Вместо этого он встал, убрал книги и брошюры со стола на полку, где они лежали раньше, если Борис не умеет читать, то они ему ни к чему.

          – Иди спать. Поздно уже. Завтра разберёмся.

          Борис открыл рот, чтобы спросить ещё что-то, но Лев уже вышел из кухни и направился в комнату. Он уже взялся заручку двери, когда его голова с мятными волосами появилась в проёме, и он сказал, глядя прямо на парнишку:

— И ещё. Если ты что-то не то сделаешь у меня в квартире. Украдёшь что-нибудь или сломаешь. Или если я пойму, что ты врёшь. Я выгоню тебя на улицу искать свою мать. И мне будет всё равно, что ты расскажешь про меня в полицию. Да, я сяду, ничего страшного.

          Он сказал это жёстко, казалось, в его голосе не было ни капли сомнения, но когда он скрылся за портьерой и сел на свою кровать, которая стояла у стены под старым ковром, изображавшим оленей в лесу, он подумал о том, что сказанное было блефом. Чистой воды блеф, который он сочинил на ходу, чтобы мальчик боялся и не расслаблялся, чтобы между ними сохранялась дистанция, чтобы «Боря» понимал, что он здесь не гость, а временный постоялец, которого могут выгнать в любую минуту. Но Лев знал, что не сможет этого сделать. Не сможет он выгнать тринадцатилетнего мальчика с дырявыми носками и раскраской в кармане, который не умеет читать и не знает, сколько ему лет, на ночную петербургскую улицу, где его могут найти либо полицейские, либо люди, которые причинят ему боль. Лев знал, что он не сможет.

          Он лёг на кровать, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, на котором были когда-то наклеены звёзды из светоотражающей бумаги, и эти звёзды тускло светились в темноте, напоминая о том, что когда-то в этой квартире было уютно и спокойно, что когда-то и сам парень был маленьким мальчиком, которого любили и о котором заботились.

          А Борис на кухне, оставшись один, снял носки, которые стирались на глазах, и лёг на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом, он повернулся на бок, поджал колени к животу, как делал всегда, когда хотел согреться, и закрыл глаза. Шатен действительно думал о том, что этот странный человек с мятными волосами, который обманул его мать, который пустил его в оранжерею, который привёл его в эту странную квартиру, полную растений, и который сказал ему такие страшные слова про полицию, на самом деле не такой страшный, каким хочет казаться. И что, может быть, здесь, на этом старом диване, ему будет чуть теплее и чуть безопаснее, чем на улице, где не было ни звёзд, ни тепла, ни надежды.

          Ночь в Петербурге опустилась на город, и в этой квартире впервые за много лет спало два человека, которые были совершенно чужими друг другу, но которых судьба, или случай, или глупость, свели вместе под одной крышей.

          На следующее утро Лев ушёл на работу рано, не разбудив Бориса, и весь день в оранжерее его мысли возвращались к мальчику, который остался один в его квартире. Он думал о том, что Борис, не умея читать, не сможет приготовить себе еду, не сможет включить стиральную машину. Он думал о том, что мальчик, вероятно, просидит весь день голодным, глядя на растения, и что вечером ему, Льву, придётся с этим что-то делать.

После работы он зашёл в книжный магазин, который находился по дороге домой, и купил самую дешёвую азбуку. Это была тоненькая книжка в мягкой обложке, с картинками и крупными буквами, которую обычно покупают для первоклассников, которые только начинают учиться читать. Она стоила девяносто рублей, и Лев долго стоял у прилавка, глядя на эту книжку и думая о том, насколько абсурдна его жизнь, если он, двадцатипятилетний биолог, покупает азбуку для тринадцатилетнего мальчика, который будет сидеть на его диване и учиться складывать буквы в слова, потому что никто другой не научил его этому раньше.

          Он пришёл домой, бросил азбуку на кухонный стол, где она упала прямо на то место, где вчера лежали книги по готовке, и сказал, даже не поздоровавшись:

          – Вот. Учись.

          Борис, который сидел на диване с раскраской на коленях, посмотрел на азбуку, потом на Льва, потом снова на азбуку. Его лицо было бледнее, чем вчера, и Лев понял, что мальчик действительно ничего не ел весь день. Он чувствовал себя виноватым, но не подал виду. Вместо этого он подошёл к холодильнику, достал яйца, хлеб, масло, включил плиту и начал готовить яичницу, делая вид, что всё в порядке, что это обычный вечер и что он всегда готовит яичницу для себя и для тринадцатилетнего мальчика, который не умеет читать и которого он приютил из чувства самосохранения, а не из сострадания.

          Борис, тем временем, открыл азбуку. Он водил пальцем по страницам, пытаясь понять, что на них написано. Картинки были понятными: А, арбуз, Б, барабан, В, ведро. Он знал некоторые буквы, что-то даже умел читать, но гораздо интереснее было смотреть на разноцветные картинки и повторять слова за ними, запоминая, как они пишутся.

Раньше его учили всему этому, вернее, пытались, только в школе, потом он выучивал слова от матери, их значения и от её очередных «ухажёров».

          Он пытался понять инструкции, которые Лев вчера оставил на столе, но в них букв было много, эти предложения не имели для него никакого смысла, потому что он мог уловить только отдельные знакомые буквы и слова, в общем-то, попытки были тщетны.

          К приходу Льва Борис так ничего и не сделал. Он не приготовил еду, не постирал свои вещи… В общем, к приходу Льва Борис сидел на диване с раскраской и чувствовал себя бесполезным человеком, который не может сделать даже того, что любой другой ребёнок его возраста сделал бы без вопросов.

          Лев, увидев, что ничего не сделано, сначала почувствовал разочарование, мол, настолько всё запущено. Он хотел накричать, сказать, что он предупреждал, что так не пойдёт, что он не собирается содержать тунеядца, но потом логика взяла верх. Ругать его за это было всё равно что ругать слепого за то, что он не видит стену, на которую натыкается. Бесполезно, одним словом.

          Лев поставил тарелку с яичницей перед Борисом, сел напротив и молча смотрел, как мальчик ест. Он ел быстро, но не жадно, не хватая еду руками и не давясь, как можно было ожидать от голодного человека.
Когда тот доел, Лев убрал посуду, не поев сам , сел обратно и уже открыл рот, чтобы сказать что-то о завтрашнем дне, о том, что надо что-то придумать с документами, со школой, с врачами, с тысячей других проблем, которые висели над ними, но его мысли прервал звонок в дверь. Он посмотрел на часы на стене, которые показывали без пятнадцати восемь, и вдруг с ужасом вспомнил.

          Сегодня пятница. Каждую вторую пятницу месяца к нему приходил гость, его бывший однокурсник по биофаку, Артём, с которым они вместе писали диплом и который потом устроился в какой-то фармацевтический стартап, а теперь имел привычку являться к Льву в гости с пивом и историями о том, как тяжело работать в бизнесе, когда у тебя диплом биолога, а не экономиста. И Лев, который обычно в этот день приходил с работы, убирал квартиру, ставил чайник, выкидывал лишнее, сегодня, в суматохе с Борисом, напрочь забыл об этом. Напрочь. Он не убрал квартиру, не убрал азбуку со стола, не спрятал мальчика, который сидел перед ним в дырявых носках и старой футболке, из-под которой виднелись рёбра.

          Звонок повторился, настойчивее и громче.

          – Твою мать, – тихо, одними губами, сказал Лев. – Чёрт, чёрт, чёрт.

          Он посмотрел на Бориса, потом на дверь, потом снова на Бориса. Прятать мальчика было некуда. Выставить мальчика на лестницу было слишком поздно, потому что гость уже стоял за дверью и мог увидеть, как Лев выталкивает ребёнка.

          – Сиди тихо, – прошептал Лев, подходя к входной двери. – И ничего не говори. Понял?

          Борис кивнул, и на его лице появилось выражение, которое Лев уже начинал узнавать. Это было боязливое выражение человека, который привык прятаться. Он отодвинулся на диване в угол, спиной к стене, поджал ноги и замер, старательно пялясь в захваченную азбуку.

          Лев глубоко вздохнул, одёрнул свитер и растрепал волосы.

На пороге стоял Артём. Высокий, широкоплечий, с рыжей бородой, которую он отрастил в прошлом году и с тех пор гордился, как будто это было его главным достижением в жизни. В одной руке он держал пакет с пивными банками, в другой коробку с пиццей. Он улыбался широкой, добродушной улыбкой.

          – Привет, братан, – сказал Артём, переступая порог, и тут же замер, потому что в прихожей пахло яичницей, а на полу, у самого порога, валялись чьи-то старые кроссовки, слишком маленькие для Льва.

          – Здравствуй, – сказал Раевский, и его голос прозвучал так, будто он проболел ангиной две недели и ещё не восстановился.

          Артём перевёл взгляд с кроссовок на кухню, и там, в углу, в полумраке старого дивана, он заметил чью-то маленькую, напряжённую фигуру с внимательными карими глазами, которые смотрели на него из темноты, как глаза дикого зверька.

          – Лев, – медленно, с расстановкой, сказал Артём, ставя пиццу и пиво на столик в коридоре. – А это кто?

          И парень, который пять минут назад собирался врать, делать вид, что ничего не происходит, вдруг понял, что врать бесполезно.

          – Это Боря, – сказал Раевский, и в его голосе прозвучала такая усталость, какой Артём не слышал за все годы их знакомства. – Он сейчас будет здесь жить. Но это временно. Очень временно. На пару дней.

          Артём посмотрел на Льва, потом на Бориса в углу, потом снова на Льва, и его лицо медленно начало менять выражение с добродушного на заинтересованное.

           – Интересно, – сказал Артём, проходя на кухню и с грохотом ставя пакет с пивом на стол, прямо перед носом мальчишки, который съёжился ещё сильнее. – Рассказывай. У тебя есть две пиццы и шесть банок пива, чтобы объяснить, что здесь происходит. Время пошло.

          Лев закрыл входную дверь, повернул ключ и, чувствуя, как на него наваливается усталость всего этого дня и всего этого вечера, прислонился спиной к дверному косяку и закрыл глаза. Он знал, что объяснять придётся всё. С самого начала. Про мать, про семена, про шантаж, про квартиру, про азбуку, про то, что он, помогавший без выгоды для себя, сейчас находится в ситуации, из которой нет выхода, и единственный выход, который у него есть, это идти вперёд, не оглядываясь, и надеяться, что он не убьётся на этом пути, не убьёт этого мальчика и не потеряет последнее, что у него есть, то есть себя.

          И Раевский начал рассказывать. А Борис слушал, и его внимательные глаза светились в полумраке кухни, как два маленьких уголька, которые могут либо разгореться, либо погаснуть навсегда, в зависимости от того, что скажут эти двое взрослых, которые только что встретились и теперь решали его судьбу, даже не спросив у него согласия.