5. Все ради игры: Золотой Ворон

Жан

Страх перед жестоким возмездием был чудесной вещью. Хозяин пропал, Вороны были на другом конце страны, а Рико превратился в пепел и кости в какой-то декоративной урне, но сегодня расстояние не имело значения. Жан подавил все свои звериные инстинкты, осознав, что действия против Рысей будут иметь для него ужасные последствия. Он выполнит свой контракт, несмотря ни на что, и вынесет все, что ему будет предложено. Было оскорбительно до глубины души позволять этой слабоумной команде давить на него, но Жан предпочел бы, чтобы его давили, чем терпеть жестокий гнев своих тренеров.

Хинч попытался подставить ему подножку, но Жан вырос, укладывая команды на спину. Он заметил предательский поворот тела нападающего и вовремя переместился, упершись ногами в пол под углом. Нога нападающего соскользнула с его лодыжки с минимальным усилием, и усилие, которое он приложил, думая, что сможет нанести удар, заставило его споткнуться. Жан стиснул зубы, скрывая безмятежное выражение лица, и схватил Хинча за плечо, чтобы поддержать его. Ему не нужно было, чтобы этот высокомерный ублюдок обвинял Жана в своей неуклюжести, когда Жана снова и снова предупреждали, что Троянцы не могут сбить с толку своих противников.

Нападающий все еще продолжал говорить. У него было, что сказать о слухах про Воронов и множестве теорий относительно нечестных родителей Жана. Жан изо всех сил старался не обращать на это внимания. Ему нужно было играть в экси и сдерживать свой темперамент; у него не было свободных мозгов, чтобы тратить их на любую грубую чушь, которую он нес в его адрес. Если Хинч хотел сжечь драгоценный кислород, вместо того чтобы сберечь его на долгий перерыв, это была его проблема.

— Жан! — Позвал Мин, прежде чем запустить мяч в его направлении.

Удар по клюшке в его руке предупредил о том, что сейчас произойдет. Если бы Жан был Троянцем, он бы избежал травм, отпустив ее, но Жан сжал запястья и держался изо всех сил. Это вызвало предупреждающую боль в обоих предплечьях, когда Хинч резко крутанул клюшку, но было бы еще хуже, если бы он не приготовился. Жан встретился взглядом со своим нападающим, с удовлетворением отметив удивление на лице Хинча, когда тот не смог обезоружить Жана, и сказал:

— Сработало не так, как предполагалось.

Хинч ответил с раздраженной насмешкой:

— Милый, милый, милый.

Жан высвободил клюшку, и пара бросилась за мячом. Хинч мог бы догнать их, но, казалось, был доволен тем, что остался на два шага позади. Явное намерение применить насилие; Жан много раз проделывал подобное в своей карьере. Жан не мог повернуться, чтобы увидеть, где находится его линия атаки, но у него был точный удар по Лайле, и он знал, что она доставит мяч туда, куда нужно. Он выстрелил, и мяч упал на пол в нескольких футах от ее ворот. У него была секунда, чтобы увидеть, как она дернулась, прежде чем его цель врезалась в него.

Знание того, что это произойдет, помогло; годы практики ударов на полной скорости предупреждали лучше. Жан использовал инерцию в своих интересах, приседая при скольжении, чтобы иметь возможность опереться клюшкой и свободной рукой о пол. Вместо того чтобы упасть, он проскользил несколько футов, поднялся на ноги и двинулся дальше.

Через несколько секунд мяч попал в цель Кэт. Кэт была слишком хорошим прикрытием, чтобы он рискнул нанести удар по воротам, поэтому он отдал пас в направлении Хинча. У Жана был больший радиус действия; он знал, чем это закончится. У него было полсекунды, чтобы поискать Джереми, а затем он двинулся вперед. Ему пришлось отпустить клюшку одной рукой, чтобы набрать нужные ему дополнительные сантиметры, и он поймал мяч в воздухе как раз вовремя. Клюшка Хинча пролетела на волосок от клюшки Жана, и Жан не стал дожидаться, пока он придет в себя. Он положил вторую руку на клюшку, даже когда поворачивался, нуждаясь в импульсе и силе броска двумя руками, и бросил мяч так сильно, как только мог.

Бросок был хорош — конечно, хорош — и Джереми поймал его с приятной легкостью. Это было все, что увидел Жан, потому что Хинч ударил его обеими руками в грудь, чтобы оттолкнуть. Жан заставил себя перевести взгляд на нападающего, стоявшего перед ним, и тот вознаградил его за внимание еще одним сильным толчком. На этот раз Жан не стал отступать, молча провоцируя приложить еще немного усилий, чтобы сбить его с ног. Этот невысказанный вызов вывел собеседника из себя; Жан видел, как исказилось его лицо. Жан отчаянно хотел стереть это неуважение. Все, что требовалось, это быстро просунуть палец в решетку его шлема, чтобы притянуть его ближе, и удар головой, который нападающий чувствовал бы еще несколько дней. Жан уже чувствовал вкус крови на зубах от удара.

— Тебе очень повезло, что они держат меня на поводке, — сказал он по-французски.

— Ты в Америке, — сказал нападающий. — Говори по-английски, неграмотный ублюдок.

Прозвучал сигнал сирены. Троянцы снова забили, и счет команд стал шесть-три. Жан поднял вверх большой палец и произнес нараспев по-английски:

— Удачного дня.

Кэт не солгала; за эти безобидные слова он немедленно получил кулаком в перчатке по зубам. Жан увернулся от удара, чтобы спасти свои зубы.

— Ты закончил? — взгляд, который он бросил на Хинча, сработал в точности так, как было задумано, и нападающий бросил клюшку, чтобы броситься на Жана. Жан подумал о Тецудзи и Рико и оставил удары без ответа. Судьи, скорее всего, уже были на площадке, но Троянцы и Рыси были ближе. Кэт протиснулась между ними, сама приняв на себя не один случайный удар, поскольку действовала как живой щит. Жан обнял ее за талию, чтобы оттащить в сторону.

— Хватит, — сказал Джереми, следующим занимая место. Он прижал ладонь к груди Хинча, чтобы предостеречь его. — Мы здесь для игры, а не для драки. Покончи с этим и давай вернемся к игре.

— Я делаю тебе одолжение, — сказал Хинч. — Давай я вырву ему зубы, и ему будет легче сосать твой член.

— Уверен, что я ослышался.

— Уверен, что нет. Мы все знаем, что именно поэтому вы подписали с ним контракт — нет никаких шансов, что два педика случайно окажутся в одной Западной команде.

— О, — сказал Джереми, изобразив удивление. — Это невежливо, учитывая ваш нынешний состав. Надеюсь, ты извинишься перед ними позже.

— Что, блядь, ты только что сказал?

Хинч угрожающе шагнул вперед, чтобы ударить Джереми в лицо, но судьи догнали их и растолкали. У Жана было всего мгновение, чтобы увидеть красную карточку, показанную Хинчу, прежде чем медбрат Дэвис оказался у него перед носом. Кэт воспользовалась тем, что Джереми отвлекся, и схватила его за локоть.

— Осторожнее, Джереми, — Жан услышал в ее тихом голосе предостережение.

Если Джереми и сказал что-то в ответ, Жан не расслышал этого, потому что говорил Дэвис.

— Сюда, — сказал он, и Жан послушно замер, чтобы медбрат мог осмотреть его. Легкие пальцы коснулись его челюсти и щеки, и Дэвис постучал большим пальцем по опухшему уголку рта Жана. — Кровит?

Жан сглотнул и солгал:

— Нет.

— Пальцы? — Спросил Дэвис, показывая два.

— Два, — сказал Жан, а затем, — Три, — когда Дэвис поменял их местами.

Медбрат быстро посветил фонариком ему в глаза, прежде чем кивнуть и отступить.

— Тогда смена очереди через десять минут.

Судьи не уходили, пока обе команды не вышли на свои стартовые позиции, поэтому Троянцы по очереди проходили мимо Жана и стучали своими клюшками о его клюшку. Джереми был последним, кто подошел к нему. Улыбка не коснулась его глаз, и он пристально смотрел на покрытое синяками лицо Жана. Жан сохранил скучающее выражение лица, но это мало успокоило его капитана.

— Все в порядке? — Спросил Джереми.

— У меня бывало и хуже.

Джереми поморщился и, наконец, стукнулся рукоятками клюшек друг о друга.

— Это не утешает, Жан.

Жан безразлично пожал плечами. Джереми побежал к линии корта, а Жан вернулся на позицию крайней четверти. Заняв свое место, он посмотрел на свою новую цель. Нападающий был плотным и широкоплечим, но Жан не сразу узнал его: Джей Джей Ландер, друг Коннорса по банкету.

Сразу стало очевидно, что Ландер лучше Хинча. У него не было комментариев Хинча по ходу матча, но его агрессия была более своевременной и наносила более сильные удары. Количество ударов локтями, которые он наносил прямо под грудь Жану, было действительно впечатляющим, а еще больше — убийственно точным. Каждый удар приходился в одно и то же место на диафрагме. Предупреждающая боль в груди Жана стала обжигающе горячей и поползла к легким. Это был знакомый ожог, который он мог игнорировать и преодолевать. Он должен был, у него не было выбора, кроме как держать оборону.

В восьмой раз, когда Ландер поймал его, он ударил так сильно, что у Жана перехватило дыхание. Желание ударить его клюшкой по руке было настолько сильным, что Жану пришлось выпустить клюшку, чтобы избежать удара. Ландер рассмеялся и побежал через корт. Было непростительно допустить, чтобы его цель так сильно опередила его. Жан с силой прижал руку к боку, впиваясь пальцами в перчатку, словно пытаясь вернуть воздух в свои смятые легкие, и схватил клюшку. Ландер был уже на полпути к цели; один шаг в сторону и пас от его цели, и у Ландера был бы беспрепятственный удар по воротам. Жан не мог защитить заднюю линию.

Он не мог бороться с Ландером, поэтому сделал единственное, что мог, и с размаху ударил клюшкой по собственной голени. Сквозь новый звон в ушах ему показалось, что он слышит удары кулаков по стене корта и испуганное «Жан!», доносящиеся откуда-то с дальнего конца корта, но Жан не остановился, чтобы посмотреть. Он не обращал внимания на бушующий огонь в ноге и ожог в боку и погнался за Ландером.

У Ландера уже был мяч, и он бросил его в ворота, вложив в удар всю свою силу, которая у него была. Лайла нырнула за мячом, замахнувшись вратарской клюшкой, и каким-то образом сумела поймать мяч углом сетки. Она ударилась о пол так сильно, что поскользнулась, но мяч был отбит — пока что. У него не было большой скорости, когда она только взглянула на него, и Ландер немедленно бросился за ним.

Ландер поймал мяч и снова замахнулся, а Жан поднял клюшку. Он поймал мяч в двух дюймах от сетки Ландера, и ему пришлось крутануть клюшку, чтобы погасить инерцию, прежде чем мяч успел отскочить. Ландер набросился на него, каждый дюйм его тела сулил жестокость, и Жан подбросил мяч с пола. Это помогло им уйти от удара, когда Ландер врезался в него, выиграв у Жана несколько драгоценных секунд на то, чтобы восстановиться. Он схватил Ландера за плечо и воспользовался им, чтобы подпрыгнуть и обойти соперника. Он поймал мяч одной рукой и вскочил на ноги.

— Сюда! — Позвала Лайла.

Жан отдал пас ей, в то время как Ландер использовал плечо и клюшку, чтобы перебросить Жана. Лайла отбила мяч сильным ударом, и Жан перекатился от удара, чтобы защитить суставы. Он встал и начал двигаться, как только смог опереться ногами о пол корта, но предупреждающая боль в боку заставила его покачнуться на первом шаге. Как нелепо, что боль так сильно замедлила его, когда он годами боролся с ней. Неужели несколько месяцев покоя действительно сделали его таким слабым? Он проверил перчатку на наличие крови, с удовлетворением убедился, что она чистая, и через несколько шагов замедлил шаг, когда на Троянской половине корта прозвучал звуковой сигнал.

Свисток, раздавшийся со стороны корта, заставил обе команды обернуться. Реманн держал ворота открытыми и поднял три пальца. Он заменил сразу всех трех игроков: Набиля вместо Джереми, Шона вместо Жана и Хаоюй вместо Кэт. Жан послушно направился к двери, и Кэт побежала его догонять. Реманн отступил, чтобы пропустить их, а три ассистента Троянцев ждали в стороне. Каждый подходил к другому игроку, протягивая руки за клюшками и разбросанным снаряжением. Жан сунул перчатки в шлем, прежде чем позволить Тони забрать свои вещи.

Реманн преградил Жану путь, прежде чем тот успел отойти в сторону.

— Не хочешь объяснить мне причину этого шипения?

— Простите, тренер. Ему не следовало убегать от меня.

— Я не об этом, — обиженно сказал Реманн, как будто это был именно тот ответ, который он ожидал, но надеялся не услышать. Жан не был уверен, за что еще ему следует извиниться, но Реманн не стал заставлять его гадать. — Я больше никогда не хочу видеть, как ты бьешь сам себя, понимаешь? Все остальные и так стремятся причинить нам боль, тебе не обязательно делать это за них.

— Да, тренер.

Реманн дернул подбородком, и Жан, оглянувшись, увидел Дэвиса и Нгуена, ожидающих в сторонке.

— Пройди проверку и возвращайся, когда будешь готов.

Среди них был и Джереми; Жан слишком поздно понял, что Джереми предпочитает опираться на левую ногу. Как только Реманн вернулся к наблюдению за игрой, Жан пристроился рядом с Джереми. Джереми одарил его благодарной улыбкой, позволив Жану взять на себя часть его веса, и они последовали за медсестрами обратно в раздевалку. Жан устроил Джереми в одном из кабинетов медсестер, прежде чем последовать за Дэвисом в следующий. Он снял свое джерси и нагрудник, как было приказано, затем носки и щитки для голени, когда Дэвис указал на них.

— Ты мог серьезно пораниться, — сказал Дэвис, приседая, чтобы проверить голени Жана большими пальцами. — О чем ты думал?

— Я не мог контролировать свою меткость.

— А перелом берцовой кости заставил бы тебя бегать быстрее? — Спросил Дэвис, и Жан молча уставился на него сверху вниз. Дэвис уставился на него в ответ, ожидая, пока до него дойдет очевидное, и снял свои очки в форме полумесяца, чтобы можно было ущипнуть себя за переносицу. — Хорошая новость в том, что твоя защита приняла на себя большую часть удара. Ты, вероятно, еще некоторое время будешь чувствовать его, и я уверен, что у тебя останутся серьезные синяки, но ты ничего не сломал. На этот раз, — подчеркнул он, выпрямляясь и принимаясь обрабатывать грудь Жана.

Быстрый осмотр не выявил ничего серьезного, о чем стоило бы беспокоиться, поэтому Дэвис ограничился тем, что завернул пакет со льдом в тонкое полотенце.

— Возможно, тебе захочется снова надеть перчатку, — сказал он, прижимая пакет к ушибленной грудной клетке Жана. — Пошли Тони или Бобби за новым джерси, когда в этой станет слишком жарко, понятно? Подержи-ка это, — сказал он и обернул Жану голень. Наконец, Дэвис помог ему снова надеть джерси. Без нагрудника оно было слишком велико, но Жан мог просунуть руку под подол, чтобы удержать лед на месте.

— Оставь снаряжение здесь, — сказал Дэвис, передавая какие-то таблетки. — Я попрошу Тони разобраться с ним позже.

Джереми ждал его в холле. Нгуен перевязал лодыжку и половину голени, прежде чем приложить к ним пакет со льдом. Джереми улыбнулся Жану в знак приветствия.

— Все хорошо?

— Ничего настолько серьезного, чтобы все это понадобилось, — сказал Жан.

— Я это слышал, — сказал Дэвис из офиса.

Джереми рассмеялся и взял костыль, который прислонил к ближайшей стене. Заметив суровый взгляд, брошенный на него Жаном, Джереми пожал плечами и улыбнулся.

— Ничего серьезного, — пообещал он с дерзкой непочтительностью, — но нет смысла усугублять ситуацию в начале сезона. Готов возвращаться?

Они были почти у двери, когда Джереми поймал его за рукав, и Жан замедлил шаг. Улыбка Джереми исчезла, но его тон был серьезным, когда он внимательно посмотрел в лицо Жану.

— Ты был великолепен там. Я знаю, что все остальные скажут то же самое на подведении итогов после матча, но я хотел сказать это первым. И я знаю, что дальше ты будешь становиться только лучше, потому что я знаю, что ты все еще сомневаешься в своем новом стиле. Мне не терпится увидеть, как далеко ты сможешь зайти в этом сезоне.

— Меня обошли, — напомнил ему Жан.

— Может быть, — сказал Джереми, — но тебя никто не переиграл.

— Он должен был забить. То, что он этого не сделал, свидетельствует о мастерстве Лайлы, а не о моем.

— Дело не в том, чтобы быть идеальным, Жан. Дело в том, чтобы быть лучше в целом, и ты был таким. Ты такой во всех отношениях, — настаивал он, когда Жан попытался отмахнуться от него. — Если бы я бросил камень в пропасть между твоими и его талантами, не думаю, что когда-нибудь услышал бы, что он достиг дна.

Это было так нехарактерно грубо, что Жан мог только смотреть на него. Ему не нужно было ничего говорить; Джереми поморщился и опустил взгляд.

— Извини, это было неуместно. Я знаю, что не стоит позволять им задевать меня, но они всегда пробуждали во мне худшее.

— Это делает тебя интереснее, — сказал Жан и увидел, как дернулась челюсть Джереми в молчаливом протесте. То, что он даже не стал защищаться, говорило о том, как сильно он был разочарован своей неосмотрительностью; он не хотел, чтобы Жану нравилась эта его сторона. В конце концов, Жан сжалился над ним и объяснил:

— Дело не в твоей способности к недоброжелательности, а в том, как яростно ты с ней борешься.

Судя по выражению его лица, это был не тот ответ, которого ожидал Джереми, но сейчас было не время и не место вдаваться в подробности. Жан придержал дверь, чтобы Джереми мог проковылять первым, и их возвращение во внутренний корт было встречено одобрительными возгласами товарищей по команде. Эмма поспешно освободила место на ближайшей скамейке, чтобы они могли сесть. Энджи подозвала Бобби, чтобы что-то сказать ей на ухо, и второкурсница умчалась на полной скорости. Она вернулась всего через несколько минут с твердыми пенопластовыми блоками из тренажерного зала и установила их так, чтобы Жан и Джереми могли немного приподнять свои поврежденные ноги.

— Спасибо, спасибо, — сказал Джереми, и Бобби сложила руки в виде сердечка для него.

Лисински ненадолго заглянула проведать их, и она с серьезным видом приняла версию Джереми об оценке медсестер. После ее ухода Хименес отогнал восторженного Таннера с дороги, чтобы он мог осмотреть своего травмированного защитника. Жан уставился на пуговицы красно-золотого поло Хименеса, когда тренер линии защиты сказал:

— Если ты еще раз так ударишь себя, я отправлю тебя на скамейку запасных на два месяца. Ты понял?

— Да, тренер.

— В остальном все блестяще, — сказал Хименес. — Они хотели драки, спасибо, что не устроил ее. Просто скажи мне, нужно ли нам что-то предпринять для устранения ущерба — я знаю, что-то вывело Хинча из себя. Что ты ему сказал?

Жан посмотрел мимо него туда, где суетились Коди и Кэт.

— Я пожелал ему удачного дня.

Коди завопил так громко, что Деррик, пошатываясь, отпрянул от них, а Кэт, подпрыгивая на месте, оперлась на плечо Коди.

— Это мой мальчик! — завопила она, обезумев от бесстыдного восторга. — Да, черт возьми, давайте вперееед! — Она передумала бросаться на Жана и вместо этого сделала круг по проходу. Ее возглас: — Вперед, Троянцы! Сражайтесь! — был услышан достаточно легко, и ближайшие к ней трибуны подхватили его с шумным энтузиазмом.

— Ладно, ладно, — сказал Хименес, жестом подзывая Троянцев, которые собрались поближе. — У нас все еще матч в разгаре, так что давайте не будем упускать из виду приз.

Запасные послушно разошлись туда, где могли наблюдать за игрой, оставив Жана и Джереми одних на скамейке запасных. Жану не нужно было смотреть на Джереми, чтобы знать, что он улыбается; он практически чувствовал тепло, исходящее от своего капитана.

— Ты, правда, так думал? — Спросил Джереми.

— Он принял это близко к сердцу, — сказал Жан.

Джереми рассмеялся.

— Они обычно так и делают! Кэт была в восторге от этого.

Они потратили десять минут на медсестер, так что на часах оставалось всего пятнадцать минут. Джереми и Жан бок о бок досмотрели остаток матча, сравнивая результаты борьбы игроков на корте.

Шона поставили против Ландера, так как он был ближе по мастерству и весовой категории, чем Хаоюй. Либо он знал Ландера лучше, чем Жан, по своему болезненному опыту, либо наблюдал за ними очень внимательно, потому что Шон боролся изо всех сил, чтобы сохранить дистанцию между их телами. Когда они подбирались ближе и ему не нужно было держать клюшку наготове, он держал ее крест-накрест на груди. Ландеру было сложнее ударить его, хотя это и не было идеальной защитой. Даже через стену корта Жан разглядел его болезненную гримасу, когда Ландер прорвался вперед и нанес удар локтем.

Матч закончился со счетом 9:6 в пользу Троянцев, и Джереми с энтузиазмом пожал руку Жану.

— Лучший отрыв от них за последние годы!

— Задницу на скамейку, — сказала Лисински, когда Джереми начал вставать.

— Ах, тренер, — запротестовал Джереми, но послушно сел обратно. Остальным Троянцам разрешили выйти на корт, чтобы отпраздновать это событие со своими товарищами по команде и обменяться быстрыми рукопожатиями, а Джереми ограничился тем, что помахал обеими руками над головой в знак солидарности. Реманн повел тренеров на корт общаться с персоналом Рысей, оставив только трех ассистентов присматривать за скамейкой запасных.

Возможно, было неизбежно, что репортер набросится на него, как только все прояснится. Она заняла свободное место с другой стороны от Жана, в то время как ее оператор присел напротив них.

— Мы здесь, на Золотом корте, с Джереми Ноксом и Жаном Моро, — сказала она, сияя в камеру. — Только что прозвучала финальная сирена в честь победы со счетом 9:6 над давними соперниками из округа Белый Хребет, Рысями. Фантастическое начало сезона, звездные выступления повсюду. Как мы себя чувствуем сегодня, ребята?

— Захватывающий дебют, — согласился Джереми, улыбаясь во весь рот. — Я очень горжусь своей командой за то, что она приложила столько усилий на корте сегодня вечером. Никогда не знаешь, чего ожидать от первого матча, верно? Летние тренировки могут только подготовить тебя к сезону, поэтому одержать победу здесь — невероятно приятно. И против такой талантливой команды? — добавил он, снова посмотрев в сторону корта. — В этом году нам будет очень весело, Ингрид. Я не могу дождаться.

— А ты? — Спросила Ингрид, улыбнувшись Жану. — Прежде чем ты ответишь, я должна признаться: я никогда по-настоящему не была фанаткой Воронов. — Она на мгновение закрыла лицо руками, как будто это был постыдный секрет, затем откинула локоны с лица и наклонилась к нему. — Я, конечно, смотрела Эдгара Аллана, но я выросла в Анахайме. Троянцы всегда будут моей первой любовью. Я была ярым противником, когда впервые объявили о твоем переводе, но ничего себе. Считай, что я перешла на другую сторону.

Это был не вопрос, но она все равно повернула микрофон в его сторону. Жан подумал, не может ли он просто встать и уйти. Джереми выжидающе посмотрел на него, и Жан едва сдержался, чтобы не нахмуриться. Он отказался смотреть на нее, когда сказал:

— Троянцы заслуживают вашей преданности. Они очень хороши.

Он мог представить, как Джереми устал, но Джереми было нелегко поправить его перед аудиторией.

— Я рада, что ошибалась, — пообещала ему Ингрид. — Ты отлично вписываешься в команду, и совершенно очевидно, что твоя команда тебя обожает. Это... Я собираюсь уничтожить это, извините... это радость жизни, когда они рядом с тобой. — Уничтожение — это еще мягко сказано. Жан до крови прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не комментировать ее произношение, но Ингрид и не ждала ответа. Она сказала: — Кстати, о товарищах по команде, мы не могли не заметить одного из них среди присутствующих сегодня вечером. Надеюсь, ты не возражаешь, что мы пригласили его сюда на послематчевое интервью?

Жан отказывался верить, что еще один Ворон забрался так далеко, но затем знакомый голос произнес простое:

— Джонни.

Жан перестал дышать, но уже поворачивался. Он ни за что на свете не смог бы проигнорировать этот голос, они слишком долго были напарниками. В конце скамейки стоял охранник, а рядом с ним — Зейн Ричер. После четырех месяцев разлуки с Воронами он по-прежнему был одет в черное с головы до ног, но даже отсюда Жан видел, как сильно он похудел. Он выглядел достаточно устрашающе, чтобы сердце Жана сбилось с ритма. Жан вскочил на ноги прежде, чем осознал, что движется, но он не был уверен, собирается ли приблизиться к Зейну или отступить.

Ингрид представляла Зейна перед камерой, но охранник не стал дожидаться, пока она закончит. Он перевел взгляд с Джереми на Жана и спросил:

— Каков вердикт? Я могу проводить его обратно на трибуны, если вы не хотите, чтобы он здесь находился.

Когда Жан слишком долго не отвечал, Джереми сказал:

— Ричер, рад видеть тебя на ногах. Я сожалею о твоих потерях этим летом.

— Скажи мне еще раз, и я сломаю тебе вторую лодыжку, Нокс, — сказал Зейн.

Жан встал между ними.

— Не угрожай моему капитану, Зейн.

Зейн перевел взгляд обратно на Жана.

— Или что? Ты собираешься меня остановить? — От него не ускользнул взгляд, брошенный на него Жаном, судя по коварной улыбке, растянувшей его губы. Он знал, что Жан прикидывает, сопоставляя свои шансы с ослабленным состоянием Зейна. Ленивый вызов в его словах «испытай меня» предостерег Жана не испытывать судьбу.

— Жан, — начал Джереми.

— Джонни занят, — сказал Зейн, выдержав пристальный взгляд Жана.

— Да, — согласился Жан, указывая рукой на Ингрид.

— Я проделал весь этот путь. Ты обязан уделить мне время.

— Я тебе ничего не должен.

— Нет? — требовательно спросил Зейн, полный ненависти и злости.

После разговора с Зейном, делать это на публике было худшим, что мог придумать Жан, поэтому он махнул Зейну, чтобы тот следовал за ним.

— Раздевалка.

Джереми потянулся к нему.

— Ты уверен?

Жан поймал его взгляд и на мгновение задержал его, но у него не было простых ответов на вопросы, которые читались в испытующем взгляде Джереми. Лучшее, что ему удалось, это неуверенно пробормотать:

— Я не знаю.

Позади него Ингрид поднималась со скамейки, намереваясь последовать за ним и Зейном из внутреннего двора. Жан сделал ей знак, и Джереми кивнул, молча обещая вмешаться. Зейн пристроился рядом с Жаном с легкостью, выработанной долгой практикой, подстраиваясь под его шаг, как будто они и дня не провели порознь. Это было настолько знакомо, что у Жана скрутило живот.

Не успела за ними закрыться дверь раздевалки, как Зейн сказал:

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной, Джонни. — Он сильно дернул Жана за рукав, свирепо нахмурившись, и сказал: — Ты был там чужим. Ни драки, ни ударов. Ты позволяешь этой команде наезжать на тебя, как будто у тебя фетиш на травлю. Хозяин избил бы тебя до полусмерти за такое трусливое поведение.

Жан приготовился к удару, который не достиг цели, и инстинктивно оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли поблизости хозяина. Конечно, они были одни, поэтому он стиснул зубы и сказал:

— Возможно, он бы так и сделал, но я больше не один из его Воронов. Я подписал контракт с Троянцами Университета Южной Калифорнии, и я обязан соблюдать их стандарты. Если для этого придется устроить драку на корте, то я так и сделаю.

— Беззубая сука, — обвинил его Зейн.

— Мы больше не на публике, — предупредил его Жан.

Рука Зейна легко обхватила его за шею, и Жан ударился о стену с такой силой, что потерял один из своих пакетов со льдом. Зейн вгляделся, пытаясь найти что-то знакомое в человеке, одетом в красное с золотом, которого он столько лет защищал. Отвращение на его лице говорило о том, что он остался ни с чем, но Жан был здесь не единственным незнакомцем. Когда-то Жан принял бы разочарование Зейна близко к сердцу, но Зейн сжег все мосты между ними. Он больше не был товарищем по команде Жана или его напарником; его неодобрение стоило меньше, чем крошечное дерьмо мухи.

— Солнечный корт, — сказал Зейн с нескрываемой насмешкой. — Ты. Тебе не стыдно?

— И это говорит человек, которого этим летом нашли в его собственной блевотине.

Пальцы Зейна впились в тело с такой силой, что Жан знал: к утру на нем останутся синяки. Он не пытался сопротивляться. Зейн всегда побеждал Грейсона в драках, и у Жана не было ни единого шанса выстоять против Грейсона. Он просто смотрел на Зейна, ожидая, пока тот ослабит хватку. Наконец, Зейн отдернул руку и энергично вытер ее о свою рубашку.

— Мудак, — наконец произнес Зейн, разгоряченно и хрипло. — Тебе следовало дать мне умереть.

— Я должен был, — согласился Жан с такой горячностью, что Зейн отступил от него на шаг. — Но когда-то ты был моим напарником. Это кое-что значило для меня, даже если для тебя это не значило ничего.

— Это значило для меня все, — взорвался Зейн, кипя от ярости. — Ты знаешь, чего мне стоило встать на твою сторону? А? Насмешки, которые я игнорировал, защищая тебя, наказания, которым я подвергался каждый раз, когда ты не успевал за мной, косые взгляды и ехидные замечания от наших тренеров и товарищей по команде? Каждый гребаный день был жалкой борьбой, но я был с тобой, потому что вместе мы собирались стать чем-то невероятным. А потом ты меня бросил.

— Я не имею к этому никакого отношения.

— Скажи мне, что ты не хотел, чтобы у Джексон был мой номер, — потребовал Зейн. — Я видел твое интервью, Джонни. Ты не сможешь убедить меня, что это совпадение.. Ты с самого начала знал, кем она была, и хотел, чтобы она стала твоим напарником, а не я. Я пришел сюда, потому что мне нужно, чтобы ты сказал это мне в лицо. Я не прав?

Жан не мог этого отрицать; все, что он мог делать, это смотреть на Зейна с немым вызовом.

Зейн получил ответ, который ему был нужен, в молчании Жана и ударил его достаточно сильно, чтобы сбить с ног. Скамейка запасных смягчила падение Жана, а боли, пронзившей его и без того травмированную грудь, было достаточно, чтобы вывернуть его желудок наизнанку. Жан стиснул зубы и поднялся на ноги. Было почти невозможно расслышать Зейна сквозь вату в голове, но ненависть в голосе Зейна помогла ему донести свои слова до слушателя:

— Ты разрушил все, за что я боролся. Лучше бы я никогда тебя не встречал.

— У нее даже не было тату! — Жан толкнул Зейна и спросил: — А что я должен был делать, спорить с Рико? Вырвать нож у него из рук, когда он попытался поднести его к лицу Лили? Скажи мне! Это я ношу ее номер, а не она забрала твой!

Выражение лица Зейна было достаточным ответом. Вороны не знали, как отказать Рико в чем-либо. Он был центром их мира, ядовитым сердцем, которое объединяло команду. Январь оставил неизгладимые следы в душе Зейна, но не сделал ничего, что могло бы ослабить его непоколебимую, не задающую вопросов преданность. Зейн облажался и заплатил причитающуюся ему цену. Безумная жестокость его наказания не имела значения, потому что оно все еще соответствовало отчаянным, сбивчивым расчетам Зейна.

— Ты лучше всех знаешь, как сильно Король ненавидел меня, — сказал Жан. Зейн попытался отмахнуться от него и отвернуться, но Жан схватил его за рубашку и держал изо всех сил. — Ты же на самом деле не веришь, что я мог бы в одиночку привлечь этого непослушного ребенка к Идеальному корту. Ты знал, что я тут ни при чем, но все равно предал меня.

— Живой, блядь. — Зейн высвободил свои руки и оттолкнул его. — и ладно. Смирись с этим.

Смирись с этим, потому что таков был путь Воронов. Жестокость была неотъемлемой частью Гнезда; насилие было необходимо для того, чтобы все соблюдали дисциплину и проявляли свои лучшие способности. Агрессивность и талант определяли иерархию, и единственный способ выжить — это понять и поверить, что все, от чего они страдали, служило определенной цели.

Но в январе все было по-другому, это всегда было личным. Намек на то, что Жан когда-нибудь сможет простить или забыть, заставил его покраснеть, и он замахнулся на Зейна всем, что у него было. Они были так близко, что он не мог промахнуться. Зейн врезался в шкафчики позади него, а Жан последовал за ним и схватил его обеими руками за воротник рубашки. Зейн прижал большой палец к крови в уголке рта, не обращая внимания на гнев Жана, даже когда тот изогнулся достаточно сильно, чтобы перекрыть ему доступ воздуха.

— Скажи мне, почему. — Это не имело значения, это не могло иметь значения. Никакие слова Зейна не могли исправить то, что произошло между ними. Но это не помешало ему попытаться снова. — Скажи мне, почему. Ты был единственным человеком, который остался у меня... — Жан поперхнулся словами и вынужден был повторить попытку. — Я доверял тебе.

На мгновение человек, смотревший на него, показался ему до боли знакомым. Полсекунды спустя он стал таким же незнакомцем, каким его сделал январь. Зейн впился жестокими пальцами в запястья Жана, заставляя его отпустить себя, и снова оттолкнул Жана от себя. Но его рука все еще лежала на ноже, торчащем из спины Жан, и Зейн не смог удержаться от последнего грубого выпада:

— Ты должен быть благодарен мне за то, что я тебя подставил. Пару лет без члена в заднице? Ты, должно быть, был готов взорваться. Я оказал тебе услугу.

Жан снова занес кулак, когда от дверного проема донесся новый голос с неуверенным:

— Жан?

В Университете Южной Калифорнии было четыре тренера, три ассистента и двадцать девять Троянцев, но каким-то образом, единственным человеком, который к ним подошел, был Лукас, мать его, Джонсон. Зейн застыл как вкопанный, уставившись на него, а Лукас недоуменно переглянулся с ними. Жан протянул руку, зная, что он почти ничего не сможет сделать, если Зейн захочет убить Лукаса, но все равно должен был попытаться.

— Убирайся, — сказал он как раз в тот момент, когда Зейн бросился на Лукаса. Жану пришлось напрячь все свое тело, чтобы сбить Зейна с курса, но его ботинки заскользили по полированному полу, когда Зейн попытался проскочить мимо него. Он не смог бы удерживать его долго, но Лукас уперся ногами, как мог, и попытался снова: — Убирайся вон, вон, вон.

Вместо этого Зейн потерял драгоценные секунды, ударив Жана, и Лукас на полной скорости вылетел из раздевалки. Жан сплюнул кровь в сторону и смерил Зейна убийственным взглядом.

— Это Лукас, а не Грейсон. Он младший брат Грейсона. Оставь его в покое.

— Только не Грейсон. — Зейн потер руки; от его резкого и жуткого смеха по его плечам пробежала дрожь. Он проверил костяшки пальцев, возможно, в поисках крови Грейсона. В январе он избил Грейсона до полусмерти, потому что ни за что на свете Грейсон не позволил бы себя оседлать, если бы у него еще оставались силы для борьбы. Жан думал, что синяки на руках Зейна никогда не сойдут. В конце концов, они пропали, но гноящаяся рана в голове Зейна не смогла этого сделать. — Только не Грейсон, потому что Грейсон покончил с собой. Кто мог это предвидеть?

— Кто бы мог? — ответил Жан.

Зейн должен был услышать в этом обвинение, но вместо того, чтобы ответить, он сказал:

— Слышал, он зашел навестить тебя в конце. Еще один кусочек на дорожку, да? — Зейн снова рассмеялся, и Жан слишком поздно понял, что держится за горло. Зейн до крови искусал себе костяшки пальцев. — Мы мчимся прямиком в ад. Там, должно быть, становится тесно, Джонни. Мы все умираем. Все мы, кроме тебя, хотя именно ты должен был сделать это первым. Почему ты все еще здесь?

— Потому что я держу свои обещания.

— За исключением того, что ты этого не сделал, и получил именно то, что заслужил, — сказал Зейн. Это было так неуместно, что Жан отступил от него на шаг. Зейн слизнул кровь с костяшек пальцев и сплюнул в сторону. — Именно то, чего ты хотел, даже. Я помню. Я был там. Я слышал, как ты умолял об этом, ты, отвратительная шлю...

Яркая вспышка предупредила Жана, что они больше не одни. В тот момент, когда Жан заметил тренера, Реманн ударил Зейна достаточно сильно, чтобы сбить его с ног. Он казался десяти футов ростом, когда возвышался над распростертым телом Зейна, излучая ярость, которую никогда не обращал на своих подопечных. Зейн вскочил на ноги, рыча и готовый к драке, но в ту секунду, когда он понял, кто его ударил, он застыл на месте. Однажды став Вороном, он навсегда останется Вороном; Зейн больше не был студентом, но он ничего не мог поделать с тренером. Впервые Жан задумался, научатся ли они когда-нибудь стоять на своем.

Реманн дал ему время собраться с мыслями. Когда Зейн отступил на шаг и отвел взгляд, он сказал:

— Убирайся из моей раздевалки и никогда больше не приходи на мой стадион. Ты понял?

— Конечно, — сказал Зейн, бросив последний косой взгляд на Жана. — В любом случае, здесь нет ничего ценного.

Реманн указал в ту сторону, откуда пришел, и Зейн прошел мимо него, не сказав больше ни слова. Реманн не обернулся, чтобы посмотреть ему вслед, но приложил телефон к уху.

— Ричер возвращается во внутренний двор, — сказал он, как только кто-то взял трубку на другом конце линии. — Проследите, чтобы его вывели из парка и увезли из города. Позвоните, кому нужно, но сделайте это побыстрее. Я больше никогда не хочу видеть его здесь.

Реманн повесил трубку и повернулся к нему, и Жан быстро опустил взгляд в пол. Он не был уверен, что Реманн расслышал. Голоса были слышны даже тогда, когда раздевалка была пуста, и ни один из Воронов не скрывал своего гнева. Жан не имел права спрашивать, но, возможно, это было к лучшему. Он не доверял своему голосу.

Реманн протянул руку, словно ожидая, что Жан попытается убежать.

— Жан, посмотри на меня.

Жан перевел взгляд на воротник рубашки Реманна; дальше его взгляд зайти не мог. Он пошевелил челюстями, пытаясь извиниться, но у Реманна не было времени ругать его за то, что он ввязался в драку. Внезапная какофония громких голосов возвестила о том, что Троянцы направились в раздевалку.

Реманн схватил Жана за руку и сказал:

— За мной, — прежде чем повести его по коридору. Каким-то образом они добрались до тренерской, не столкнувшись с товарищами Жана по команде, и Реманн усадил Жана на стул напротив своего стола.

— Дай мне две минуты, — сказал Реманн. — Не покидай эту комнату.

Жан, наконец, выдавил из себя:

— Да, тренер.

Уходя, Реманн закрыл за собой дверь. Жан уставился на свои руки и изо всех сил старался не думать. Реманн мог отсутствовать две минуты или два часа. Время ничего не значило, поскольку Жан боролся за то, чтобы найти точку опоры, которую никак не мог найти. Тишина, воцарившаяся, когда Реманн снова открыл дверь, была зловещей, но Жан не стал спрашивать, куда делись Троянцы.

У Реманнна была с собой целая охапка медикаментов, в том числе несколько пакетов со льдом. Жан откинул футболку на плечи, чтобы Реманн мог перевязать его грудь свежими бинтами. Когда Реманн заканчивал, он осторожно обратился к нему:

— Послушай, Жан.

Его прервал резкий стук в дверь. Посетитель, не дожидаясь приглашения, вошел в комнату. Жан издалека разглядел незнакомца: темные волосы, еще более темные глаза, лет пятидесяти с небольшим. У него не было бейджика, который бы указывал на его принадлежность к прессе, но он и не был похож на тренера. Он был одет как встревоженный профессор, который заблудился по дороге в свой класс.

— О, извини, — сказал мужчина. — Увидел, что твоя команда вернулась на корт, и подумал, что это безопасно.

Реманн отмахнулся от извинений.

— Ади, это Жан.

— В самом деле! — Спросил Ади, поворачиваясь к Жану с новым интересом. — Тот самый Жан Моро? Я много о тебе слышал.

— Разве не все? — Спросил Жан, не подумав.

Это было совсем не смешно, но он разразился ужасным, икающим смехом. Ему захотелось содрать с себя маску. Он хотел выковырять этот едкий жар из своей груди, пока он не расплавил его кости. Он ухватился за край стула, зажав его коленями, и сжимал до боли в пальцах.

трус, ничтожество, предатель, продажная тварь, отвергнутая шлюха

Он выбросил гневные письма Воронов, но теперь получал письма от незнакомцев, которые даже никогда его не видели, но все равно хотели обвинить его в падении Воронов. Он подумал о едких замечаниях Ханны Бейли, о раздраженных незнакомцах в торговом центре этим летом, о папарацци, преследовавших его и Джереми по дороге в кампус. Он вспомнил грубые комментарии Хинча на корте и слова Зейна о том, что он должен был умереть первым.

Мне все равно, что они обо мне думают, — подумал он с отчаянием, которое казалось ужасающе бесконечным. Я не. Я не могу. Важно только то, что я играю.

— Я вернусь через минуту, — сказал Реманн. — Не жди меня.

— Конечно, — последовал неуверенный ответ. — Не торопись.

Незнакомец снова вышел, но Реманн не двинулся с места, пока за ним не закрылась задвижка. В комнате снова воцарилась тишина, такая тяжелая, что он едва не задохнулся. Жан сосредоточился на звуке собственного сердца, чтобы не сойти с ума.

Наконец, Реманн взял со стола еще один пакет со льдом и присел на корточки, чтобы взглянуть на разбитое лицо Жана. Жан не ответил на его тяжелый взгляд, но не смог скрыть дрожь, когда Реманн сказал:

— Ричер не имел права говорить тебе такие жестокие вещи.

Значит, он услышал достаточно. Единственным подходящим ответом было бы «Да, тренер», но из Жана вырвалось лишь отрывистое:

— Разве это не так, тренер?

Реманн избил бы Жана до полусмерти за то, что тот так грубо отодвинул пакет со льдом, но это было к лучшему. Если бы Жан был без сознания, ему не пришлось бы думать ни о чем подобном. Но Реманн только отложил пакет со льдом в сторону и откинулся на пятки. Он посмотрел на Жана недрогнувшим взглядом и сказал:

— Поговори со мной.

— Я действительно просил об этом, — сказал Жан. Реманну нужно было узнать это о нем, прежде чем он стал бы тратить время на то, чтобы обижаться из-за Жана. — Они … — ненавидели меня, они все ненавидели меня — спросили, нравится ли мне это, и я… — так боялся — сказал «да». Мне не разрешили сказать «нет». -Последняя фраза не предназначалась для произнесения вслух, но вырвалась прежде, чем он успел ее проглотить. Жан прижал дрожащие пальцы к губам и тужился, пока не почувствовал вкус крови. — Я не... — хотел этого, я ненавидел это, я ненавидел их — не знал, что еще можно сделать.

Рико был жесток, но не дурак, и он позаботился о том, чтобы при подаче Жана на блюдечке с голубой каемочкой присутствовали только мужчины-защитники. В течение трех дней Вороны практически не обращали внимания на бедственное положение Жана. Затем Эллисон без предупреждения сдал его в раздевалке, объявив Жана лучшим из тех, с кем он был до сих пор. Жан не мог спасти себя, не подорвав репутацию Рико, поэтому он запаниковал и согласился. Ущерб был нанесен: слишком молодой первокурсник, проложивший дорогу задницей, не испытывал ни угрызений совести, ни намерения остановиться.

Грейсон почувствовал запах крови в воде и не смог удержаться, чтобы не откусить кусочек. В ту четвертую ночь он намеревался причинить Жану как можно больше боли, а затем провел рукой по слезам Жана и сказал: «Тебе это тоже нравится, да? Попроси меня о большем». Жан сказал бы что угодно, лишь бы заставить его остановиться, и он умолял, пока не потерял голос. Ничто из этого не принесло ему пощады; это только разожгло голод Грейсона. Жан после этого полночи не давал Зейну уснуть, так сильно рыдая в подушку, что его чуть не вырвало. И теперь Зейн осмелился посмотреть ему в глаза и сказать…

За исключением того, что он не был неправ, да? Три года ничего не изменили. Жан держался, сколько мог, но этого оказалось недостаточно. Несмотря на то, что его рука была на грани вывиха, и он испытывал такую сильную боль, что едва мог соображать, он все равно дал Грейсону все, что тот требовал. Он знал, что это его не спасет, но так отчаянно нуждался в отсрочке, что должен был попытаться. Жану захотелось содрать с себя кожу везде, где Грейсон прикасался к нему, но тихий голос Реманна отвлек его прежде, чем он успел как следует ухватиться.

— Послушай меня. Неважно, что ты сказал. Ты был всего лишь ребенком, пытавшимся выжить, как только мог. Никто не может винить тебя за это.

— Но они это делают, — сказал Жан. — Они всегда будут. И они позаботились о том, чтобы все остальные тоже это сделали.

Мне все равно. Это не имеет значения. Тогда почему ему хотелось кричать до тех пор, пока из горла не потечет кровь?

Боль в животе была такой же, как тогда, когда Рико столкнул его с лестницы: доля секунды свободного падения, прежде чем появилась боль. Жан отскочил от этого края так быстро, как только мог, стараясь держаться как можно дальше от Реманна:

— Извините, тренер. Я не имею права жаловаться. Я перешел черту и получил то, что я... — Но слова застряли у него в горле, и Жан изо всех сил прикусил язык.

— Заслужил? — Закончил Реманн таким тоном, какого Жан больше никогда не хотел бы от него слышать.

— Да, тренер, — сказал Жан.

Не следовало так говорить. Руки Реманна внезапно легли ему на плечи неподатливой тяжестью. Жан приготовился к удару, но Реманн только сказал:

— Повторяй за мной: я не заслужил того, что они со мной сделали.

Реманн не знал, о чем просит; он не знал, чего это будет стоить. Паника охватила Жана от самого сердца. Он не мог отказаться от прямого приказа тренера, но мог умолять:

— Пожалуйста, не заставляйте меня, тренер.

— Мне нужно, чтобы ты сказал это искренне, Жан, — сказал Реманн. — Пожалуйста.

«Пожалуйста» прозвучало так неуместно, что Жан мог только смотреть на него, сердце его колотилось громче, чем мысли. Он чувствовал, как напрягается каждая клеточка его тела, ожидая слов, которые разорвут их на части. Он боялся снова открыть рот, чтобы его не стошнило, но, наконец, смог выдавить нерешительное:

— Я не заслужил... — тяжелые руки, тяжелые клюшки, темные комнаты, темную кровь, зубы и ножи и то, что я тону, я тону, я тону -… то, что они сделали со мной.

Предупреждающий толчок в груди заставил его быстро прикрыть рот рукой. Он с трудом сглотнул, борясь с огнем, поглощавшим его целиком. Это не сработало; в горле образовался ком, из-за которого было невозможно дышать. Он снова сглотнул, пытаясь избавиться от этого ощущения, и его чуть не стошнило. Вместо этого Жан ударил себя кулаком свободной руки по свежим синякам, растущим на его скуле, и Реманн осторожно перехватил его запястье.

— Не надо, — сказал он, но Жан едва расслышала его из-за сердцебиения.

Он вдруг осознал, что его рука — единственное, что удерживает его вместе; лава, разъедавшая его грудь и душу, теперь была достаточно твердой, чтобы ее можно было расколоть, и она наверняка разорвала бы его на части, если бы он пошевелился хоть на дюйм. Жан высвободился из рук Реманна, чтобы положить вторую ладонь поверх первой. Он вцепился в нее с такой силой, что, казалось, сломает себе нос, и крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть выражения лица Реманна.

Осторожные руки опустились ему на плечи, но не для того, чтобы встряхнуть его или ударить, а чтобы удержать на месте, когда Реманн сказал:

— Мы не должны были подпускать его так близко к тебе. Нам следовало лучше защитить тебя. Прости, что мы этого не сделали. Прости, — сказал он, как будто тренеру вообще полагалось извиняться перед одним из своих игроков. Это было так неожиданно и так неоправданно, что Жан забыл, как дышать, и последовавшая за этим мимолетная, предательская мысль разорвала его сердце на части: он не тот, кто должен извиняться передо мной. Наглость этого была почти такой же пугающей, как и правда, и Жан не смог сдержаться, чтобы не разрыдаться.

Не надо, в отчаянии подумал Жан. Потерпи. Пожалуйста

— Жан. — Реманн сильно сжал его плечи. — Ты в безопасности. Я держу тебя. Отпусти.

Жан с ужасным звуком согнулся пополам, и тяжести рук Римана, обхвативших его, было недостаточно, чтобы удержать его от падения.