4. Все ради игры: Солнечный корт

Жан

На следующее утро Жан успел сделать два шага по кухне, прежде чем его ноги перестали слушаться. Джереми и Лайла стояли у островка в купальниках: Лайла — в черном слитном купальнике с хорошо выраженными вырезами на талии и ребрах, а Джереми — в бледно-голубых шортах, которые опасно низко сидели на бедрах. Смотреть на Лайлу слишком долго было бы крайне неуместно, учитывая все обстоятельства, но пялиться на Джереми было слишком опасно по многим причинам, чтобы это терпеть.

Будь он проклят за то, что выглядел так же хорошо будучи блондином, как и брюнетом. Жан знал свое место, он знал свое предназначение. Он знал, что, как Моро, ему выпал жребий в жизни терпеть любой садизм и унижение, которые Морияма сочли нужным обрушить на него. Чего он не мог вынести, так это жестокости, стоящей за этими непрекращающимися искушениями, от Кевина, наклоняющегося к нему с заговорщицким шепотом, до губ Рене на его виске, до Джереми с его непринужденным смехом и еще более непринужденной улыбкой.

— Да? — Спросила Лайла, когда он смотрел на нее слишком долго.

У него было отчетливое ощущение, что она смеется над ним, но Жан решил не рисковать и ушел.

По крайней мере, они переоделись на время поездки на машине: девушки — в шорты и прозрачные топы, а Джереми — в мешковатую футболку с эмблемой Университета Южной Калифорнии. Отправляясь в путь, все трое были в отличном настроении. Если они и замечали, что Жану нечего добавить, то не предпринимали никаких попыток заставить его высказаться. Он пропускал их слова мимо ушей, довольствуясь тем, что просто смотрел в окно и наблюдал за проплывающим мимо городом. День был безоблачный, достаточно теплый, чтобы чувствовать себя неуютно. Каждая витрина магазина, мимо которой они проезжали, грозила обрушить на них лучи утреннего солнца, и Жан запоздало обрадовался солнечным очкам, которые Лайла заставила его купить.

Им потребовалось несколько попыток, чтобы найти место для своей машины, но, в конце концов, они припарковались в квартале от отеля и смогли спуститься на пляж. При первом мягком шорохе песка под ботинками Жан остановился, настолько захваченный воспоминаниями, что не мог пошевелиться. Кэт и Лайла продолжали идти вперед, держась за руки, и Кэт допевала до конца песню, которую они слушали по радио. Джереми был ближе к Жану и сразу заметил, что Жан остановился.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Марсель был на побережье, — сказал Жан. — На Средиземном море.

— О, да? — Спросил Джереми, выглядя до нелепости довольным, как лакомым кусочком. — Я никогда не был в Европе. Папа служил там пару раз, но... — Он пожал плечами и не стал вдаваться в подробности. — Можешь рассказать мне о Франции?

— Нет, — сказал Жан, и от разочарования, промелькнувшего на лице Джереми, по его венам пробежал холодок. Он должен был оставить все как есть, ему нужно было оставить все как есть. Вместо этого он сказал: — Я не хочу говорить о доме. Я бы все равно не стал доверять своим воспоминаниям. Я приехал в Америку, когда мне было четырнадцать, но пять лет по времени Ворона — целая жизнь.

В его воображении это было ближе к семи с половиной годам, но если бы Жан изложил это так, он знал, что сказал бы Джереми. Выражение лица Джереми говорило о том, что благоразумие его не спасло, и Жан шагнул вперед, словно мог оставить этот разговор позади.

Джереми не отставал.

— Вот чего я в тебе не понимаю, — тихо признался он. — Чудовищное преступление было совершено против тебя, против всех вас, но ты не злишься из-за этого. Я имею в виду, ты злишься из-за мелочей, но не из-за того, что действительно важно. Тренеру Морияма не следовало заставлять тебя проходить через это.

— Все, что случилось со мной, произошло по какой-то причине, — сказал Жан. Я — Жан Моро. Я — Свита. — У меня нет причин злиться на то, что привело меня к этому.

— Если ты скажешь, что заслужил это, я поставлю тебе подножку, — предупредил его Джереми.

— Ты этого не сделаешь, — парировал Жан.

— Может быть, и нет, — согласился Джереми. — Но я хорошенько подумаю об этом.

Они догнали Лайлу и Кэт у спасательной вышки, которая была полосатой, как радуга. Жан уставился на вышку, чтобы не видеть, как они втроем снимают с себя лишнюю одежду. Они взяли с собой хозяйственную сумку, чтобы все это вместить, хотя Кэт, прежде чем запихнуть туда одежду, достала флакон солнцезащитного крема. Лосьон был холодным в ладони Жана и жирным на коже, с чересчур фальшивым фруктовым ароматом, который заставил его поморщиться от отвращения, когда он втирал его в руки и ноги.

— Шею, — посоветовал ему Джереми, пока Кэт и Лайла мазали друг другу лица и кожу.

Жан вздохнул и сделал, как ему было сказано. Почему Джереми должен был следить за ним, Жан не знал; он не отрывал взгляда от спины Кэт, чтобы не отвлекаться. До сегодняшнего дня он и не подозревал, что у нее есть татуировки, но благодаря завязкам на спине ее бикини яркие цветы на верхней части спины и позвоночнике были полностью видны. Жан хотел спросить, почему ей разрешили так тщательно размечать себя, но Джереми опередил его:

— Пропустил пару мест. Нужна помощь?

Жан был избавлен от необходимости отвечать, когда кто-то окликнул:

— Джереми!

Жан молча поблагодарил Джереми, поскольку тот немедленно отвлекся от него.

Коди оказался ниже ростом, чем ожидал Жан, но широкоплечим и коренастым, как и подобает защитнику. Рыжие волосы были выбриты наголо, и Жан был поражен тем, сколько пирсинга он умудрился нацепить на уши и лицо. Он должен был поверить, что их выпускали на вечерние игры, потому что, если кто-то достаточно тщательно проверял Коди, его рот был на замке. Жан чуть было не потребовал объяснений по поводу такого безрассудства, но тут Лукас подошел к Коди, и Жан забыл все, что собирался сказать.

Лукас Джонсон был так похож на Грейсона, что у Жана кровь застыла в жилах. Он был не таким крупным, и у него были выгоревшие на солнце волосы и бронзовая кожа человека, который слишком много времени проводил на свежем воздухе, но все, от его глаз до линии подбородка и манеры держаться, было идеально похоже. У Жана были годы, чтобы изучить все черты Грейсона; ему пришлось изучить Грейсона вдоль и поперек, чтобы Зейн мог опережать его на два шага.

Жану стало интересно, что же рассказал ему Грейсон, если вообще что-то рассказал. Несколько недель назад Джереми предупредил Жана, что Троянцы следят за слухами, которые ходят вокруг него и Воронов. Жан ждал, что они начнут спорить с ним о том, какие из них были правдой, а какие — необоснованной клеветой, но они так и не рассказали о них в подробностях. Выражение лица Лукаса заставило его подумать, что время истекло.

Джереми сделал шаг, словно собираясь пойти им навстречу, но Лайла схватила его за волосы, чтобы намазать лосьоном спину. Джереми замер и подождал, пока к ним подойдут новоприбывшие.

— Коди и Лукас, — сказал он, взглянув на Жана. — Это Жан.

— Да, черт возьми, — сказал Коди. — Он высокий.

Кэт рассмеялась.

— Именно это я и сказала. Кто-то должен сбалансировать тебя.

— Я сделал все, что мог, с тем, что мне дали, — сказал Коди, преувеличенно пожимая плечами. — Ты видела мою маму, я был в проигрыше с самого начала. Джереми! Прическа, чувак. Выглядит хорошо.

— Спасибо! — Сказал Джереми, закуривая.

— Привет, малыш, — сказала Кэт, потрепав Лукаса по волосам. — Как ты держишься?

Лукас с явным усилием отвел взгляд от Жана.

— Я не знаю, — признался он, а затем прямо спросил: — Как у тебя дела? Ты тоже живешь с одним из них.

— У меня больше зубов, чем у тебя, если ты не заметил, — сказала Кэт. Ее тон был легким, и она улыбалась, но даже Жан услышал в нем упрек. Лукас пристально посмотрел на нее, и Жану пришлось отвести взгляд, чтобы не видеть этого слишком знакомого выражения. Он смутно сознавал, что Лайла наблюдает за ним, но не ответил на ее спокойный взгляд. Кэт немного успокоилась и сказала: — Он немного грубоват, и я предполагаю, что он станет еще хуже, когда мы, наконец, сможем вывести его на корт, но он мне нравится.

— Посмотрим, — сказал Лукас, украдкой взглянув в сторону Жана.

— С нетерпением жду, что ты сможешь сделать, — сказал Коди Жану. — При условии, что ты будешь хорошо себя вести и все такое.

— От меня требуется вести себя хорошо только на публике и во время игр, — напомнил им Жан.

— А почему ты думаешь, что мы должны прислушиваться к тому, что ты говоришь? — Спросил Лукас.

— Ты же видел его статистику, — напомнила ему Кэт. — Мы все видели.

— Да, — сказал Лукас, — но мы также слышали, как он попал в стартовый состав.

Коди поморщился.

— Прекрати, Лукас. Мы уже говорили об этом.

— Мы договорились, что отнесемся к слухам со всей серьезностью, — ответил Лукас. — Но Грейсон говорит то же самое. Сейчас нам не нужна такая драма в нашем составе. Люди и так говорят о нас гадости за то, что мы украли Жана в середине чемпионата, а затем отдали победу Лисам без всякой на то причины. Нам нужен безупречный год, если мы хотим реабилитироваться.

— Я доверяю ему, — сказал Джереми. — Разве этого недостаточно?

— На этот раз нет, — сказал Лукас, и у него, по крайней мере, хватило совести произнести это извиняющимся тоном. — Только не тогда, когда ты... — У него хватило ума не закончить фразу, или, может быть, это потому, что Коди схватил его за плечо так, что побелели костяшки пальцев.

— Когда я что? — Джереми подтолкнул Лукаса. Лукас отвел глаза и ничего не сказал, но Джереми терпел молчание всего несколько мгновений. — Я задал тебе вопрос.

— Извини, — сказал Лукас, чувствуя себя неловко. — Это вышло за рамки приличия.

На лице Джереми застыла напряженная улыбка, которую Жан видел на нем всего один раз. Лайла наблюдала за Джереми, Кэт — за Лукасом. Ни один из них не выглядел довольным, но и не собирался вмешиваться и помогать обоим. Жан не был до конца уверен, что именно Лукас проглотил в последнюю секунду, но ему и не нужно было этого знать, чтобы понять, какой скрытый спор скрывался за их словами.

Это был не тот разговор, который он хотел бы вести в ближайшее время, но Жан уже не мог его игнорировать.

— У меня был свой номер до того, как я присоединился к команде, потому что место всегда было мне гарантировано, — сказал Жан. — Твой несчастный братец потратил три года, безуспешно пытаясь угнаться за мной. Если бы у меня был в запасе остаток дня, я бы рассказал вам все до единого места, где и он, и вы потерпели неудачу на корте, чтобы доказать свою точку зрения. Он может лгать о том, почему это произошло, сколько ему заблагорассудится. Это не изменит фактов.

Лукас вызывающе вздернул подбородок.

— Я не буду извиняться за то, что беспокоюсь.

— Твои извинения так же бесполезны, как и твое мнение.

— Объяви перемирие, — приказал Коди Лукасу. — Прямо сейчас.

Лукас сверкнул глазами, но угрюмо сказал:

— Перемирие, пока ты не надуешь нас… конец.

Жан не упустил из виду эту целеустремленную интонацию в его ответе. Возможно, остальные не обратили на это внимания, слишком желая оставить эту неловкую встречу позади. Кэт подлетела к Коди, как только Лукас умолк, и, обняв его за плечи, направила своих товарищей по команде к воде. Лайла и Джереми обменялись долгим взглядом, но ничего не сказали. Наконец Лайла покачала головой и последовала за ними. Джереми задержался, чтобы нанести еще крем для загара, но Жан заметил, как напряглись его руки, когда он потирал шею.

— Мне жаль, — наконец сказал Джереми. — Обычно он не такой озлобленный.

— Он ребенок, который плюется дымом, — сказал Жан. — Это не имеет значения.

— Ему не следовало этого говорить.

— Вы все это слышали, — сказал Жан, и это было не совсем обвинение.

Джереми не ответил, но на мгновение встретился взглядом с Жаном. Если бы в его взгляде было что-то интригующее или голодное, Жан мог бы оставить все как есть, но все, что он увидел, было сожаление. До Джереми доходили слухи о том, как далеко якобы зайдет Жан ради шанса поиграть, но он ничего от него не ожидал.

Безопасность была опасной иллюзией, но Жан все еще ощущал ее мягкую тяжесть. Он посмотрел на океан, чтобы снова обрести душевное равновесие, надеясь, что волны, жара и невероятно яркое небо прогонят из него это опрометчивое чувство.

— Дело было не в позиции, — сказал он, сам того не желая.

— Обычно я бы сказал что-нибудь о том, что каждый волен экспериментировать, — сказал Джереми, — или какую-нибудь проверенную временем чушь о том, что взрослые люди по обоюдному согласию делают то, что им нравится. Но, Жан, тебе девятнадцать. Если я правильно подсчитал, тебе было шестнадцать, когда ты попал в состав. Как ни посмотри, это растление по закону. Им не следовало соглашаться, когда ты просил.

— Я не просил.

Это вырвалось у него прежде, чем он понял, что собирается сказать, от гнева у него перехватило горло. Жан поднял руку, словно мог каким-то образом вырвать слова обратно. Джереми хотел схватить его, но передумал и вместо этого запустил пальцы в свои волосы. Жан немедленно отодвинулся от Джереми, стараясь оказаться как можно дальше от него.

— Нет, — сказал он. — Ничего не говори.

— Жан, ты…что...

Жан предостерегающе ткнул в него пальцем.

— Я этого не говорил. Ты этого не слышал.

— Почему ты их защищаешь? — Спросил Джереми, в голосе его звучало недоверие. Его телефон начал издавать непрерывные гудки. Жан хотел, чтобы он отвлекся и забыл об этом разговоре, но Джереми даже не обратил внимания на шум. — Ты больше не Ворон, ты не связан с Эдгаром Алланом. Назови мне хоть одну вескую причину, по которой ты позволяешь им выйти сухими из воды, и не смей говорить, что ты это заслужил.

— Я это заслужил, — сказал Жан, и Джереми вздрогнул, как от удара. — Ты не поймешь.

— Ты вообще себя слышишь? — В отчаянии спросил Джереми.

— Оставь это, — предупредил его Жан. — К тебе это не имеет никакого отношения. Этот разговор был неизбежен, ведь мы все знаем, что обо мне говорят; я не буду считать тебя идиотом, лгать об этом, когда слишком много людей говорят обратное. Обстоятельства тебя не касаются. Все, что тебе нужно знать, это два факта: мне не нужно ни с кем из вас трахаться, чтобы быть лучше, чем весь ваш состав, и если какой-нибудь Троянец когда-нибудь попытается прикоснуться ко мне, я перережу ему глотку на месте. Ты понимаешь?

— …еми! Джереми! — Коди бежал к ним по пляжу, бешено размахивая телефоном над головой. Он резко остановился, выглядя так, словно увидел привидение, и метнули острый взгляд на Жана. — Это Коллин Дженкинс. Она умерла.

У Жана внутри все оборвалось. Джереми повернулся к нему, на его лице были написаны боль и беспокойство, но Жан его не заметил. Единственное, что имело значение, это его телефон, который он достал из кармана и набрал по памяти номер.

Жану никогда не нужно было запоминать контактную информацию Воронов, потому что он каждый день видел их перед собой, но он звонил Джосайе так много раз, что никогда не забывал его номер. Он не был уверен, что Джосайя ответит незнакомому абоненту, но старший медбрат Воронов снял трубку после второго гудка и коротко бросил:

— Джосайя Смоллз.

— Жан Моро, — ответил Жан. Он почти ожидал, что Джосайя повесит трубку, но, услышав в ответ раздраженное ворчание, спросил: — Что случилось с Коллин?

— Ступила на рельсы метро, — сказал Джосайя, и если он и не казался расстроенным из-за этого, то, по крайней мере, звучал устало. — Я полагаю, в Калифорнии есть телевизоры? Ты мог бы посмотреть новости, вместо того чтобы беспокоить меня подробностями.

— Найди Зейна, — сказал Жан. — Когда он услышит о Коллин, он попытается последовать за ней.

Джосайя повесил трубку, не сказав ни слова, и Жану оставалось только надеяться, что мужчина бросил его ради более важного дела. Жан боролся с желанием перезвонить ему, не желая отвлекать его, если он собирался взять досье Зейна. Жан захлопнул телефон и сжал его обеими руками. Коди и Джереми внимательно наблюдали за ним, ожидая объяснений или взрыва.

— Он любил ее, — наконец сказал Жан. Ему не должно было быть так холодно в такой жаркий день; у него холодело сердце и пот тек по спине. — Ему не разрешали, и он это знал, но все равно любил.

Если бы Жан и Зейн не были соседями по комнате, Жан сомневался, что он когда-нибудь заметил бы это. Учитывая, что Зейн так старался привлечь внимание Рико, застукать его с постоянным партнером было бы катастрофой. Расписание Жана всегда не совпадало с расписанием остальных Воронов из-за его статуса в Свите, но он не раз вмешивался в их дела. В обмен на его благоразумие Коллин жестко контролировала Грейсона во время схваток.

Она не появлялась в их комнате с января. Зейн не мог смотреть ей в глаза, не после того, что он сделал с Жаном, не после того, что Рико заставил Грейсона сделать с ним. В конечном счете, ее отсутствие принесло больше вреда, чем пользы, сорвав Зейну тормоза. Если она действительно ушла...

Жан убрал телефон, прежде чем успел его выбросить, и вытер мурашки, покрывшие его руку.

Голос Коди отвлек его от мрачных мыслей:

— И теперь ты пытаешься спасти его. У меня сложилось впечатление, что вы с Воронами ненавидите друг друга.

— Мы ненавидим, — сказал Жан. — Мы не ненавидим. Мы — Вороны.

— Ты не Ворон, — тихо, но твердо напомнил Джереми. Он долго смотрел на Коди, прежде чем спросить: — Кэмерон?

Коди упрямо сжал челюсти.

— Не буду спрашивать. Это не моя проблема.

Джереми кивнул, и Коди побежал обратно, туда, где остальные все еще швыряли друг в друга мокрым песком. Жан смотрел ему вслед, ожидая, когда все встанет на свои места.

— Уинтер. Коди и Кэмерон Уинтер.

— Двоюродные братья, — подтвердил Джереми, — но они намеренно отдалились друг от друга. У большой семьи Коди есть довольно вульгарные взгляды на их образ жизни, которые, как известно, Коди терпеть не может.

Это прослеживалось; Кэмерон был фанатичным засранцем, которому всегда было что сказать. Жан отложил это в сторону, чтобы обдумать позже. Он не хотел оставаться наедине со своими мыслями и их незаконченным разговором, поэтому собрал сумку с одеждой и отправился на пляж. Он ожидал, что Джереми продолжит с того места, на котором они остановились, но новость о самоубийстве Коллин лишила его дара речи.

— Мне жаль, что так получилось с Коллин, — наконец произнес Джереми так тихо, что Жан едва расслышал его из-за ветра. Когда Жан не ответил, Джереми попробовал снова: — Зейн был твоим напарником. Ты хочешь поговорить об этом?

Если бы Жан подумал о Зейне, он бы сошел с ума.

— Я хочу этого меньше всего на свете. Оставь меня в покое.

Он не ожидал, что Джереми отнесется к этому с уважением, но его капитан держал язык за зубами целых десять минут. Когда Джереми больше не мог выносить молчания, он начал рассказывать о местных достопримечательностях. Жан хотел сказать ему, что ему все равно, но слушать Джереми было лучше, чем хаотичные и противоречивые мысли, поэтому он держал рот на замке, позволив Джереми отвлечь его от Воронов.

Время от времени Джереми отвлекался, чтобы броситься в воду, нуждаясь в отдыхе от палящего полуденного солнца, но он всегда возвращался к Жану. Жан не был уверен, что хуже: наблюдать, как его голова слишком долго остается под водой, или наблюдать, как он снова выныривает с мокрыми шортами, прилипшими к его мускулистым бедрам.

Дважды остальные члены группы возвращались вместе с ним к Жану, чтобы подновить свой крем от загара. Кэт отводила руки Жана в сторону, чтобы помочь ему с шеей и висками. Она откинулась назад, чтобы осмотреть дело своих рук, торжествующе подняла большой палец и бросилась обратно в воду с криком, от которого у Жана зазвенело в ушах.

Без четверти пять они, наконец, разошлись в разные стороны: Коди и Лукас вернулись на юг, в Карлсбад, а остальные четверо — к машине Лайлы. К тому времени, как они вернулись домой, Джереми узнал из одного из своих групповых чатов, в которых он постоянно общался: Зейн Ричер был найден без сознания на полу в ванной. Его семья умоляла о конфиденциальности, но самой громкой версией была передозировка. Он был госпитализирован, но, по сообщениям, состояние его было стабильным.

— Ты спас ему жизнь, — сказала Лайла Жану, открывая перед ними входную дверь. — Гордись.

— Они мрут, как мухи, — сказала Кэт с отсутствующим выражением лица. — Скорее всего, тренер пришлет к тебе психиатра, как только сможет его найти.

— Мне это не нужно, — сказал Жан. — Я откажусь.

Кэт бросила на него сочувственный взгляд.

— Я знаю очень немногих людей, которым он действительно нужен. Без осуждения, серьезно. Правильный психотерапевт может изменить жизнь — просто взгляни на Джереми, чтобы убедиться в этом. — Она указала большим пальцем на Джереми, который, похоже, вовсе не опасался, что на него настучат. — Я бы сказала, что тебе стоит попросить ее номер телефона, поскольку мы все знаем, что она хороша, но я не думаю, что кто-то из нас может себе это позволить.

Джереми беспомощно пожал плечами.

— Ее выбрала мама. Легка на помине, — добавил он, когда его телефон издал ужасный звук. Жан заметил, как выражение его лица стало напряженным и отстраненным, когда он обдумывал новое сообщение на своем телефоне. Джереми быстро набрал ответ и сунул свой телефон в сумку, которую все еще нес Жан. Когда он понял, что Жан наблюдает за ним, он улыбнулся и сказал: — Не о чем беспокоиться.

Жан отвернулся, но Лайла преградила ему путь рукой и спросила:

— Хочешь поговорить?

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — сказал Жан.

— Даже я? — Спросил Джереми. Когда Жан посмотрел на него, Джереми пожал плечами и сказал: — Ты сказал, что я должен путаться под ногами. Нам не обязательно разговаривать, если ты не хочешь, но я просто чувствую, что тебе не стоит оставаться сегодня одному.

— После того, как ты оденешься, — сказал Жан, и Лайла опустила руку.

Джереми проследовал за ним по коридору в его спальню, чтобы достать из шкафа какую-нибудь одежду. Жан неизбежно должен был оказаться у его комода, но он подождал, пока Джереми не уйдет, чтобы быстро ополоснуться под душем. Жан выдвинул верхний ящик и провел своими длинными пальцами по уничтоженным магнитикам и открыткам.

Он наугад вытащил один из своих блокнотов и медленно пролистал его, просматривая оскорбления, нацарапанные черным, как смоль, шрифтом на каждой странице. Он проверял письма по мере их поступления, выискивая имена или номера джерси, но Джереми вернулся прежде, чем Жан успел найти письмо от Коллин или Уэйна. Жан закрыл блокнот, прежде чем Джереми успел увидеть, что Вороны сделали со страницами.

Джереми развернул Баркбарка спиной к себе, прежде чем сесть, скрестив ноги, посередине кровати Жана. Он внимательно посмотрел на Жана, но ничего не сказал. Жан медленно обвел взглядом комнату: бледно-белые и серые простыни на единственной кровати, более темные серые занавески, которые помогали отфильтровывать большую часть вечернего солнца, и шкаф с модной одеждой полудюжины приглушенных цветов. Жан посмотрел на свои руки, на которых не было синяков, но виднелись небольшие шрамы от многолетнего насилия.

Он думал об амбициях и неослабевающем напоре Уэйна и о том, как Коллин двигалась по корту с неприкрытой жестокостью. Он подумал о трех годах, проведенных в качестве соседа по комнате Зейна, двух годах совместной жизни и одном несчастном маленьком побеге, который, в конце концов, сломил терпение Зейна. Он подумал о пристальном взгляде Зейна, устремленном на затылок Коллин, пока она одевалась, о том, как он тянул руки, коснуться ее волос, когда она поворачивалась к нему спиной, и о том, как он всегда отдергивал их, прежде чем выдать себя нежным прикосновением.

Я — Моро, подумал он. У него было свое место. У него была своя цель. Его работа заключалась в том, чтобы подчиняться Морияма, выполнять все, что они от него требовали, и терпеть любые наказания, которые они сочли нужным назначить. Он был втянут в это, не имея ни выбора, ни выхода. Но как же его ненавистные Вороны? Конечно, до них доходили слухи об идеологической обработке еще до того, как они подписывали контракты с Эдгаром Алланом, но никакие сплетни не смогли бы подготовить их к неприглядной реальности Гнезда. Они пришли за славой и богатством, не зная, чего это им будет стоить.

Ему не давали покоя слова Кэт: «Чего мы не понимаем, так это того, как взрослый мужчина ради забавы собрал толпу детей и превратил их в монстров».

Хозяин знал, что делал. Это был его спорт, это было его наследие. Все, что он с ними делал, он делал не просто так. Все, что он от них требовал, было сделано с единственной целью — сделать их легендами. Хозяин знал лучше всех.

Так ли это?

Это было кощунственно даже для его рассудка, и Жан втянул голову в плечи, ожидая удара, которого так и не последовало. Он нервно провел рукой по ребрам, но боль прошла. Он слишком долго не был в Эверморе, чтобы найти хотя бы синяк, на который можно было бы обратить внимание. Через несколько недель он вернется на корт, и жизнь снова обретет смысл, но прямо сейчас он был в ловушке между тем, кем он был, и тем, кем его просили стать Троянцы.

Он не был уверен, откуда взялись эти слова.

— Они этого не заслужили.

— Нет, — тихо согласился Джереми. — Сожалею.

Сожаления их не вернут. Не исправит того, что с ними сделали, и не сотрет того, что они сделали друг с другом. Но что еще они могли сказать? Жан отложил блокнот и подошел, чтобы сесть рядом с Джереми. В тишине он слышал дыхание Джереми, и это было почти так же успокаивающе, как тепло другого тела, прижатого к нему так близко. Это согревало те его части, до которых не дотягивалось солнце, несмотря на то, что оно весь день грело его.

Жан закрыл глаза и позволил своим мыслям витать где-то далеко. Некоторое время спустя, звон кастрюль и сковородок вывел его из состояния, близкого к полудреме, и Джереми заметил, что он отвлекся.

— Она справится, — сказал он, прежде чем Жан успел встать. — Останься со мной.

Жан не возражал против готовки, но он этого не сказал. Это был первый раз, когда он по-настоящему почувствовал себя в безопасности в своей комнате, и он был рад оставаться в ней так долго, как только мог. Он снова закрыл глаза, но теперь его мысли были заняты Джереми. Наконец он нарушил молчание и сказал:

— Здесь поместились бы две кровати.

Джереми потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что ответить.

— Возможно, две одинаковые, — медленно произнес он, — но разве не здорово иметь свое личное пространство? После того, как так долго был сосед по комнате, я имею в виду, и после... — Он не закончил свою мысль, но в этом и не было необходимости. Жан понял по его тону, что он хотел сказать. Жан ненавидел свою прежнюю беспечность, но было уже слишком поздно что-либо менять.

Это не означало, что он должен был признать это. Все, что он сказал, было:

— Ты мой напарник и мой капитан. Тебе не обязательно спать на диване.

Джереми не позволил ему уйти безнаказанным.

— Проблема не в этом, и ты это знаешь. Я не хочу давить на тебя.

— Ты не такой, как они, — сказал Жан. — Кевин не отправил бы меня сюда, если бы ты был таким.

Джереми молчал так долго, что Жан, наконец, был вынужден взглянуть на него. Он не был уверен, как понимать выражение лица собеседника. Оно не было огорченным, но в нем все еще чувствовалась скрытая боль. Жан не знал, как это истолковать; ни один Ворон еще не выглядел таким опустошенным. Он наклонил голову в молчаливом вопросе, но Джереми только отвел взгляд.

Жан поискал, что бы еще сказать, чтобы получить то, что ему нужно, и остановился на:

— Вороны не созданы для того, чтобы быть одинокими.

— Ты не Ворон, — сказал Джереми, как по команде.

Жан едва сдержался, чтобы не столкнуть его с кровати.

— Пока я не уехал из Эвермора, у меня никогда не было собственной комнаты. До первого курса я жил с Кевином и Рико, а с Зейном — каждый последующий год. Здесь слишком тихо, когда я один.

— А как же раньше? — Спросил Джереми. — Я имею в виду, дома?

Жан провел большим пальцем по ладони, воскрешая в памяти воспоминание о маленькой ручке в своей руке. Он вспомнил тяжесть и тепло ее тела, прижавшегося к его боку; он вспомнил ее широко раскрытые и немигающие глаза, когда он читал ей сказки до поздней ночи. Он почти мог вспомнить звук ее голоса, когда она умоляла его о еще одной главе, но громче всего в его мыслях звучал треск материнского ремня по обнаженной коже, когда она подслушала их. Жан почувствовал, как у него сжался желудок, а сердце заколотилось, и он нанес удар по Марселю так сильно, как только мог.

— Я не хочу говорить о доме, — сказал он. — Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Джереми пропустил это мимо ушей, и в комнате снова воцарилась тишина. Только когда Кэт крикнула из коридора, позвав их на ужин, Джереми, наконец, сказал:

— Я посмотрю, что можно сделать с кроватью.

* * *

На следующее утро на пороге их дома появился незнакомец в костюме. Жан пропустил его приветствие мимо ушей и отказался взять предложенную ему визитную карточку. Этот человек был одним из психиатров кампуса, присланным школьным советом для оценки их нового игрока в связи с растущими трагедиями у Воронов. Жан хотел захлопнуть дверь у него перед носом, но если тренеры дали на это согласие, он не имел права выгонять этого человека.

В итоге они оказались в кабинете с закрытой дверью. Кто-то, скорее всего, Кэт, включил в коридоре громкую музыку, чтобы заглушить их голоса и обеспечить им немного уединения. Жан должен был сказать ей, чтобы она не беспокоилась. То, что он должен был встретиться с этим человеком, не означало, что он должен был с ним разговаривать. Следующие тридцать минут он провел, глядя на доктора в каменном молчании, терпеливо перенося все попытки разговорить его. По истечении пятнадцати минут он почувствовал нетерпение собеседника, но каким-то образом доктор продержался весь сеанс, не сдаваясь.

— У тебя был шанс сделать это безболезненно, — сказал доктор, когда, наконец, собрался уходить. Он бросил свою визитку на стол перед Жаном. — Ты вынудил меня к этому своей враждебностью и нежеланием сотрудничать. Я рекомендую обязательное консультирование дважды в неделю. Определи, какие дни и временные интервалы лучше всего подходят для летних тренировок, и сообщи мне об этом к концу завтрашнего дня. Адрес моего офиса и часы работы указаны на моей визитке.

— Я не буду, — сказал Жан.

— Ты сделаешь это, или я попрошу твоих тренеров принять решение за тебя.

Жан разорвал визитку на мелкие кусочки, когда доктор направился к двери. Он удостоился оценивающего взгляда, но без комментариев. Жан не хотел смотреть ему вслед, но его мысли тревожно метались по кругу, пока он искал выход из сложившейся ситуации. Ни за что на свете он не смог бы бросить вызов своим тренерам, но как он мог выдержать встречу с этим жалким ничтожеством дважды в неделю?

Он еще не придумал, как выйти из положения, когда Джереми появился в дверях, чтобы проведать его, но Жан все равно сказал:

— Я не буду этого делать.

— Я не могу тебя убедить, — сказал Джереми. — Но если он тебе не понравится, мы всегда сможем найти другого врача. Он не может быть единственным, кому платит Университет Южной Калифорнии. Я уверен, что ты поладишь с одним из них. Возможно, потребуется немного проб и ошибок.

— Я ничего не могу им сказать, — сказал Жан. Он не мог говорить о Морияма; он не хотел говорить о том, что ему пришлось пережить. Возможно, он мог бы заполнить паузу, рассказав о своих товарищах по команде, но как долго врачи будут терпеть такое пренебрежение, прежде чем подключат к делу его тренеров? — Никто из них не поймет.

— Кто-нибудь поймет, — пообещал Джереми.

Никто в целом мире, угрюмо подумал Жан, и эта мысль не давала ему покоя весь остаток дня. Только когда его телефон зазвонил от входящего сообщения, он, наконец, собрал все воедино. Только что он смотрел на сообщение Рене и фотографию, которую она прислала ему с оленем на заднем дворе; в следующий момент осознание этого наполнило его отчаянной надеждой. Это, безусловно, не было хорошим решением, но все же это было лучшее, что он мог придумать.

Жан быстро набрал сообщение для Рене: «У тебя есть номер Добсон?» Он удалил его из своего телефона несколько недель назад, уверенный, что ему никогда не придется им пользоваться.

Рене не спросила зачем, но переслала ему контакты Добсон, чтобы он сохранил их в своем телефоне. Жан колебался между ее мобильным и рабочим номерами, прежде чем решил, что он действительно не хочет слышать ее голос в этом разговоре. Сообщение было более безопасным средством для начала, но после полудюжины попыток он все еще не знал, что сказать. Разочарованный поражением, он отбросил телефон в сторону и не звонил больше, пока ужин не был поставлен в духовку.

«Университет Южной Калифорнии приказал мне найти консультанта», — это было лучшее, что он, в конце концов, придумал, и отправил, не дав себе возможности в очередной раз передумать. Только через несколько минут он понял, что не подписал письмо. Возможно, Ваймак дал ей его номер, потому что Добсон ответила без колебаний:

«Привет, Жан! Я была бы рада записать тебя на прием».

Он не мог сказать того же, но она была его единственным выбором. Если Кевин рассказал Лисам об Эверморе и Морияма, то можно было с уверенностью предположить, что он поделился своей неосмотрительностью со своим психотерапевтом. Жан и представить себе не мог, что скажет ей такое, да и вообще что-либо, но у нее была необходимая основа, чтобы понять его нечестность и скрытность. Это было больше, чем он мог бы услышать от кого-либо другого.

«Это был не мой выбор», — предупредил он в ответ. «Мне не нужна консультация».

«Мы сделаем все, что в наших силах», — пообещала она. «Спасибо, что уделил мне свое время».

Он совсем не доверял ей, но не было смысла говорить об этом вслух. Составление расписания заняло совсем немного времени, так как дома у нее была записная книжка, а Джереми мог указать время начала и окончания летних тренировок Троянцев. Единственная хитрость заключалась в том, чтобы помнить о разнице часовых поясов.

Жану пришлось обратиться к Джереми в середине разговора, чтобы узнать контактную информацию тренера Реманна, поскольку Добсон предложила связаться с ним от имени Жана и уладить все вопросы, но, в конце концов, у него появились свободные дни и время. Жан не почувствовал себя лучше после этого испытания, но, по крайней мере, ему больше не придется встречаться с тем надоедливым человеком, которого он видел раньше.

Меньшее из зол, устало подумал он и выключил телефон до конца вечера.