Крапива.

Дни шли спокойно. По крайней мере, относительно спокойно, насколько это вообще возможно, когда в твоей квартире поселяется чужой тринадцатилетний мальчик. Утром сам Лев уходил на работу в оранжерею, оставляя Бориса одного в квартире с чёткими инструкциями: ничего не трогать, не включать газ, не открывать дверь посторонним и учиться.

          Каждый вечер, возвращаясь домой, Лев проверял прогресс. Он садился напротив Бориса на кухне, открывал уже более сложные книжки и заставлял мальчика читать вслух. Сначала это было мучительно. Буквы путались, слоги не складывались, а Борис начинал заикаться, нервничать, бояться, что Лев рассердится и прогонит его. Раевский, да, злился, да, был готов на стену лезть, но терпеливо ждал, поправлял, объяснял... И каждый раз потирал лицо ладонями, надеясь, что скоро этот период кончится, это было так непохоже на того колкого и вечно сердитого Льва, которого знал Артём, что сам парень иногда удивлялся самому себе.

          Но Борис учился быстро, спасибо и на том. Так быстро, что Лев, который имел опыт работы с детьми только в студенчестве, сначала не поверил своим глазам. Уже сейчас он мог почти бегло читать и не путаться в словах, хотя, недели две назад Раевский не мог об этом и мечтать.

          — Я прочитал, — сказал Борис, показывая банку. — Здесь написано «говядина». И ещё «тушёная». И «высший сорт», а ещё...

          И сам мальчик начал бегло читать состав, хотя, старший удивлялся больше тому, где он нашёл тушёнку.

          — Молодец, — сказал Лев. Обычно он ограничивался сухим «хорошо» или просто кивал, но... Нет, никаких но, он не хочет сейчас думать ещё и об этом.

          Борис всё ещё был худым, всё ещё пугался громких звуков и вздрагивал, когда Лев неожиданно появлялся в дверях, но он уже не выглядел таким потерянным, как в первый день. Он научился включать стиральную машину, разогревать себе еду в микроволновке и даже приготовил однажды яичницу, когда Лев задержался на работе. Правда, яичница подгорела, и вся кухня была в дыму, но парень, придя домой, не стал ругаться, а только сказал: «В следующий раз убавляй огонь».

          Лев Раевский, который две недели назад считал, что его жизнь кончена, что он ввязался в историю, из которой нет выхода, теперь начал привыкать к новой неодинокой жизни. Он вставал в семь утра, будил Бориса, готовил завтрак, оставлял ему еду на обед и уходил в оранжерею. Возвращался он обычно к шести вечера, иногда позже, если нужно было доделать отчёты или пересадить растения. Вечером они ужинали, потом занимались, потом смотрели телевизор или просто сидели молча, потому что Лев не был разговорчивым человеком, а Борис боялся надоедать. И так день за днём, неделя за неделей.

          Но было кое-что, что Борис замечал, но не решался сказать Льву. Каждое утро, примерно через десять минут после того, как Лев уходил на работу, во двор их дома въезжала белая машина. Борис не знал, какой марки, он не разбирался в машинах, но он запомнил её цвет и форму. Это был белый седан с затемнёнными стёклами, и он припарковывался в дальнем углу двора, откуда был хорошо виден подъезд Льва. Машина стояла там весь день, до самого вечера, и уезжала ровно за десять минут до того, как Лев возвращался с работы.

          Борис заметил это на третий день. Он сидел на кухне, читал, и случайно выглянул в окно. Машина стояла на том же месте, что и вчера. И послезавтра. И через день. Сначала тот подумал, что это, наверное, просто кто-то из соседей, кто работает неподалёку и оставляет машину здесь. Или кто-то из жильцов, кто болеет и не выходит из дома.

          Но наблюдая, каждый день он смотрел в окно на эту белую машину, которая приезжала всегда в одно и то же время и уезжала всегда в одно и то же время. Иногда из машины выходил мужчина. Борис видел его силуэт через тонированные стёкла, но лица разглядеть не мог. Мужчина выходил, курил, оглядывал двор, потом садился обратно и сидел до вечера. Борис чувствовал, что что-то здесь не так, но он не знал, что именно, и не знал, как об этом сказать, чтобы не показаться параноиком или трусом.

          Он молчал.

Прошла неделя. За это время парень научился читать короткие слова и даже пытался читать детские книжки, которые Лев принёс из библиотеки. Старший был доволен прогрессом, хотя и не показывал этого. Он приходил с работы, занимался с Борисом, проверял, как мальчик усвоил материал, и не обращал внимания на то, что происходит за окном. У него были свои заботы: в оранжерее начался сезон пересадки, начальница требовала отчёты, а ещё Лев думал о деньгах, потому что его зарплата была невелика, а расходы выросли в два раза с появлением Бориса.

          И вот наступила пятница. Раевский пришёл с работы уставший, но вскоре когда в дверь позвонили.

          — Это Артём, — сказал Лев, выглядывая в глазок. — Пришёл, как обычно. Сиди в комнате.

          Борис послушно ушёл в комнату, но дверь приоткрыл, чтобы слышать, о чём говорят взрослые. Интересно же.

          Артём зашёл в квартиру с большим конвертом в руках. На его лице была широкая улыбка, которая не предвещала ничего хорошего, потому что когда Артём так улыбался, он обычно или шутил, или сообщал нечто такое, от чего Лев хватался за голову.

          —  Здарова, — сказал Артём, скидывая куртку и проходя на кухню. — Как твой ученик? Уже Пушкина читает?

          — Читает, — ответил Лев, следуя за ним. — «У лукоморья дуб зелёный» читал где-то на неделе, если не раньше.

          — Молодец, — Артём хлопнул друга по плечу и сел за стол. Он положил конверт перед собой и серьёзно посмотрел на друга. — А у меня для тебя новости. Хорошие. Или плохие. Смотря как посмотреть.

          Лев насторожился. Он сел напротив, скрестил руки на груди и сказал:

          — Выкладывай.

          Артём не спеша открыл конверт и выложил на стол стопку документов. Свидетельство о рождении, справки, какие-то бумаги с печатями, медицинские формы. Лев взял в руки верхнюю бумагу, пробежал глазами, и его лицо стало напряжённым, потому что он понял, что это то, о чём они говорили две недели назад. Документы на нового жильца в его квартире.

          — Я сделал это, — сказал Артём, разводя руками. — Не всё, конечно, но основу. Свидетельство о рождении, справка о смерти матери, прикрепление к поликлинике, даже медицинская карта с прививками. Теперь твой Борис официально существует.

          —Я уверен, тут будет какое-то "но"...

          Парень перебирал документы, и его глаза расширялись, потому что он видел, какого качества была эта работа. Печати были настоящими, подписи чьими-то настоящими, бланки официальными. Это не было подделкой в привычном смысле слова.

          — Сколько? — спросил Лев, не поднимая глаз от документов, потому что  боялся услышать ответ.

          Артём замялся. Он почесал затылок, повертел в руках кружку, которую Лев поставил перед ним с чаем, и сказал негромко, почти шёпотом:

          — Около пятисот тысяч.

          Лев поднял голову. Его лицо было бледным, даже бледнее обычного, и в глазах застыл холодный, спокойный ужас, какой бывает у человека, который понимает, что сейчас ему предстоит сделать выбор, от которого зависит вся его дальнейшая жизнь.

          — Пятьсот тысяч, — повторил он, как эхо. — Артём, у меня пока что нет таких денег.

          — Я знаю, — сказал Артём, и его голос стал серьёзным. — Поэтому я часть уже оплатил. Взял из своих. А остальное… остальное ты отдашь, когда сможешь. Я понимаю.

          Лев сидел молча, переваривая информацию. Его зарплата в оранжерее никак не состыковалась с такими расходами. Он не знал, где взять такие деньги, сможет ли вообще когда-нибудь отдать этот долг. Но он смотрел на документы, лежащие перед ним, и понимал, что Артём уже всё сделал по его просьбе.

          — Ладно, — сказал Лев, вставая из-за стола и подходя к шкафу. Он достал заначку, которую хранил на чёрный день, пересчитал купюры и выложил на стол сто тысяч. — Это всё, что у меня есть сейчас. Остальное буду отдавать постепенно. Спасибо.

          Артём посмотрел на деньги, потом на Льва, и его лицо расплылось в улыбке.

          — Лев, — сказал Артём, — я так и знал, что ты согласишься. Поэтому я уже дал всем взятки. На эти деньги, которые ты сейчас выложил, ушли не только взятки, но и мои старые долги перед теми людьми, которые помогли. Такие деньги на дороге не валяются, Лев. Ты это понимаешь.
И мы только что с тобой нарушили закон! — мужчина почти весело рассмеялся. — Всё серьёзно. Если кто-то узнает, нам с тобой не поздоровится. Ты втянул меня в это, Лев, а я согласился, потому что я дурак. Но я согласился.

          — Дурак и лох, как мило, — сказал Лев тихо. —  Но я не мог иначе. Ты видел его. Ты видел, в каком состоянии он был. Если бы я не сделал этого, он бы пропал. А так… так у него есть шанс.

          — Ладно, — сказал Артём, вставая и забирая деньги со стола. — Мне пора. Ты посмотри документы внимательно, всё ли на месте. Если что-то не так, звони. И Лев… — он остановился в дверях и обернулся, — ты хороший человек, хоть и лох. Не забывай об этом.

          — Спасибо, родной, без тебя бы я точно не догадался, — парень закатил глаза, выделив специально это "точно". Абсурд.

          Рыжий вышел из квартиры, и через минуту Лев услышал, как хлопнула дверь подъезда. Он остался один на кухне, с документами перед собой, и начал их рассматривать. Свидетельство о рождении было напечатано на официальном бланке, с водяными знаками, с печатью, с подписью. Он взял его в руки и прочитал: «Борис Раевский Львович». Он перечитал ещё раз, потому что не поверил своим глазам.

          — Что за… — прошептал он и перечитал в третий раз.

Борис Раевский Львович. То есть по документам он был сыном Льва. Того, кто никогда не был отцом, и никогда не планировал становиться отцом, но теперь, по бумагам, имел тринадцатилетнего сына.

          — Рыжая ты скотина...

          Лев положил свидетельство на стол и уставился на него, как на привидение.  Артём назвал его папашей.

          — Мы только что нарушили несколько статей, — сказал Лев вслух, обращаясь к пустой кухне. — И где мне взять такие деньги?

          Но Артём уже ушёл, и ответить ему было некому. Лев сидел, смотрел на свидетельство о рождении и думал о том, что теперь он официально папаша, как уже прямым текстом сказал Артём. Папаша тринадцатилетнего мальчика, которого он встретил две недели назад.

          Борис в это время сидел в комнате. Он слышал часть разговора, но не всё, и теперь он был напуган и растерян, слышал слово «пятьсот тысяч», слышал «взятки», слышал «нарушили закон», и всё это пугало его до глубины души, хоть он и привык за столько лет вариться в этом всём, ждать мать из отдела полиции, пока она рыдала о сыне... Он понимал, что Лев и Артём сделали что-то незаконное ради него, и это было страшно, потому что если их поймают, то Лев может сесть в тюрьму.

          Но был ещё один страх, который мучил Бориса сильнее, чем мысли о тюрьме и полиции. Белая машина. Борис не знал, кто в ней сидит и зачем она здесь, но он чувствовал, что это как-то связано с Львом. Может быть, с документами. Может быть, с чем-то ещё, чего Борис не понимал.

          Сегодня, когда Артём ушёл, а Лев сидел на кухне и рассматривал документы, Борис выглянул в окно, как делал это каждый день. Белая машина стояла, на удивление, пока старший был дома, на своём обычном месте, в дальнем углу двора. Он уже хотел отойти от окна, как вдруг дверца машины открылась, и из неё вышел человек.

          Это был мужчина. Борис не мог разглядеть его лица, потому что двор был в тени, а мужчина стоял спиной к солнцу, но он видел его фигуру. Мужчина был высоким, широкоплечим и в тёмной куртке. Он закурил, огляделся по сторонам, и Борис хотел отвернуться, но что-то заставило его замереть на месте.

          Мужчина поднял голову и посмотрел прямо на окно квартиры Льва. Прямо на Бориса.

          Мальчик замер. Его сердце остановилось на мгновение, потом забилось с такой силой, что он услышал его стук в ушах. Мужчина смотрел на него. Не просто в окно, а прямо на него, прямо в глаза. Тот чувствовал этот взгляд и не мог двинуться. Его ноги приросли к полу, руки вцепились в подоконник, не в силах отвести глаз. Мужчина медленно выпустил дым изо рта и стряхнул пепел с сигареты, не отрывая взгляда от окна, и на его губах появилась лёгкая улыбка.

          Мальчик опомнился. Он отпрянул от окна, упал на пол, прижался спиной к стене и закрыл лицо руками. Его сердце колотилось так быстро, что он не мог дышать. Во рту пересохло, в ушах шумело, и он чувствовал, как по телу разливается холодный пот. Он сидел на полу, прижавшись к стене, и боялся пошевелиться.

          Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минута, может быть, десять минут. Он сидел и слушал, как шумит вода в трубах, как тикают часы на стене, как Лев ходит по кухне. Потом он услышал голос Льва:

          — Борис, ты где? Иди сюда.

          Он встал, подошёл к двери, вышел на кухню на недавно трясущихся ногах, стараясь не смотреть в окно.

          Лев сидел за столом, перед ним лежали документы, и он выглядел уставшим, но довольным. Он посмотрел на Бориса, на его бледное лицо, на его трясущиеся руки, и нахмурился.

           — Ты чего такой бледный? — спросил Лев. — Ты заболел?

          — Нет, — ответил Борис, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Всё нормально.

           Старший не поверил, но не стал допрашивать, после чего вздохнул и сказал:

          — Садись. Нужно поговорить.

          Борис сел на стул напротив Льва. Он старался не смотреть в окно, но краем глаза всё равно видел белое пятно машины, которая стояла во дворе. Он чувствовал, что мужчина всё ещё там.

          Лев взял свидетельство о рождении и протянул его Борису.

          — Вот твои документы, — сказал он. — Теперь ты официально существуешь. Свидетельство о рождении, справки, медицинская карта. Но есть одно но.

          Борис взял документы дрожащими руками. Он смотрел на печати, на подписи, на фотографию, которая была вклеена в свидетельство, и не верил своим глазам. Это была его фотография, которую Артём сделал у него на неделе, когда приходил, сказав, что нужна для каких-то бумаг. И теперь эта фотография была на официальном документе.

          — Какое но? — спросил Борис, хотя уже догадывался, что сейчас услышит.

          — По документам ты теперь Борис Раевский Львович, — сказал Лев, глядя Борису прямо в глаза. — Мой сын.


          — Это правда? — спросил он, и его голос дрожал. — Я теперь Борис Раевский? Я теперь ваш сын?

          — Нет, блять, шучу, — выругнулся парень впервые, закатывая глаза. — По документам.

          Борис кивнул, но внутри него всё наконец-то ликовало.

          — Спасибо, — сказал Борис, сжимая свидетельство в руках. — Спасибо, Лев. Я не подведу.

          Лев вздохнул, убрал документы в ящик стола, закрыл его на ключ и сказал:

          — Завтра идём в школу. Надо тебя прикрепить, чтобы ты мог учиться. С документами проблем не будет. Я договорюсь.

          Борис хотел рассказать Льву про белую машину. Он открыл рот, но слова застряли в горле. Он посмотрел в окно, на белый силуэт, который всё ещё стоял во дворе, и почувствовал, как страх сжимает его горло. Что он скажет? Что за ним следят? Что он видел, как мужчина смотрел на него? Лев подумает, что он сошёл с ума, рассердится не дай Бог и скажет, что он придумывает проблемы на пустом месте.

          — Что? — спросил Лев, заметив, что Борис смотрит в окно.

          — Ничего, — ответил Борис, отводя взгляд. — Просто задумался.

          Лев не стал допрашивать. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на двор. Борис замер, боясь, что Лев увидит машину, но тот, занятый своими мыслями, не обратил внимания. Он закрыл шторы, чтобы в комнате было темнее, и сказал:

          — Ложись спать. Завтра рано вставать.

          Борис лёг на свой диван, укрылся покрывалом и долго не мог уснуть. Он думал о белой машине, о мужчине, который смотрел на него, о том, что этот мужчина, наверное, следил за Львом. И о том, что он должен был рассказать Льву, но не рассказал, потому что боялся. Он боялся, что если расскажет, старший подумает, что он врёт, или что он параноик, или что он хочет привлечь к себе внимание.

          Сон не шёл. Мальчик ворочался, сбрасывал покрывало, натягивал его обратно, переворачивался с бока на бок. Ему казалось, что он слышит шум мотора белой машины, хотя она уже уехала, казалось, что чьи-то глаза смотрят на него сквозь стену, сквозь шторы, казалось, что они не одни в этой квартире, что кто-то чужой и страшный стоит за дверью и ждёт, когда он уснёт.

          Утром они пошли в школу. Лев договорился о встрече с директором, показал документы, написал заявление. Мальчика приняли в седьмой класс, хотя его знания были на уровне второго, потому что он только начал учиться читать. Но Лев пообещал, что будет заниматься с ним дополнительно, что он догонит программу, что у него всё получится. Директор сомневался, но документы были в порядке, место было свободное, и он согласился.

          Бориса определили в класс, дали расписание, показали кабинет. Он стоял посреди школьного коридора, в новой одежде, с новым рюкзаком, который Лев купил ему по дороге, и не верил, что это происходит с ним. Школа, уроки, учителя, одноклассники. Всё, чего у него никогда не было, вдруг стало реальностью. И прямиком туда он отправится завтра.

          Когда они вернулись домой, Лев собрался на работу. Он сказал, что задержится, потому что в оранжерее были срочные дела, и ушёл, оставив Бориса одного.

          Школьник сидел на кухне, смотрел в окно и ждал. Он знал, что белая машина приедет. Он знал, что мужчина будет там. Он знал, что он снова будет смотреть на него.

          Ровно через десять минут после ухода Льва, как всегда, во двор въехала белая машина, припарковалась на своём обычном месте, под старым тополем, и замерла. Борис смотрел на неё, и его сердце снова забилось быстрее. Он ждал, что мужчина выйдет, но сегодня мужчина не вышел. Машина стояла молча, с затемнёнными стёклами, и тот не знал, есть ли кто-то внутри, или машина пуста.

          Когда стало темнеть, Борис заметил, что напряжение в его теле достигло предела. Его шея затекла от того, что он всё время сидел в одной позе, глаза болели от напряжения, в висках стучало. В какой-то момент, когда уже совсем стемнело и во дворе зажглись фонари, мальчик увидел, что дверца машины приоткрылась. Из неё высунулась рука с сигаретой, и Борис увидел дым, который поднимался вверх и растворялся в темноте. Потом дверца закрылась, и машина снова замерла. Никто не вышел.

Лев вернулся домой в одиннадцатом часу, уставший, голодный, но довольный, что всё успел. Он не заметил, что белая машина уехала за десять минут до его прихода, как всегда, но то, что Борис, который встретил его на пороге, был бледным, как полотно, с красными от напряжения глазами и дрожащими руками, заметил точно.

          — Ты чего не спишь? — спросил Лев, снимая куртку.

          — Ждал тебя, — ответил тот, пряча глаза. — Хотел убедиться, что ты вернулся.

          — Вернулся, — сказал Лев, проходя на кухню. — Всё в порядке. Иди спать.

          Борис кивнул, лёг на диван и закрыл глаза, но не уснул. Он лежал и слушал, как Лев ужинает, как моет посуду, как ходит по квартире, и думал о белой машине.

          Лев в это время сидел на кухне, пил холодный чай и смотрел на закрытые шторы. Он не знал, что за ним следят, не знал, что его жизнь, которая только начала налаживаться, снова висит на волоске, знал только то, что у него есть долг перед Артёмом, и школа для Бориса завтра, и работа, на которую нужно идти в понедельник. Парень думал о том, что сказал Артём: «Ты хороший человек, хоть и лох». Честно? Сам себя он никогда не считал себя хорошим человеком: прагматиком, циником, эгоистом, кем угодно, но не хорошим человеком. Но сейчас, когда он сидел на кухне, окружённый растениями, которые свисали с потолка, и слышал, как на диване сопит ребёнок, он чувствовал, что, может быть, Артём прав. Может быть, он действительно хороший человек. Или, по крайней мере, он пытается им быть.

          Ночь опустилась на Петербург. Лев уснул в кресле, не дойдя до кровати, а Борис ворочался как раз таки на его постели, потому что ему снились белые машины и мужчины, которые смотрели на него из темноты.