Крапива.

          Лев Раевский проснулся от того, что батарея отопления издала протяжный металлический стон, а потом замолкла. В этот раз, кажется, навсегда. В петербургской квартире, доставшейся ему от бабушки, всегда было что-то не так. То краны начинали отваливаться, то половица в коридоре прогибалась под ногой, то сосед сверху включал перфоратор в поздний час. Сегодня отопление решило умереть. Лев полежал ещё несколько минут, глядя в потолок с едва заметной трещиной, напоминающей очертания Африки, потом сел на кровати и потёр ладонями лицо.


          Ему было двадцать пять лет. Раевский закончил биологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета два года назад, и с тех пор его жизнь представляла собой череду серых, однообразных дней, которые отличались друг от друга только влажностью воздуха в оранжерее и количеством просьб от начальницы отчитаться по семенам, растениям и земле. И не стоило верить, что это когда-то кончится. Ровно так же, как и не стоит верить прогнозу погоды в Петербурге.

          Лев встал, прошлёпав босыми ногами по холодному полу до ванной. В зеркале на него смотрел бледный худой мужчина с впалыми щеками, с волосами мятного цвета, которые кончиками доставали до мочек ушей, тёмными кругами под глазами. Мятный оттенок волос был единственной его прихотью, которая не стоила больших денег, но хотя бы так позволяла избавиться от серости этого города. Он быстро ополоснулся, натянул джинсы, разношенную футболку и старые, но прочные ботинки. Завтракать не хотелось, он выпил кружку крепкого кофе с двумя ложками сахара, положил в рюкзак кошелёк и ключи от оранжереи.

          Выходя из подъезда, парень привычно вдохнул сырой петербургский воздух, смешанный с запахом выхлопных газов и мокрого асфальта. Город только просыпался, но его ритм уже чувствовался в нервном сигнале маршруток, в торопливых шагах людей с сумками-тележками, в хлопанье дверей магазина «Продукты», куда завозили свежий хлеб. Лев любил Питер той любовью, которая не требует громких слов и восторженных вздохов. Он любил его за архитектуру, спокойствие, за привычные маршруты, за то, что здесь никто никому не мешает и каждый занят своим выживанием. Именно это последнее качество делало город родным.

          До Ботанического сада он пошёл пешком, сворачивая в тихие переулки, где старые здания прятались за деревьями, не успевшими распустить листву до конца. Оранжерея, где Раевский работал уже полтора года, находилась в глубине сада, за высокой кованой оградой. Его рабочий день начинался с проверки температуры и влажности, с полива редких экземпляров, с записей в толстом журнале о состоянии каждого растения. Работа была не пыльной, платили не так уж и много, но парня это устраивало.

          Переулок, ведущий к служебному входу в оранжерею, был узким и всегда затенённым даже в солнечные дни. Именно здесь Лев и увидел их впервые, хотя точнее будет сказать, что впервые он обратил на них внимание. Женщина сидела прямо на асфальте, прислонившись спиной к стене, её одежда была тёмной и неопрятной, светлые волосы висели грязными сосульками, лицо выглядело опухшим и болезненным. Рядом с ней стоял мальчик. Лев потом долго не мог понять, почему он запомнил этого мальчика именно сегодня, а не в прошлый раз, когда они тоже торчали здесь, если вообще торчали.
         

Лев прошёл мимо, не замедляя шага. Женщина что-то крикнула ему вслед, но он сделал вид, что не слышит. Почти каждый знает: нельзя реагировать на попрошаек, потому что одна монета порождает десять новых просьб, а десять монет превращают тебя в ходячий банкомат для целого квартала.

           Он открыл служебную дверь своим ключом, зашёл внутрь и оказался в своём привычном мире. Здесь не было места хаосу, куче шума, которые царили снаружи.

          Два дня подряд Лев видел эту пару в переулке. Женщина просила деньги, мальчик стоял молча, иногда отходя под арку соседнего дома, чтобы закурить, хотя курил он как-то неумело, с кашлем, старательно пытаясь пародировать свою мать. На третий день, Лев вышел из оранжереи с твёрдым намерением разобраться с этой проблемой. Калитка, ведущая в служебную зону, не должна была привлекать посторонних, а эта пара своим присутствием привлекала внимание других сомнительных личностей. Вчера какой-то мужчина с явными признаками алкогольного опьянения пытался проникнуть за ограду, и Лев вызвал охрану. Женщина успела скрыться, но осадок остался.

          Когда он вышел на улицу, было около десяти утра. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить переулок бледным светом, который не мог разогнать сырость, но делал видимость более чёткой и резкой. Женщина сидела на том же месте, а мальчик стоял в двух шагах от неё, перебирая в руках пластмассовый брелок без ключей. Лев подошёл ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки, чтобы ему не пришлось повышать голос.

          — Уходите отсюда, — сказал он без какой-либо злобы в голосе. — Это частная территория. Охрана уже в курсе, если вы не уйдёте сейчас, вызовут полицию.

          Женщина подняла голову. Её глаза были красными, с жёлтыми белками, зрачки слишком большими для этого времени суток и улыбнулась Льву ехидной улыбочкой.

          — Студент, дай денег, — сказала она голосом, в котором просьба звучала как требование. — Ты же работаешь здесь, значит, деньги водятся. Дай немного. Мы уйдём, и никто не узнает.

          — Я не студент, — ответил парень. — И денег у меня нет.

          Он соврал. Деньги были, в кармане куртки лежала тысяча рублей на обед и проезд, но он не собирался отдавать их этой женщине, ещё чего.

          Женщина не собиралась уходить. Она начала говорить громче, жалостливее, привлекая внимание редких прохожих. В её монологе были и больная дочь, которой на самом деле не существовало, и украденные документы, и голод, который она не испытывала как минимум последние шесть часов, потому что пахло от неё дешёвым пивом и табаком. Лев равнодушно слушал этот спектакль, но внутри у него нарастало раздражение. Ему нужно было работать, а не стоять здесь, участвуя в цирке, где он играл роль злого богача, а женщина изображала несчастную мать.

          И тогда в его голове созрел план, который бы помог избавиться от неё если не навсегда, то достаточно надолго. Лев тяжело вздохнул, покачал головой и сказал:
— Стой здесь.

          Он зашёл обратно в оранжерею, в комнату, где хранились семена растений, не прошедших карантин, и взял с полки небольшой пакет из плотной коричневой бумаги. Внутри были семена азиатского лотоса, которые пришли из ботанического сада во Вьетнаме по обмену. Семена были крупными, почти чёрными, с твёрдой шершавой оболочкой, и на вид они очень напоминали то, что непросвещённый человек мог принять за семена конопли.
На деле же, лотос был абсолютно легальным, не содержал никаких психоактивных веществ и стоил копейки, но женщине, чьи глаза давно не видели ничего, кроме дна бутылки и мутного горизонта своей жизни, объяснять это было не нужно.

          Лев вернулся на улицу, держа пакет в руке. Женщина смотрела на него с живым интересом, явно даже не задумываясь об обмане.

          — Вот, — сказал Раевский, протягивая пакет. — Это хорошие семена. Марихуана, если ты понимаешь, о чём я. Продашь, выручишь пару тысяч, может быть, больше. Только уходи отсюда сейчас же и забери мальчишку. Чтобы я вас больше здесь не видел.

У женщины заблестели глаза, и та выхватила пакет так быстро, словно боялась, что тот передумает, сунула пакет в карман своей грязной куртки, вскочила на ноги и, даже не взглянув на мальчика, который всё это время стоял молча, пошла к выходу из переулка быстрыми, нетвёрдыми шагами. Сигарета, которую она докуривала до этого, упала на асфальт и продолжала тлеть, выпуская тонкую струйку дыма.


          Лев посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на мальчика. Он стоял, не двинувшись с места, прислоняясь к стене, смотрел на исчезающую фигуру матери и молчал. Его лицо ничего не выражало помимо плотно сжатых губ, но Лев, который привык читать эмоции по мельчайшим движениям мышц, заметил, как дёрнулся кадык на тонкой мальчишеской шее. Ребёнок сглотнул комок. И всё.

          Парень развернулся и пошёл в оранжерею. Вовсе не хотелось думать о том, что только что произошло. Он обманул наркоманку, дав ей бесполезные семена, и теперь она убежала продавать их какому-нибудь такому же несчастному, как она сама. В принципе, это было нехорошо, но и не так плохо, как могло бы быть. По крайней мере, она ушла. Проблема решена. Лев зашёл внутрь и вернулся к своим фикусам, филодендронам и орхидеям, которые требовали его внимания. Время шло, и постепенно утренний инцидент начал стираться из памяти, как стираются десятки других мелких событий на фоне того, что приносит деньги.

          Около часа дня тому захотелось на перекур. Поскольку курить внутри здания запрещалось, он открыл дверь, шагнул на улицу, зажёг сигарету в предвкушении хоть чего-то приятного в этот день, особенно после утреннего инцидента, и только тогда заметил, что на ступеньках, ведущих к служебному входу, сидит мальчик, который почему-то не ушёл вместе с матерью.

          Ребёнок сидел, поджав колени к груди, его куртка, слишком большая для него, свисала до земли, создавая вокруг фигурки подобие палатки. Волосы у мальчика были каштановыми, растрёпанными, чуть отросшими, они падали на лоб и закрывали глаза, когда он наклонял голову. Кожа на лице и руках была слегка загорелой, что выделялось на фоне общей бледности петербургских жителей. Ростом мальчик был заметно ниже Льва, но не настолько, чтобы казаться уж слишком маленьким ребёнком. Ему можно было дать лет двенадцать или тринадцать, хотя из-за худобы и серого оттенка кожи вокруг глаз выглядел он старше.

          На асфальте рядом с покинутым лежала раскраска. Обычная дешёвая раскраска, какие продаются в киосках, с изображениями динозавров на обложке. Для его возраста это было достаточно дешёвое развлечение, которое совершенно ему не шло. Мальчик, видимо, пытался раскрашивать её, потому что рядом валялся короткий огрызок синего карандаша. Лев медленно выдохнул дым и спросил:
— Ты почему здесь?

          Тот поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни агрессии, ни той наглой просящей наглости, которую Лев привык видеть у людей, выросших на дне.

          — Она ушла, — ответил мальчик. Голос у него оказался низким, немного хриплым, без той фальшивой жалобной нотки, которую вставляют в речь профессиональные попрошайки. — Сказала, чтобы я шёл куда хочу.

          — А ты иди домой, — посоветовал Лев, хотя уже понимал, что совет бесполезен, саркастично усмехнувшись сам себе после такого «гениального» совета.

          — Некуда. Бабушка умерла в феврале. Мать сдала комнату каким-то людям. Я там ночевал на лестнице, пока они не сказали, что вызовут полицию. Теперь негде.

          Лев докурил сигарету, затушил её о край железного ведра с песком, которое стояло у двери специально для этих целей. Как же не хотелось продолжать этот разговор. Он не был социальным работником, не был волонтёром, не был добрым дядей, который берёт бездомных детей под крыло. Он сделал шаг к двери.

          — Извини, мелкий, — сказал он, даже не глядя на мальчика, прекрасно понимая, что извиняться ему не за что. — Я тебе не помогу. Обратись в полицию, там детская комната есть, органы опеки. Это не моя история.

          Лев взялся за ручку двери. И в этот момент Борис произнёс фразу, которая заставила его замереть на месте.
         

 — А я могу сам в полицию обратиться, — сказал мальчик всё тем же спокойным голосом, но было слышно, как парень сглотнул. — И рассказать им, что сотрудник ботанического сада дал моей матери наркотики. Тот пакетик с семенами. Это мотив для обыска, наверное. Я видел, вы такие же пакеты на полках держите.

          Лев медленно повернулся.Младший не вставал с места, он так и сидел на ступеньках, глядя снизу вверх, и в этом взгляде не было ни вызова, ни мольбы. Он пойдёт и получит выплаты, укрытие, что угодно, в то время как сам недавний студент либо сядет, либо больше не найдёт работу в своей отрасли.

          — Ты меня сейчас шантажируешь? — спросил Лев, и его голос прозвучал тише, чем он хотел, смотря на парня глазами по пять копеек.

          — Я предлагаю выход, —буркнул Борис. — Вы пускаете меня к себе, а я сижу и ничего не трогаю.

          — Семена были не марихуаной, — процедил Лев сквозь зубы, нахмурив брови. — Это лотос. Обычный лотос. Экспертиза покажет, что я никому ничего не давал.

          — А мать что скажет? — парировал Борис. — Она скажет, что вы ей дали пакет с травой, всё равно не знает разницы. А полиция не будет разбираться, они просто приедут, устроят проверку. Начальница ваша обрадуется, да? Семена какие-то с полке взяли, которые явно не были лично вашими…

          Лев прищурился. Мальчик был прав в главном: даже если ложь матери вскроется, сам факт вызова полиции создаст проблемы. Начальница терпеть не могла скандалы, охрана уже писала докладные о посторонних в переулке, и, если выяснится, что Лев сам дал повод для разбирательства, его уволят. А найти новую работу с его образованием и зарплатой, которую он получал здесь, было не так просто, как казалось со стороны.

         Он смотрел на брошенного и понимал, что проиграл, ведь Раевскому было что терять: работа, квартира, привычный уклад, в котором он выживал последние полтора года. А у того не было ничего, кроме куртки на вырост, раскраски с динозаврами и голодных глаз, которые привыкли видеть в людях только две вещи: либо опасность, либо возможность.

— Заходи, — сказал Лев, открывая дверь шире. — Но с одним условием. Ты делаешь то, что я говорю. Трогать ничего нельзя, нельзя громко не разговаривать. Через два часа я ухожу, и ты уходишь вместе со мной. Скажешь спасибо, что я вообще пустил.

          Мальчик поднялся с асфальта. Его ноги, видимо, затекли от долгого сидения, потому что он сделал первый шаг неуверенно, слегка прихрамывая. Он подобрал раскраску и огрызок карандаша, сунул их в огромный карман куртки и, не говоря ни слова, переступил порог оранжереи.

          Внутри было тепло и влажно, пахло землёй, мхом и чем-то сладковатым, возможно, цветущими орхидеями. Борис остановился в проходе между стеллажами и медленно огляделся. Его глаза расширились, но он не произнёс ни звука, только сжал губы и опустил руки по швам.

Лев прошёл к своему рабочему столу, сел на табурет и уставился в журнал, но строчки расплывались перед глазами, чувствовалось присутствие мальчика спиной, ещё одна огромная ответственность свалилась на его плечи. А чем его кормить? Одевать? Всё будет держаться на его плечах и деньгах. В оранжерее стало тихо.

          Парень поднял голову и посмотрел на мальчика, который стоял между стеллажами с фиалками, маленький, почти незаметный в этой зелёной гуще, и смотрел на ловушку венериной мухоловки, которая раскрыла свои створки. Теперь он уже не выглядел таким решительным, как тогда, когда выпрашивал остаться у Льва. В его взгляде не было особенного восторга, лишь та лёгкая заинтересованность, которая бывает у людей, впервые попавших в место, где кто-то относится к тебе лучше, чем к вещи, которую можно продать за двадцать рублей, пытавшихся добиться того, чтобы его не выкинули за шкирку из тёплого места.

          Раевский вздохнул, взял ручку, и записал в журнал показания термометра: двадцать три градуса, влажность семьдесят процентов. Потом помолчал и добавил внизу страницы маленький значок. Вопросительный знак.
 

          Мальчик тем временем сел на пол между стеллажами, вытянув ноги в драных кроссовках, и достал раскраску, где на первой странице был нарисован трицератопс, которого никто никогда не раскрасит полностью, потому что синий карандаш почти кончился, а других цветов у мальчика не было. Но он всё равно водил огрызком по бумаге, оставляя бледные, едва заметные линии, и тишина в оранжерее стала другой, не такой, как раньше.

Лев работал дальше, стараясь не думать о том, что мальчик, сидящий в двух метрах от него, может оказаться его самой невероятной головной болью и жуткой занозой в заднице в жизни.

И он, как всегда, оказался прав.