4. Все ради игры: Солнечный корт

Жан

Оказалось, что жизнь была чрезмерно сложной, когда не было персонала, который занимался бы мелочами повседневного существования.

Первая неделя пребывания Жана в Калифорнии прошла в беспорядке. В понедельник после обеда Лайла и Кэт тщательно прибрались в квартире, предварительно прочитав Жану лекцию о том, какие химикаты ему ни в коем случае нельзя смешивать. По четвергам готовили еду, предположительно, для того, чтобы лучше проводить игровые вечера и поездки на выходные в течение учебного года. Жан научился у Лайлы сортировать и стирать белье и изучил местный продуктовый магазин вдоль и поперек, побывав там с Кэт.

Каждое утро они ходили в спортзал на территории кампуса. Жану нельзя было доверить поднимать тяжести, если возникнет такая необходимость, поэтому Лайла и Кэт сменяли друг друга, когда он делал растяжку и ходил по одной из беговых дорожек.

Послеобеденное время было заполнено тем, на что девушки были настроены в этот день, будь то прогулка по центру города, поход по магазинам или прочесыванием распродаж. Однажды Лайла затащила их в библиотеку, где, Жан был совершенно уверен, что она просмотрела каждое название на полке, а Кэт водила их осматривать достопримечательности города и близлежащих районов. Однажды солнечным днем Кэт отправилась на долгую прогулку на своем мотоцикле, оставив Лайлу и Жана проводить благословенно тихий день дома.

Жан шел туда, куда они его водили, потому что это было лучше, чем оставаться дома одному, отвечал на их наименее назойливые вопросы и безуспешно пытался не быть полностью ошеломленным тем, насколько велик Лос-Анджелес. Это было так же увлекательно, как и ужасно, и к тому времени, когда они, наконец, возвращались домой, в безопасное место, нервы у него были на пределе. Помощь Кэт в приготовлении пищи стала для него тихим источником утешения, способом расслабиться и снять дневные стрессы.

Джереми приходил на ужин каждый вечер на той неделе, очевидно, не приглашенный своей семьей к столу, из-за прически. Он отшучивался, когда объяснял это, но Жан заметил тени в его глазах и мрачный взгляд, которым обменялись Кэт и Лайла, как только Джереми отвернулся. Жан не должен был спрашивать об этом, по крайней мере, до тех пор, пока это не повлияет на их выступление на корте, поэтому он спокойно отложил эту информацию на потом.

В пятницу Джереми появился дома как раз в тот момент, когда они готовили ужин. Лайла и Джереми удобно устроились на двух из трех табуретов, чтобы поболтать, пока двое других принялись за работу: Жан неуклюже нарезал перец, а Кэт обжаривала мясо на плите. Жан уже наполовину разобрался со своей кучкой, когда у Джереми зазвонил телефон.

Жан слышал, как у него звонил телефон, достаточно часто, чтобы понять, что это сообщение от сохраненного контакта. Джереми, по причинам, которые Жан не мог объяснить, назначил определенный звук в качестве звукового сигнала, почти на каждый контакт или группу. В его групповых чатах звучали звуки разной высоты, и его семья всегда выделялась как резкий аккорд. Всякий раз, когда Джереми бывал дома, начиналась обычная какофония, и, как бы это ни раздражало Жана, это заставляло его думать о Рене, с которой он так и не связался с тех пор, как приехал в Калифорнию.

Джереми наклонился в сторону, чтобы достать свой телефон.

— Коди, — удивленно произнес он.

— Наверное, удивляется, почему их до сих пор не пригласили познакомиться с Жаном, — предположила Лайла.

Кэт принесла сковороду с мясом и выложила кубики на бумажное полотенце. Она подтолкнула Жана локтем и сказала:

— Технически, у Коди нет ранга в команде, но они считают себя фактическими лидерами линии защиты. Этим летом они будут на побережье в Карлсбаде с Ананьей и Пэтом, так что тебе придется как-нибудь встретиться и поприветствовать их. Джереми, спроси их, набрались ли они смелости, чтобы...

— Это Лукас, — сказал Джереми таким напряженным тоном, что Кэт немедленно замолчала. Вместо того чтобы что-то объяснять, он набрал номер и прикрыл рукой свободное ухо. Коди почти не потребовалось времени, чтобы взять трубку, судя по тому, как быстро Джереми спросил:

— Как он?

— Вот черт, — тихо произнесла Кэт.

— Нет, я не следил за этим. Я был... — В одно мгновение поведение Джереми изменилось. Жан увидел, как кровь отхлынула от его лица, когда Джереми вскочил со стула и отвернулся от них. Его плечи были напряжены, когда он слушал все, что говорил Коди. Спустя некоторое время он сказал голосом, который совсем не походил на его собственный: — Спасибо, что приютили его. Если вам, ребята, что-нибудь понадобится, просто дайте нам знать. Да, я... я разберусь с этим здесь.

Он повесил трубку, уронил телефон на край кухонного стола и запрокинул голову, уставившись в потолок невидящими глазами. Лайла и Кэт обменялись долгим взглядом, когда Кэт отнесла сковородку в раковину, а Жан вернулся к нарезке. Джереми понадобилась минута или две, чтобы собраться с мыслями, прежде чем он подошел к Жану. Жан перевел взгляд с его протянутой руки на единственную вещь, которую он держал в руках, прежде чем, наконец, отдать нож. Джереми, в свою очередь, отложил его как можно дальше от них обоих, насколько мог дотянуться.

— С Лукасом все в порядке? — Спросила Лайла.

Джереми поднял руку, призывая к терпению, и не сводил глаз с Жана.

— Произошел несчастный случай, — сказал он и скривился, словно это было совсем не то слово, которое он хотел употребить. Он прикусил нижнюю губу, прежде чем перейти прямо к делу: — Мне жаль. Уэйн Бергер мертв.

Жан пристально смотрел на него, пока он ждал, что слова обретут смысл.

— Как?

Джереми не сразу сообразил, как это сказать, но правду, которую он должен был сказать, можно было смягчить только так:

— Говорят, он вырубил своего психотерапевта и украл у нее нож для вскрытия писем. Она обнаружила его тело, когда пришла в себя. Мне жаль.

Ни один из нападающих Воронов не смог заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода Кевина, но Уэйн был лучшим из остальных. Он отчаянно боролся за то, чтобы стать основным напарником Рико на корте, и его усилия и удары в спину окупились в выпускной год. Теперь Рико ушел, Гнездо было закрыто, и славное будущее, которое обещал им хозяин, оказалось в руинах. Жан хотел удивиться, что он сломался, но он просто устал. Вороны выпустились, но не перестали ими быть.

— Вы были близки? — Спросила Лайла у Жана.

— Он был Вороном, — сказал Жан, как будто кто-то из них мог понять сложные эмоции, стоящие за этим. Они были замкнутым миром, замкнутыми звеньями одной цепи, где сострадание и забота были вне закона. Они нуждались друг в друге. Вместе они были сильнее. Они ненавидели друг друга. Всех остальных они ненавидели еще больше. — Но он не был моим напарником, и я не буду скорбеть.

Он потянулся за ножом, чтобы вернуться к работе, но Джереми отодвинул его подальше. Жан бросил на него неодобрительный взгляд. Джереми не испугался, а сказал:

— Это нормально — расстраиваться, даже если он не был твоим другом или напарником. Он все же был твоим товарищем по команде в течение нескольких лет. Это нормально — быть шокированным потерей. Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности, хорошо? Ходили слухи, что в тот день, когда Рико... — Он запоздало вспомнил, что не должен был обсуждать падшего Короля, и поморщился, когда попытался снова. — Они сказали, что ты был в плохом состоянии, когда охрана вытащила тебя из Лисьей башни.

Жан поднял руку и осмотрел ее, вспомнив окровавленные бинты, в которых он проснулся в медицинском центре Реддина. Он все еще не был до конца уверен в том, что он сделал с комнатой Кевина; все, что ему досталось, это равнодушное и бесполезное замечание Ваймака: «Ты разгромил это место». Он так и не вернулся в общежитие, чтобы увидеть, какой хаос он устроил.

— Твое беспокойство неуместно, — сказал Жан. — Я обещал, что не покончу с собой.

— Между прочим, уравновешенные люди так не говорят, — сказала Кэт.

Лайла внимательно посмотрела на Жана, возможно, в поисках причины не доверять его спокойной реакции, и, наконец, сказала:

— Мы вернемся к этому вопросу через минуту. Что случилось с Лукасом? — При этих словах она посмотрела на Джереми с беспокойством на лице.

— Он появился у них на пороге, избитый до полусмерти, — сказал Джереми, указывая на левую сторону своего лица. — Синяк от виска до челюсти, двух зубов не хватает. Лукас Джонсон, — сказал он, снова устремив долгий взгляд на Жана. Жан узнал это имя по составу Троянцев, но не был уверен, почему оно должно было иметь для него значение. Этот игрок был на год младше него и играл только против более слабых команд. Секунду спустя Джереми объяснил ему, в чем дело: — Младший брат Грейсона Джонсона.

Жан перестал дышать.

Джонсон — была такой распространенной фамилией, что ему даже в голову не пришло сложить два и два вместе. Вороны были Воронами, они принадлежали друг другу и навсегда. Попасть в Гнездо означало оставить всех и вся позади. Он знал, что Грейсон ненавидел Университет Южной Калифорнии, но каждый Ворон ненавидел. Ни он, ни тренеры, ни разу не намекнули на то, что это была личная месть.

— Он здесь не живет, — сказал Жан, не желая, чтобы это прозвучало как вопрос.

Джереми испытующе посмотрел на него.

— Джонсоны живут в паре часов езды к югу отсюда, в Сан-Диего. Лукас предупредил меня, что на прошлой неделе Грейсон вернулся домой злой, но это было последнее, что я от него слышал. К сожалению, он был там, когда Грейсон узнал новости об Уэйне, и Грейсон воспринял это далеко не так хорошо, как ты пытаешься представить. Родители Лукаса заперли его на ночь, чтобы он остыл, и Лукас взялся за дело.

— Я полагаю, они были друзьями? — Спросила Кэт. — Может быть, вы двое могли бы договориться и обсудить это друг с другом. Звучит немного грубо предлагать это, учитывая, как он пытался расквасить Лукасу лицо, но Лукас не был Вороном. Ты, по крайней мере, знаешь, откуда взялся Грейсон, и ты...

— Нет, — сказал Жан, и свирепая Кэт отодвинулась от него.

Джереми оперся о столешницу и уставился на Жана сверху вниз, свободно скрестив руки на груди. Жан отвел взгляд, сжимая челюсти, чтобы прогнать воспоминание о вкусе крови и ваты. Он проверил, нет ли повреждений на шее, и был слегка удивлен, обнаружив, что кожа на ней цела. Ощущение липкости на спине предупредило его, что его вот-вот стошнит.

Он вспомнил, как впервые по-настоящему обратил внимание на Грейсона: в тот день Рико созвал всех мужчин-защитников на встречу и попросил добровольцев помочь Жану. «Пяти или шести человек должно хватить», — сказал он, утверждая, что Жан хотел получше узнать своих новых товарищей по команде. Пять рук поднялись в надежде заслужить расположение своего молодого Короля, и Грейсон был одним из них.

Идти к ним было настоящим кошмаром, но пережить последствия было сущим адом. В конце концов, все они были Воронами, и Эвермор был их клеткой. С тех пор каждое утро он просыпался рядом с ними. Он ходил с ними на занятия, ел вместе с ними, проводил с ними тренировки и игры. Четверо из них больше никогда не предпринимали попыток, довольствуясь тем, что подкалывали Жана жестокими шутками и лукавыми замечаниями, когда понимали, что раны еще свежи. Грейсон, с другой стороны, недвусмысленно дал понять, что без колебаний снова сбил бы Жан с ног, если бы только смог застать его одного.

— Эй, — сказал Джереми и добавил громче: — Эй. Жан, посмотри на меня.

Жан с усилием перевел взгляд на Джереми, но Джереми смотрел на его руку. Жан запоздало осознал, что все еще держится за шею, и теперь почувствовал острую боль под ногтями в тех местах, где они поранили кожу. Жан медленно ослабил хватку и позволил руке безвольно упасть на стол, и только тогда Джереми снова поднял на него глаза.

— Поговори со мной, — попросил Джереми.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

— Расскажи мне о Грейсоне.

— Ворон — защитник, номер двенадцать, — сказал Жан. — Совсем недавно работал в паре с Жасмин. Рост шесть футов три дюйма, вес двести сорок фунтов, правша, пятый размер клюшки, вторая смена, с предстоящего осеннего семестра учится на пятом курсе. — На вкус как сывороточный протеин и овсяное молоко. Любит кусаться. Заставил меня встать на колени и... — Не проси меня с ним разговаривать.

— Хорошо, — сказал Джереми с такой готовностью, что Жану оставалось только смотреть на него. — Если Лукас спросит, я скажу ему, что это не обсуждается. Грейсон может обсудить свои проблемы с психотерапевтом.

— Как это сделал Уэйн. — Жан подумал об этом. — Возможно, он также покончит с собой.

— Это не шутка, — сказал Джереми с неожиданной яростью.

Кэт вздрогнула, но не отвела взгляда от Жана.

— Детка, тебе действительно стоит подумать о собственной терапии.

— Мне не нужно...

Жан услышал, как включилась раковина, но внезапное прикосновение чего-то теплого и мокрого к его поврежденной шее заставило его инстинктивно дернуться. Он ударил Лайлу по лицу, запрокидывая ее голову назад и заставляя ее отшатнуться от него. Кэт в мгновение ока оказалась рядом с ним, чтобы поддержать ее. Жан воспользовался тем, что они отвлеклись, чтобы увеличить расстояние между ними, и принялся изо всех сил тереть свою кожу, чтобы избавиться от влажного жара.

Кэт что-то взволнованно пробормотала по-испански, забирая бумажное полотенце из рук Лайлы. Жан увидел слишком знакомый красный цвет свежей крови, прежде чем Кэт поднесла полотенце к носу Лайлы. Жан скрестил руки на груди, наблюдая и ожидая неизбежного возмездия.

Когда Кэт, наконец, убедилась, что кровотечение остановилось, она оттолкнула Джереми со своего пути и ткнула пальцем в лицо Жана.

— Никогда больше не смей ее бить, — сказала она без капли своего обычного добродушия. — Ты понял?

— Не могу обещать, что не буду, — сказал Жан.

Кэт немного подождала, а затем спросила:

— Ты даже не собираешься извиниться?

Она, конечно, шутила, но Жан посмотрел на ее запрокинутое лицо и не увидел ничего, кроме приглушенного разочарования. В ней не было жестокости, несмотря на напряжение в плечах и то, как быстро она подошла к нему. Жан хотел поиздеваться над ее слабовольностью, но его:

— Намекаешь, что слов будет достаточно, чтобы все уладить? — прозвучало более странно, чем что-либо еще. — Кровь смывается только кровью; слова не считаются раскаянием.

— Ты это серьезно? — Спросила Кэт, но, возможно, она уже знала ответ, потому что продолжила: — Да, я чертовски зла, но даже я знаю, что ты не хотел этого делать. От пощечины никто из нас не почувствовал бы себя лучше, так что забудь об этом прямо сейчас.

— Я не понимаю.

— Ты не в порядке, — сказала Кэт. — Ты это видишь, да?

Жан посмотрел мимо нее на Лайлу. Она, по крайней мере, должна была быть готова к возмездию, но она держалась на расстоянии. Выражение ее лица было острым и любопытным. Жан не был уверен, что с этим делать, но он послушно произнес:

— Прости.

— Я не хотела тебя напугать, — сказала она. Она дала ему время придумать опровержения или оправдания, но не было смысла лгать, когда все они смотрели друг на друга. Лайла немного расслабилась, когда не последовало никаких возражений, и спросила: — Ты собираешься объяснить, что это было?

— Нет, — сказал Жан.

— Он и тебя ударил, — догадалась Кэт и ткнула пальцем в грудь Жана. — Это он сделал?

— Я был травмирован в драке.

— Черта с два было так. Что он тебе сделал?

— Я не буду говорить с тобой о нем.

— Ты сказал, что я могу спросить о Воронах, — напомнил ему Джереми. — Мы спрашиваем.

— Только не Грейсон, — подчеркнул Жан и не преминул добавить отчаянное, — Пожалуйста.

Мольбы никогда не спасали его от жестокости Рико, но Рико все равно нравилось это слышать. Воспоминание о голодной улыбке Рико было таким острым, что Жан почти ощущал это на своей коже. На его глазах выражение лица Джереми смягчилось, став печальным и серьезным. Жан отказывался верить, что они так легко оставят его в покое, но когда Джереми заговорил, это было только для того, чтобы сказать:

— Тогда не Грейсон. Извини, если мы тебя расстроили.

Жан подождал, пока Джереми снимет маску, но тот лишь отступил на шаг. Через несколько мгновений Кэт вернулась к работе, а Лайла села на табурет рядом с Джереми. Именно она вернула ему нож, и Жан положил пальцы на лезвие, ожидая, когда все это обретет смысл.

Слабость и уязвимость были непростительными преступлениями в составе Воронов, поскольку они были сильны настолько, насколько силен был их самый слабый игрок. Любого, кто оступался или терпел неудачу, приходилось исправлять. То, что он мог так расстроиться из-за одного-единственного имени, было непростительным недостатком, и они имели полное право срываться на нем, пока он не научится лучше скрывать свои раны. Вместо этого они спокойно вернулись к тому, чем занимались до телефонного звонка.

Наконец Джереми спросил:

— Хочешь поговорить об Уэйне?

По крайней мере, Уэйн был нейтральной темой, и это отвлекало его от мыслей о темных комнатах и крови. Жан медленно перебирал остальной перец, рассказывая им о злобном нападающем. Статистика была очевидной отправной точкой, хотя они, вероятно, имели смутное представление о его показателях, поскольку встречались с Воронами на чемпионатах. После этого было тревожно легко поделиться более субъективными воспоминаниями об этом человеке. Он не должен был, он знал. То, что произошло в Гнезде, должно остаться в Гнезде. Но Жан уже не был Вороном, а Уэйн был мертв.

Проблема заключалась в следующем: как только Жан начал о Уэйне, стало легко говорить о Серхио, Брейдене и Луисе. Возможно, это было сделано для того, чтобы заполнить тишину, чтобы его новые товарищи по команде не попросили у него больше, чем он хотел дать, но если он говорил о Воронах, то не мог думать о Грейсоне. Троянцы слушали с непоколебимым, пристальным интересом, который сильно тревожил Жана, поскольку много лет назад он понял, что ему нечего сказать ценного. Жан был почти благодарен, когда у него закончились все, что можно было нарезать кубиками, и, наконец, появилась причина оставить все это позади.

Он уже дошел до кухонной двери, когда тихий голос Джереми остановил его:

— Ты искренне заботишься о них.

Жан остановился, но не оглянулся. Джереми потребовалось еще мгновение, чтобы снова обрести дар речи, и все, что ему удалось, это неуверенно спросить:

— Несмотря на все недоброе, что они говорили о тебе этой весной, ты все еще заботишься о них, не так ли?

— Я их ненавижу, — сказал Жан и ушел. Это была жестокая правда, но это была откровенная ложь. Как он мог заставить этих свободных духом детей понять?

Он чуть было не направился в свою спальню, но мысль об этом тихом месте с односпальной кроватью вызвала у него такое отвращение, что он вместо этого направился в гостиную. Она была захламлена и хаотична, но казалась обжитой. Он чувствовал присутствие других, даже если их не было рядом, чтобы побеспокоить его, и этого было достаточно, чтобы избавиться от одиночества, грызущего его сердце.

Он направился прямиком к эркеру и резким движением руки отдернул плотную штору. Ему хотелось света, но все равно его немного поразило, насколько ярко было снаружи. Жан устроился на мягком сиденье, с удовольствием понаблюдав с минуту за окружающим миром, а затем, наконец, достал из кармана телефон.

Жан просматривал свой короткий список контактов, пока не нашел Рене. Его мысли были слишком громкими, но он не потрудился облечь их в слова. Вместо этого он напечатал то же самое сообщение, которое отправлял ей в прошлом семестре больше раз, чем мог сосчитать, когда ему нужны были ее слова, чтобы отвлечься: «Скажи мне что-нибудь».

Ей потребовалась всего минута, чтобы ответить ему, и Жан сидел и смотрел, как на него обрушивается шквал сообщений. Она рассказала ему о новом доме Стефани, угловой участок которого примыкал к лесопарку. Время от времени она видела оленей на заднем дворе, но еще не успела их хорошенько сфотографировать. Белки и птицы, по-видимому, вели тотальную войну за кормушки во дворе, сколько бы Стефани и Рене их ни установили, чтобы успокоить. Она все продолжала и продолжала рассказывать о своей жизни, и он использовал ее как спасательный круг, чтобы отвлечься от своих мыслей.

Когда Рене закончила, она не стала задавать ему тот же вопрос в ответ. Она знала, что он написал ей, чтобы не думать, и поэтому не стала бы так беспечно спрашивать. Все, что она прислала, было: «Сегодня пятница, 18 мая. Где ты сейчас?»

Он знал, что она примет любой ответ: где были его мысли или где он был в буквальном смысле. Жан решил добавить немного правды и написал в ответ: «Уэйн Бергер покончил с собой сегодня на сеансе терапии».

Он снова выглянул в окно, следя за тем, как лучи вечернего солнца отражаются от окон и машин. Отсюда он не мог видеть людей, но слышал отдаленные возбужденные крики, доносившиеся оттуда, где кто-то веселился. Скорее всего, в голубом доме через два дома отсюда; он казался самым популярным местом, когда они с Кэт ходили туда и обратно в продуктовый магазин.

Лос-Анджелес был чудовищем, слишком большим, слишком шумным и слишком беспокойным. Троянцы были странными и сбивающими с толку. В его спальне стояла картонная собака, к которой Джереми относился как к члену семьи. Жан ничего этого не понимал, но в глубине души понимал, что это было лучше всего, что у него когда-либо было. Это было гораздо больше, чем он заслуживал. Он боялся этого так же сильно, как и хотел; мысль о том, что теперь это его жизнь, была ужасающей.

Он задавался вопросом, где живет Уэйн и зачем он вернулся домой. Он потерял свое положение, своего хозяина и своего Короля, но неужели там, где он жил, не было солнечного света, не было открытого неба, на которое можно было бы смотреть с головокружительным удивлением? Бежал ли Уэйн от того, кем он стал, или его убила мысль о возвращении в Эвермор после того, как он почувствовал вкус свободы? Жан не знал. Он никогда не узнает. Это не имело значения. Это не вернуло бы его обратно.

«У него остался всего один год, — написал Жан Рене, — и он не смог этого сделать».

Трус, ничтожество, предатель, продажная шлюха, отверженный.

Почему его должно волновать, что Вороны развалились?

* * *

Десять дней спустя Джереми, наконец, освободили от всех обязательств, удерживающих его на расстоянии, и он появился в доме с чемоданом одежды и самой солнечной улыбкой за последние недели. У Жана все еще оставались два пустых ящика в комоде и больше половины свободного места в шкафу, так что Джереми быстро занял его, пока Жан наблюдал за ним. Наконец, Джереми засунул свой пустой чемодан в дальний угол шкафа и торжествующе посмотрел на Жана.

— Спасибо! Я постараюсь не слишком путаться под ногами.

— Ты мой напарник, — напомнил ему Жан. — Ты должен быть под ногами.

Джереми на мгновение задумался.

— Кто был твоим напарником в Воронах?

Жан отвел взгляд и слегка нахмурился, когда заметил Баркбарка. У Джереми появилась привычка при каждом визите приносить собаку в его комнату, несмотря на то, что Жан всегда возвращал ее в гостиную. Он пересек комнату и развернул ее так, чтобы ее немигающий взгляд был направлен на стену. Раздражаться из-за бессмысленной картонки было легко, и это облегчило ответ на вопрос Джереми.

— После ухода Кевина я занял его место рядом с Рико.

Благословение и проклятие: Рико был вынужден умерить свою жестокость, когда слабая игра Жана привела к тому, что они оба были наказаны, но он принял вызов более утонченной жестокости. Когда-то этот талант был присущ Кевину, которого невозможно было заметить, потому что за ним постоянно следили камеры.

Джереми кивнул.

— Я полагаю, что вы сохраняли Свиту на корте. Но раньше вас было только трое, не считая той короткой выходки с Лили, которая вызвала столько шума на Рождество. Кто был до Рико, или на этот вопрос сложнее ответить? Ты сказал, что Вороны оценивались каждый семестр, да?

Жан повернулся к нему лицом.

— У меня был только один шанс.

Не из-за недостатка стараний, конечно. Несмотря на трения между ним и остальной линией защиты, Жан отлично сыграл на корте, набрав 3 очка, а не 4. Даже Жасмин добилась места рядом с ним, намереваясь перелезть через него, чтобы заслужить одобрение Рико. Но из всех Воронов, которые пытались, только у двоих был реальный шанс стать постоянными напарниками Жана в долгосрочной перспективе, и Жан смог пережить только одного из них.

Предполагалось, что Зейн станет временным решением, за исключением того, что они оба слишком многое потеряют, если их переведут на другое место. Зейн хотел быть лучшим и играть с лучшими, и он пообещал встать между Жаном и Грейсоном, несмотря ни на что, при условии, что Жан поможет ему заработать один из желанных номеров Рико. Они посвятили друг другу годы, сражаясь, споря, подталкивая друг друга все сильнее и быстрее, и Жан искренне верил, что Рико одумается и возьмет Зейна в Свиту еще до выпуска.

Он не рассчитывал на то, что Рико найдет Лили. Как только Лили украла номер, который, по мнению Зейна, принадлежал ему по праву, пути назад не было. Жан посмотрел на дверной проем, почти ожидая увидеть Грейсона, прислонившегося к дверному косяку с ухмылкой пожирателя дерьма на лице. Воспоминание о том, как Зейн повернулся к ним спиной с нетерпеливым «По крайней мере, ведите себя потише. Мне нужно быть на корте через два часа», все еще было достаточно разрушительным, чтобы болеть четыре месяца спустя.

— Жан? — позвал Джереми.

Жан понял, что не ответил на вопрос. Он с трудом сглотнул, борясь с тошнотой, и сказал:

— Зейн Ричер. Обычно первокурсников сначала отправляют на пятый курс, чтобы помочь им освоиться в Гнезде, но я был так мал, что они боялись, что я утяну их вниз. Зейн тогда был юниором, так что разрыв был не таким заметным.

— Ричер, — сказал Джереми с болью в голосе. — Он очень хорош. И к тому же очень жестокий.

— Ворон, — напомнил ему Жан, пока искал вторую кровать. — Это то, чему нас учили.

— Я думаю, что отучение от этого будет головной болью, — сказал Джереми.

— Если бы ты научился играть в этот вид спорта так, как в него нужно играть, — сказал Жан, оставив его замечание без ответа. Не было смысла повторять этот аргумент; улыбка Джереми была широкой и искренней. В конце концов, не имело значения, что они были дураками. Они по-прежнему оставались второй лучшей командой, которая в этом году была на пути к первому месту, и, хорошо это или плохо, Жан согласился смириться с их нелепыми ограничениями.

— Кстати, о развлечениях, — сказал Джереми, — посмотрим, в какие неприятности мы можем вляпаться.

Было бы слишком надеяться, что он имел в виду экси, особенно учитывая, что Жан все еще поправлялся, но Жан предпочел бы что-нибудь поинтереснее настольной игры, которую выбрал Джереми. Кэт помогла ему расставить настольную игру на кофейном столике в гостиной, пока Лайла приносила напитки для всех с кухни. Как Жан ни смотрел, игра казалась бессмысленной. В ней не было ничего, что требовало бы рефлексов или мгновенных суждений; ему даже не нужно было запоминать правила, когда каждому игроку выдавалась контрольная карточка для каждого хода.

Они были на середине игры, когда телефон Джереми зазвонил, и Джереми просмотрел его сообщение.

— Похоже, Лукас наконец-то возвращается домой на этой неделе, — сообщил он и подтолкнул Жана ногой. — Коди хочет знать, могут ли они сначала приехать на денек, чтобы Лукас мог хорошенько тебя рассмотреть. Он немного беспокоится о том, что в составе будет Ворон, после того как увидел, каким стал его брат, и Коди угрожает устроить бунт, если кто-нибудь еще встретится с тобой раньше, чем они. Что ты об этом думаешь?

— Они мои товарищи по команде, — сказал Жан. — Я должен с ними познакомиться.

Лайла подумала об этом.

— Если Лукас так беспокоится, нам стоит потусоваться в каком-нибудь нейтральном общественном месте, где, по его мнению, Жан должен вести себя прилично.

— Пляж? — Предложила Кэт, с серьезным видом оглядывая доску, прежде чем передвинуть свой жетон на несколько мест. — Ты купила какие-нибудь плавки, да?

— Не продвинулась в списке так далеко, — сказала Лайла. — Кто-нибудь из вас может сходить с ним завтра по магазинам. Я все еще уставшая после последней поездки.

— Нет, — ответил Жан. — Я не плаваю.

Они в ужасе уставились на него. Джереми первым обрел дар речи и недоверчиво спросил:

— Не хочешь или не можешь? — Когда Жан только молча уставился на него в ответ, Джереми попытался снова. — Различие имеет значение — тренер Лисински дважды в неделю водит нас в бассейн в Лионе на утренние тренировки, занятия аквааэробикой, круговые тренировки и тому подобное.

У Жан сжался желудок.

— Что?

Кэт с энтузиазмом кивнула.

— Это потрясающая тренировка.

Призрак руки Рико на его горле, удерживающей его голову неподвижно, пока он поливал водой, был настолько явственным, что он ожидал услышать голос Рико у своего уха. Жан уткнулся лицом в сгиб локтя и заставил себя кашлянуть, желая убедиться, что его легкие все еще работают.

Я Жан Моро. Я не Ворон. Я не в Эверморе.

Этого было недостаточно. Он чувствовал, что с него сдирают кожу, и все болело так, как бывало только после того, как Рико подставлял его под нож. Каждый дюйм его тела был обнажен. Его мысли метались между Рико и Лили, мокрой тряпкой и скользким полом в ванной, а также веревкой, впившейся в его руки, когда он отчаянно сопротивлялся. Желание разорвать себе горло, чтобы облегчить доступ к легким, было таким сильным, что ему пришлось схватиться за собственные лодыжки, чтобы удержаться. Цепи заскрипели, ящик задребезжал. Если он, как следует, не вдохнет, его грудь провалится.

тону, я тону, я

— Жан? — позвал Джереми. — Эй. Ты в порядке?

Как он мог быть таким? Он был в миле от экси, без экипировки и с тремя заживающими ребрами. Жестокость в его воспоминаниях и страх в его костях не имели выхода; он сломался бы под их тяжестью, если бы не смог избавиться от этого.

— Я хочу пробежаться, — сказал он, думая, как я могу бегать с водой в легких?

Джереми поднялся на ноги и протянул руку. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Жан смог ослабить свою смертельную хватку настолько, чтобы дотянуться до него, и Джереми поднял его на ноги с легкостью, которой Жан не ожидал. Джереми пошел обуваться, а Жан отправился в свою комнату за майкой попросторнее той, что была на нем. Кэт и Лейла стояли, прижавшись друг к другу, в дверях гостиной, когда Жан вернулся, но он проигнорировал их немигающие взгляды и принялся натягивать кроссовки и завязывать шнурки.

Они с Джереми пробежали круг по кампусу, затем еще один круг, вокруг стадиона. Вид самолета, стоящего на восточной границе Экспозиционного парка, заставил Жана притормозить. Джереми проследил за его растерянным взглядом и начал объяснять, но Жан был пока не в настроении разговаривать. Он отмахнулся от Джереми и снова прибавил скорость, а Джереми молча пристроился рядом с ним.

Когда они вернулись на Вермонт и Джефферсон, то, наконец, сбавили темп, чтобы размяться, и Джереми воспользовался паузой, чтобы высказаться.

— Если это будет проблемой, мы можем поговорить с тренером, — сказал он.

Жан вытер пот с лица рукавом.

— Это не будет проблемой.

— Пять миль, которые мы только что пробежали, говорят об обратном.

— Это не будет проблемой, — повторил Жан. — Я этого не допущу.

Джереми изучал его с тревожащей напряженностью.

— Я хочу помочь тебе, Жан, но ты должен мне позволить. Я не умею читать мысли, понимаешь? — Он подождал, как будто надеялся, что эта просьба заставит Жана передумать, и вздохнул, когда Жан только уставился вдаль в угрюмом молчании. Вместо того, чтобы настаивать, он предложил: — Нам не обязательно встречаться на пляже. Есть много других мест.

— Пляж — замечательно, — сказал Жан.

— Конечно, — сказал Джереми таким тоном, который говорил о том, что он вовсе не убежден, но он не стал вдаваться в подробности.

Они шли домой в молчании. Джереми уступил право принять душ Жану, чтобы уладить все с Коди. Жан выключил душ, прежде чем раздеться, но две минуты стоял молча, наблюдая, как вода стекает в канализацию.

В большинстве случаев Жан принимал душ так быстро, как только мог. В плохие дни в Эверморе, когда его избивали до полусмерти и он нуждался в тепле для своих ноющих мышц, он мог выдержать более продолжительный душ, как можно дольше не подставляя голову под струи. По-прежнему оставалось неясным, сохранит ли он контроль, но присутствие Воронов помогало. Существовали границы, которые Рико не стал бы переступать при свидетелях. Сегодня у Жана никого не было, и чем дольше он медлил, тем больше его мысли возвращались к тому, что ждало его в июне.

Он поковырял пальцами в боку, над ребрами, в поисках остаточной боли, которая могла бы успокоить его, и вернулся ни с чем. Наконец у него не осталось выбора, кроме как пойти в душ, и он вымылся так быстро, что все еще чувствовал себя грязным после этого. Это было почти недостаточно быстро, и Жан поддался слабости достаточно надолго, чтобы опуститься на колени в ванне после того, как он выключил воду. Он стоял до тех пор, пока у него не заболели и не онемели колени, слушая, как его сердце отбивает оглушительное стаккато в ушах, и гнал свои мысли так далеко, как только мог.