4. Все ради игры: Солнечный корт

Жан

Жан проснулся от звука зазвонившего телефона. Он устало провел рукой по глазам и обвел затуманенным взглядом комнату в общежитии. Предрассветный солнечный свет пробивался сквозь щели в занавесках в дальнем конце комнаты. Телевизор все еще работал, хотя по нему в данный момент показывали рекламу. Жан попытался прогнать туман из своих мыслей и был слегка раздосадован тем, насколько это было трудно. Он не был уверен, как долго проспал, но всего несколько месяцев назад этого было бы достаточно.

Он запоздало понял, что его разбудило, но к тому времени, как он начал искать свой телефон, звонки прекратились. Когда он потянулся к нему, телефон зазвонил снова, и Жан увидел на экране номер Рене.

— Да, — сказал он в знак приветствия.

— Жан, — сказала она с явным облегчением. — Доброе утро, я разбудила тебя, прости.

Жан приложил свободную руку к уху, пытаясь расслышать, что происходит за ее спиной. По крайней мере, кто-то кричал, но было слишком тихо, чтобы Жан мог разобрать. Он предположил, что она заслонилась от драки дверью или двумя. Рене не ждала от него ответа, но то, что она произнесла дальше, заставило его застыть на месте:

— Ты можешь довериться мне еще раз?

— Судя по твоему тону, я пожалею об этом, — сказал Жан.

— Пожалуйста.

Жан посмотрел на дверь комнаты в общежитии, увидел, что она все еще заперта, и сказал:

— Еще раз.

— Мне нужно, чтобы ты сегодня выключил телевизор, — сказала Рене. — Никаких новостей. Никакого интернета. Тори сказала мне, что у Кевина на компьютере скопилось множество игр Троянцев. Смотри только их и ничего больше. Ты можешь это сделать?

Телефон заскрипел в руке Жана.

— Они не пострадали?

— Нет, — сказала она так быстро, что он бы усомнился в ее словах, если бы не нежность в ее голосе. — Нет, у нас все в порядке. Я обещаю. Это просто… Я действительно думаю, что нам нужно поговорить с глазу на глаз, хорошо? Я дам тебе знать, как только мы отправимся в путь, и... — Послышался звук падения чего-то тяжелого и характерный звон бьющегося стекла. Крики, по крайней мере, прекратились. — Жан, мне нужно идти судить.

Жан посмотрел на телевизор, затем медленно протянул руку и взял пульт. Его палец завис над кнопкой включения, пока он боролся между чувством, что что-то не так, и уверенностью, что Рене не станет лгать ему о Кевине или Лили. Наконец он нажал на кнопку, чтобы выключить телевизор, и сказал:

— Я не буду смотреть.

— Спасибо, — сказала она и немедленно отключилась.

Утро тянулось ужасно медленно, но Жан пережил несколько недель скучных дней, проведенных взаперти в доме Эбби. Он ходил из гостиной в ванную и на кухню по мере необходимости. Это щемящее чувство в груди так и не утихло, но он попытался отвлечься, как мог, просмотром Троянских игр. В середине второго матча он решил вернуться в постель, хотя бы для того, чтобы убить время, и тут его телефон зазвонил, сообщая о входящем сообщении.

Это было групповое сообщение от Джереми Жану и Кевину: «Господи, мне так жаль. Ребята, с вами все в порядке?»

Сердце Жана замерло в груди. Он перевел взгляд со своего телефона на пульт дистанционного управления, затем на затемненный телевизор, затем на ноутбук, стоящий на кофейном столике. То, о чем Рене не хотела, чтобы он знал, уже начинало проявляться по утрам. Рене сказала ему, чтобы он не получал ответы из новостей, но она не говорила, что он не может получить их от кого-то другого. Он посмотрел на сообщение Джереми, держа большой палец над кнопкой ОК, чтобы ответить. В последний момент он нажал на одну кнопку и набрал номер.

Джереми сразу же взял трубку, и от его мягкого вопроса: «Эй, ты в порядке?» все волосы встали дыбом. На мгновение Жан почувствовал, что совершает ошибку, и подумал, что ему действительно следует дождаться Рене, но он подавил свой страх и спросил:

— Что случилось?

Молчание, которое последовало за этим, было бесконечным. Жан перебирал в уме тысячи жалких вариантов, и затем Джереми, наконец, сказал:

— Прости. Я думал, ты слышал. Я не знаю, должен ли я быть тем, кто... — Джереми замолчал, и Жан подумал, что, возможно, он собирается повесить трубку, вместо того чтобы объясняться. Затем он глубоко вздохнул и сказал: — Это Рико, Жан. Он умер.

* * *

Жану потребовались бы недели, чтобы снова собрать воедино этот день; в течение многих недель он существовал как разрозненные эпизоды, не совпадающие друг с другом. Он вспомнил звонок Джереми. Он вспомнил треск дерева и звон стекла, когда он крушил все, что попадалось ему под руку. В основном он помнил непреклонные руки охранников кампуса, когда они ворвались в комнату спустя неопределенное время. К тому времени, как они добрались до него, вода в душе уже целую вечность была холодной. Жан, сгорбившись, забился в дальний конец ванны, подальше от струй, но его ноги, которые он прижимал к груди, промокли насквозь.

Он пытался сопротивляться, но не чувствовал ни одной части своего тела. Полотенца, в которые его завернули, словно ножи вонзились в его замерзшую кожу, и его наполовину вытащили, наполовину вынесли из комнаты. В это время дня в выходные дни в Лисьей Башне было оживленно, и как только стало известно, что охрана вламывается в комнаты общежития игроков экси, в коридорах образовалась значительная толпа.

Жан видел их лица как размытые цветные пятна, когда его тащили к лифтам. Его имя эхом отдавалось в промежутках между ударами сердца, когда они увидели татуировку на его лице. Там была машина и тошнотворное зеленое пятно за окном. Незнакомые медсестры стаскивали с него промокшую одежду, объединялись, когда он пытался с ними бороться. Наркотики, от которых у него помутилось в голове. Жар, сначала медленный, потом быстрый и слишком сильный. Белые, очень белые простыни.

Радуга.

— О, Жан, — сказала Рене, стоявшая рядом с ним. — Я же просила тебя не смотреть.

Он с трудом сфокусировал взгляд на комнате. Она сидела, прижавшись бедром к его бедру, на краю кровати рядом с ним. Одна из его рук была зажата в ее ладонях. На его руках были свежие бинты, во многих местах покрытые пятнами засохшей крови. Он закрыл глаза, открыл их, попробовал снова. Голова у него была словно ватная. Перед этим он вспомнил, или ему показалось, что он вспомнил, что произошло. Он сопротивлялся так яростно, что им пришлось снова дать ему успокоительное.

— Джереми, — сказал Жан.

— Мы слишком поздно увидели его сообщение на телефоне Кевина, — тихо сказала Рене, что, по крайней мере, объясняло, почему кто-то натравил на него охрану. — Мы пытались дозвониться до тебя, но ты не отвечал.

— Где Кевин?

Откуда-то с другого конца комнаты донесся голос Лили:

— Мы оставили его и тренера Ваймака в Западной Вирджинии.

Она не сказала на похороны. Она не сказала — оплакивать. В этом не было необходимости, когда Жан смог собрать все воедино. Она не могла этого сказать, потому что это никак не могло быть правдой. Жан поднес свободную руку к лицу и провел дрожащими пальцами по татуировке на скуле. Кевин был с Рико гораздо дольше, балансируя на зыбкой грани между любимым братом и боксерской грушей. Не имело значения, как сильно Рико ранил его; они провели слишком много лет, полностью поглощенные друг другом. Кевину пришлось попрощаться.

Не попрощаться, потому что Рико не ушел. Он не мог уйти.

— Это неправда, — сказал Жан.

— Сегодня утром была пресс-конференция, — сказала Рене. — Тренер Морияма берет на себя личную ответственность за то давление, которому подвергался Рико. Он уволился, — Она что-то проворчала, когда Жан локтем попытался освободиться от нее. Ему не хватило равновесия, чтобы удержаться на ногах, и в итоге он врезался в стену у двери. Рене тут же обхватила его руками, не давая опрокинуться, и крепко держала, несмотря на его попытки вырваться. — Жан, все в порядке.

— Нет, — резко и в панике сказал Жан. — Хозяин никогда бы не ушел. КРЭ не может заставить его.

— Это был не КРЭ, — тихо сказала Лили по-французски. Жан, наконец, повернулся, чтобы попытаться увидеть её. Лили была единственным человеком в комнате, стоявшим на страже в дальнем углу. Она выглядела слишком спокойной для всего этого. — Ичиро был на игре и своими глазами видел, какой хаос устроил Тецудзи в Эверморе. Когда Рико замахнулся на меня, Ичиро выбрал сторону.

— Нет, — сказал Жан. — Я в это не поверю.

— После того, как полиция уехала, меня пригласили в Восточную башню посмотреть, — сказала Лили. — Возможно, в знак уважения, потому что все, о чем я его предупреждала, сбылось. Сначала он выгнал Тецудзи из экси: больше никакого Эдгара Аллана, никаких профессиональных команд, никакого КРЭ. Затем он разобрался с Рико.

— Я тебе не верю, — настаивал Жан. — Рико — король. Он — будущее экси. Он Морияма. Они бы никогда его не убили.

— Он был, — сказала Лили с некоторым ударением, — Королем. Теперь он мученик.

Последние силы оставили Жана, и он медленно опустился на пол. Дрожь, сотрясшая его грудь, должна была быть отвращением, но она была опасно короткой. Это не было похоже на радость или облегчение, это было похоже только на потерю. Жан ненавидел это, ненавидел, ненавидел. Ему хотелось расцарапать себе лицо. Он хотел вцепиться себе в горло, пока не нащупает узел, из-за которого так трудно дышать.

Марсель был потерян из-за травмы. Двери Эвермора были закрыты для него. Хозяин был изгнан. Рико был мертв. Все, что Жан когда-либо знал, исчезло. Кем он был без них?

Его сердце сжалось так сильно, что дрожь пробежала по всему телу. Как ужасно, как изнурительно — получить одно из самых заветных и отчаянных желаний и не чувствовать ничего, кроме этого грызущего смятения. Это было несправедливо. Он хотел сказать это, но не было смысла говорить, когда он даже не верил в справедливость. Лучшее, что ему удалось, это сдавленный звук, который вырвался из него.

— Эй, — сказала Рене, опускаясь рядом с ним на колени. Одной рукой она обхватила его затылок, а другой наклонилась вперед, чтобы прижаться лбом к его виску. Он чувствовал биение ее сердца у себя на коже, ровный ритм метронома, под который он мог расслышать свое прерывистое дыхание. У него не хватило духу оттолкнуть ее, но он прижал колено к ноющей груди, чтобы создать себе небольшую преграду на пути ее утешения. — Ты у меня. Это нормально — отпустить.

Это придало ему достаточно сил, чтобы сказать:

— Я не скорблю по нему.

— Может быть, дело не в нем, — сказала Рене. — Может быть, ты оплакиваешь то, что он разрушил твою жизнь. Ты можешь оплакивать то, что он у тебя отнял.

Даже здесь, даже сейчас, отрицание было инстинктивным:

— Он ничего у меня не забирал. — Он попытался вырваться из ее хватки, но она не отпустила его. — Ты видела его тело?

— Нет, — призналась Рене.

— Я видела, — сказала Лили, пересекая комнату. Она присела на корточки перед Жаном и стала изучать его спокойными зелеными глазами. Она подождала, пока Жан не обратит на неё затравленный взгляд, прежде чем взвести пальцы, как пистолет, и прижать их к своему виску. — Хлоп, и он исчез. Впечатляет, не правда ли? Как легко эти монстры умирают, в конце концов. — На мгновение она посмотрела вдаль. Жану не нужно было спрашивать, кого она имела ввиду; трудно было не заметить, во что Веснински превратил её лицо. — Он мертв, Жан.

— Обещай мне, — сказал Жан с отчаянием, которое убивало его.

Лили не колебалась.

— Я обещаю.

Жан уткнулся лбом в колено и закрыл глаза. Он считал вдохи и выдохи, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, пока оно не пробило дыру в грудной клетке. Самая мрачная мысль, крутившаяся в глубине его сознания, подсказывала отвергнуть это, что это был тщательно продуманный трюк, подстроенный Морияма, чтобы убрать Рико из поля зрения, прежде чем он еще больше опозорит семью. У него вообще не было причин доверять Лили, бешеной маленькой Лисе, у которой была целая жизнь, чтобы научиться врать. Если бы он не услышал это сначала от Джереми, если бы Рене не прижималась к его боку, он бы смог сразу отвергнуть эту нелепую ложь.

Но, возможно, это было правдой. Возможно, Ичиро действительно выбрал их.

Свобода была явной ложью, а в безопасность было невозможно поверить, но, возможно… Нет, Лили не будет ему врать, не после декабря, не после того какими они видели друг друга, и как воспринимали тогда. Напарники.

— Мне нужно вернуться к остальным, — сказала Лили.

— Он со мной, — пообещала Рене. — Я отведу его обратно к Эбби, когда он будет готов.

Жан услышал шорох ткани, когда Лили встала, но как только она отошла, Жан слепо потянулся к ней, остро переживая увеличивающееся расстояние. Он едва узнал свой собственный голос, когда произнес:

— Лили, — но этого было достаточно, чтобы она остановилась. Кончики пальцев Жана, наконец, нащупали её джинсы, но он не пытался, как следует ухватить её. — Это была хорошая игра.

— Да, — сказала Лили Джексон с улыбкой в голосе. — Была, не так ли?

Дверь тихонько скрипнула, когда открывалась, и щелкнула еще тише, когда закрылась снова. Жан сосредоточился на ощущении сердцебиения Рене и считал свои вдохи, пока ему не стало не так больно от того, что он жив.

* * *

Самой жестокой шуткой недели была не смерть Рико и не невероятная победа Лисов, а то, что учебный семестр все равно продолжался. В понедельник начались выпускные экзамены. Эдгар Аллан согласился, чтобы Эбби проводила экзамены Жана, при условии, что он будет сдавать их на территории кампуса; его преподаватели будут отправлять их по факсу в офис Ваймака раз в день. В понедельник утром Жан встал вместе с Эбби и отправился в Лисью нору на пассажирском сиденье.

На большинстве звеньев ограждения вокруг стадиона были намотаны ярко-оранжевые ленточки, и студенты подходили, чтобы приклеить написанные от руки знаки победы и поддержки. Носки и футболки добавляли хаоса, и Жан заметил, по крайней мере, один бюстгальтер, зацепившийся за петлю ограждения. Было удивительно, что они так изуродовали свой собственный стадион. Эдгар Аллан обрушился бы на своих учеников за неучтивость.

Возможно, это был бы единственный сценарий, который они бы допустили, если бы ученики оставляли дань уважения Рико за пределами Эвермора. Жан почувствовал, что его мысли путаются, а сердце начинает сдавать, и он выбросил Рико из головы с такой силой, что у него защемило сердце.

Эбби устроила Жана в главной комнате и провела осмотр, прежде чем зачитать ему вслух краткие инструкции. Жан поковырял карандашом в кончиках пальцев, ожидая, пока Эбби включит таймер и уйдет. В эти выходные он вообще не занимался, но бесконечные часы, которые ему пришлось потратить на занятия в последние полтора месяца, окупились сторицей. Единственное, в чем Воронам не требовалось отличиться, так это в учебе; пока они набирали минимальный средний балл, чтобы сохранить свое место в составе, тренеры ничего другого от них и не ожидали. Несмотря на то, что Жану разрешили пройти тест наполовину, он был достаточно уверен в большинстве своих ответов.

Он закончил, имея в запасе несколько минут. Вместо того, чтобы проверить свои ответы, он встал и подошел к дальней стене. Кто-то увешал ее фото с Лисами. Некоторые из них были сняты во время игровых вечеров или вырезаны из газет, но в основном это были «Лисы на отдыхе», и лишь немногие из них были сняты на стадионе. Жан видел кинотеатры, уютные спальни и рестораны. Там были нелепые селфи женщин, одетых для вечернего выхода, снимки с банкетов экси и немало Лисов, корчащих перед камерой нелицеприятные рожи, растянувшись на одеялах для пикника или деформированных диванах.

Они выглядели нелепо и не соответствовали друг другу. Они выглядели яркими, живыми и беззаботными, как будто каким-то образом забыли обо всем, что позволило им попасть в состав Лисов.

В коридоре прозвучал сигнал таймера. Жан хотел было вернуться на свое место, пока его не застукали за вынюхиванием, но, в конце концов, остался на месте. В конце коллажа была фотография Рене. Она стояла затылком к окну и обеими руками указывала вверх и за плечи. Жану потребовалось некоторое время, чтобы разглядеть радугу в далеком небе. Кто-то прикрепил к уголку фотографии маленькую наклейку с надписью «Кому это больше подходит?».

Эбби вышла проведать его и забрать тесты.

— Дай-ка я взгляну на твое колено.

Жан снял фотографию Рене со стены. Эбби ничего не сказала о краже, хотя должна была это видеть, но молча повела его обратно в свой кабинет.

После тщательной проверки этой и новых травм, которые он получил, когда, по-видимому, разгромил комнату в общежитии, она разрешила ему пройти круг по стадиону. Ему по-прежнему не разрешали заниматься силовыми упражнениями или заниматься обычными физическими нагрузками, но он делал все, что мог.

Это не означало, что его не смущало то, что он был совершенно один на внутреннем корте, и Жану пришлось заставить себя начать двигаться, когда все в нем приказывало ему вернуться в раздевалку, где была Эбби. Он часами ходил кругами, проверяя, насколько легко колено и лодыжка выдерживают его вес, а после обеда добавил ступенек. Время от времени он чувствовал боль в колене, поэтому ходил вдоль рядов кресел, пока она не утихала, прежде чем повторить попытку.

Вторник и среда прошли по одной и той же схеме, но вечер среды все изменил. В среду вечером состоялись похороны Рико. Жан весь вечер смотрел в темный экран телевизора и представлял, как Ваймак и Кевин сидят бок о бок на церковных скамьях.

Похороны стали поворотным моментом. Эдгар Аллан, Вороны и их самые ярые и фанатичные последователи до сих пор пребывали в горе и отрицании. Как только служба закончилась, и от Рико остались только пепел и кости, разговоры начали меняться.

В течение нескольких дней появлялись статьи и эссе о безумном давлении, оказываемом на звездных спортсменов и знаменитостей. Теперь тон стал мрачнее и злее, как всегда, когда в дело вступали Вороны. Постепенно общественное мнение начало перекладывать вину на крошечную команду, разрушившую репутацию Рико, и на Свиту, покинувшую Короля, который сам выбрал их для славы. Имя Лили всплывало с пугающей частотой, но Кевин и Жан не отставали от неё. Жан смог вытерпеть всего один день, наполненный отвратительными слухами и обвинениями, прежде чем решил полностью прекратить смотреть новости.

Последние дни учебного года были единственной причиной, которая сдерживала людей, по крайней мере, так казалось Эбби, и Жан слышал, как она разговаривала по телефону со своими Лисами, убеждая их уехать из города как можно скорее после сдачи экзаменов. Жан забыл, что некоторые — большинство? все? — университеты разрешали своим спортсменам отдыхать летом. За ужином в четверг вечером Эбби рассказала Жану, что в городе остались только трое Лисов, и Жану не нужно было спрашивать, какие именно. Остальные разбежались кто куда, прежде чем возмездие настигло их.

В пятницу Рене нашла его на корте, когда принесла с собой письмо, которое Эбби, должно быть, дала ей, чтобы она передала его ему. На конверте было написано Университет Южной Калифорнии, поэтому Жан открыл его, когда Рене села рядом с ним. Внутри был билет на самолет и написанное от руки письмо от Джереми. Казалось, они нашли место, где Жан мог бы пожить, но им понадобилась неделя, чтобы кто-то по имени Джиллиан смог сначала съехать. Он будет жить в одной комнате с Каталиной Альварес и Лайлой Дермотт — защитником стартового состава и лучшим вратарем сборной США на сегодняшний день. Джереми пообещал, что заберет Жана из аэропорта, когда тот прибудет.

Под его подписью были почти неразборчивые каракули, написанные чьим-то чужим почерком, и Жану пришлось несколько раз перевернуть письмо, прежде чем он разобрал восторженное «По-блядь-ехаааали!» Жан медленно сложил письмо обратно и посмотрел на билет. Жан предположил, что Джереми заранее договорился об этом с Кевином. Он не знал Ваймака достаточно хорошо, но был уверен, что этот человек спросил бы его, прежде чем делать что-то подобное. То, что его жизнь решалась за него, было знакомым чувством, поэтому Жан не стал тратить время на жалобы.

Он передал свой билет Рене, чтобы она могла его посмотреть.

— Это раньше, чем я думала, — призналась она. — Я полагаю, он хочет, чтобы ты был на месте, где их медсестры смогут как следует осмотреть тебя. Кевин никогда не говорил им о степени твоих травм; все, что они знают, это то, что ты выбыл на три месяца.

Рене вернула письмо и наблюдала, как Жан кладет письмо и билет в конверт. Она сказала с большей уверенностью, чем он чувствовал:

— Это будет здорово. Это дает тебе время привыкнуть к городу, прежде чем приступить к тренировкам с новой командой. Я слышала только хорошее о твоем новом капитане.

— От Кевина, — догадался Жан. — Его предвзятости нельзя доверять.

Она рассмеялась.

— Возможно, но это немного трогательно, не так ли? Обычно он не так прямолинеен в своем восхищении.

— Это освежает только тебя. Мне приходилось мириться с этим, сколько я его знаю. Он дурак. «Экси, каким оно должно быть», — сказал он с резкой насмешкой. — Он бы зачах, если бы был в их составе; у него слишком вспыльчивый характер, ему не продержаться и дня на их площадке.

Рене коснулась его плеча.

— В то время как ты отлично впишешься.

Она поддразнивала его, но Жан сказал:

— Я буду ненавидеть их, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы выжить.

Рене с минуту молчала, затем серьезно посмотрела на него.

— Они спросят тебя о твоих травмах. Ты знаешь, что ты им скажешь?

— Я был травмирован в драке, — сказал Жан.

Рене ответила с кривой улыбкой.

— Я не думаю, что твой ответ произведет впечатление на медсестер. А, Жан? Это ничего не объясняет. — Она прикоснулась кончиками пальцев к его груди и изучала его рубашку, словно могла разглядеть шрамы под ней. — Я не помню, чтобы в Золотом Корте так заботились о конфиденциальности, как здесь. Они захотят узнать, что произошло.

— Вороны никогда не спрашивали, — сказал Жан. — Они знали, что это не их дело.

— Вероятно, они также могли догадаться, откуда они взялись, — сказала Рене, и Жан не ответил на это простое обвинение. Рене задумалась еще на несколько мгновений, прежде чем убрать руку. — Если ты не хочешь — не можешь — сказать им правду, ты можешь сделать так, чтобы они чувствовали себя достаточно неловко, чтобы не совать нос в чужие дела, — предложила она. Когда Жан только взглянул на нее, она слегка пожала плечами. — Например, намекни, что они старше, чем Эвермор. Семья нанесла.

Это было бы дерзостью со стороны кого-то другого, но Рене рассказывала ему истории о своих родителях еще в феврале, и Жан был достаточно честен, чтобы признать в ответ, что ненавидит своих родителей. Он не вдавался в подробности, а она не настаивала, но если она знала, как он оказался на попечении Рико, то, вероятно, могла бы догадаться, чем занимались его родители.

— Этого будет достаточно? — Спросил Жан.

— Я совершенно уверена, — пообещала Рене. — Люди, как правило, нервничают, когда насилие исходит из дома.

Жан обдумал это.

— Я доверюсь тебе.

Они посидели в уютной тишине несколько минут, прежде чем Рене спросила:

— Ты бы хотел, чтобы я осталась с тобой, пока ты не улетишь?

Жан обдумывал это целую минуту, прежде чем сказать:

— Я так не думаю.

Рене кивнула, как будто ожидала этого. В ней была какая-то нежность, одновременно печальная и прекрасная, и на мгновение Жану стало больно от своей жестокости. Он подумал о том, как она всю ночь ехала за рулем, чтобы связаться с Эдгаром Алланом после того, как он отправил ей сообщение, и о том, как она настроила Андрича против его собственной звездной команды, непреклонно угрожая возмездием. Он думал о том, как она неделю за неделей приходила к Эбби, чтобы посидеть с ним, чтобы он не был одинок, о ее непоколебимой вере в то, что он справится и будет лучше, о том, как она звонила ему из Западной Вирджинии, отчаянно пытаясь защитить его после казни Рико.

Он подумал об Эверморе, о годах скитаний по темным залам без окон. Тяжелые тесты, хищные руки и слишком острые ножи, и снова, снова, снова тренировки, которые занимали большую часть его дня. Он подумал о Кевине, шепчущем по-французски в темных углах, и о том, как он тонул. Обещание, данное от его имени без его согласия, смерть, которая все сломала и изменила, и билет на новый старт, которого он не заслуживал, но который был ему нужен, если он хотел прожить достаточно долго, чтобы чего-то стоить.

Я — Жан Моро, подумал он, а потом: Кто такой Жан Моро, если он не Ворон?

Это был вопрос, требующий ответа, и проблема, с которой она не могла ему помочь. Это оставило в нем горькую боль, похожую на ушиб, но Жан знал, что лучше не думать, что все может разрешиться по-другому. Может быть, было жестоко тянуться к ней после такого отказа, но Жан поддался искушению и заправил прядь волос за ухо. Она взяла его за руку, чтобы запечатлеть поцелуй на его ладони, и он наблюдал, как легко ее пальцы скользнули между его пальцами.

— Я думаю, мы подходящие люди, — сказала она, изучая его. — Просто сейчас... неподходящее время. Если бы ты остался, возможно, все было бы по-другому, но я знаю, что ты этого не сделаешь. Я знаю, что ты не сможешь, — поправила она себя. — Было бы несправедливо просить тебя об этом и жестоко с моей стороны усложнять твое путешествие.

— Прости, — сказал он искренне.

— Не стоит, — сказала Рене так спокойно и серьезно, что он поневоле поверил ей. В ее кармане зазвонил будильник, но Рене вытащила телефон и, не глядя, отключила его. — Я хочу для тебя только самого лучшего, и сейчас это не касается нас. Если тебе понадобится начать все с чистого листа, когда ты переедешь, чтобы оставить все это позади, я пойму, но я всегда рядом, если понадоблюсь.

Спасибо звучало уместно, но Жан смог выдавить только:

— Я знаю.

Когда он вопросительно указал на ее телефон, она поднялась на ноги.

— Напоминание о моем последнем экзамене, — сказала она. Она постояла перед ним мгновение, глядя на его запрокинутое лицо с отсутствующим видом, а затем протянула руку, чтобы расстегнуть застежку своей цепочки с крестиком. Жан протянул за ней руку и увидел, как отблески света отразились от серебряной цепочки, которая лежала у него в руке. Слишком долгие годы, проведенные в Гнезде, разрушили его детскую веру, но он все равно сжал ее пальцами. Может быть, ему показалось, что он почувствовал ее тепло, исходящее от металла; каким-то образом это все еще успокаивало.

Она улыбнулась, медленно, уверенно и ослепительно, и сказала:

— Я так горжусь тобой за то, что ты зашел так далеко. Я рада смотреть, как далеко ты улетишь отсюда, когда, наконец, сможешь расправить крылья без страха. Лети спокойно, Жан. Мы увидимся на корте в финале.

— Возможно, так и будет, — согласился он, и она оставила его наедине с его мыслями.

На кончиках пальцев он сосчитал до двух: Прохладный вечерний ветерок. Радуга.

* * *

К вечеру пятницы Ваймак и Кевин вернулись в Южную Каролину, а к вечеру субботы осталось только три Лиса. Жан слишком много знал о планах остальных на лето, благодаря подслушанным разговорам между Ваймаком и Эбби. Он упорно пытался стереть эти знания из своего мозга как несущественные, потому что, какое ему было дело до того, что этот человек направлялся в Германию, а другой проведет несколько недель с семьей чирлидерши? Все, что действительно имело значение, это то, что у него оставалась еще большая часть недели до вылета.

В понедельник общежития на территории кампуса закрылись на лето, и оставшиеся Лисы переехали к Эбби. Внезапное прибытие новых гостей добавило в дом долгожданной жизни, заполнив тишину и пространство так, как никогда не удавалось редким посетителям Жана. Он проснулся оттого, что Кевин и Лили спорили о командах и тренировках, и заснул, слушая, как Эбби отчитывает Эндрю за потребление сахара. Время от времени Эндрю и Лили перебрасывались фразами на незнакомом ему языке.

— Немецкий, — сказал Кевин, увидев, что Жан наблюдает за ними. Это было первое, что он сказал Жану с тех пор, как вернулся в Южную Каролину. Когда-нибудь они смогут говорить о победе Лисов, а когда-нибудь — о Воронах. Сегодняшняя смерть Рико стала зияющей пропастью между ними, которую ни один из них не был готов преодолеть.

— Отвратительный язык, — сказал Жан, и Кевин погрузился в свои мысли.

Теперь, когда Жан стал выезжать, Ваймак бывал реже, но он по-прежнему заходил каждый вечер, чтобы попробовать стряпню Эбби и порадовать свою команду. В течение нескольких часов, пока они все были в одном месте, Жан изучал их, удивляясь, как далеко зашла прошлогодняя неразбериха в команде. Он наблюдал, как Эбби и Ваймак ладят друг с другом, ворча и суетясь, но всегда с нежностью и легким подтекстом. Когда товарищи Эндрю по команде проявляли особую педантичность, он всегда в первую очередь обращался к Ваймаку. Труднее всего было наблюдать за осторожными фальстартами между Ваймаком и Кевином, когда они проверяли непривычные отношения между сыном и отцом.

Жан заметил, что Эндрю и Лили двигались так, словно были захвачены гравитацией друг друга, больше находясь в пространстве друг друга, чем вне его, сигаретный дым, одинаковые повязки на руках и ищущие взгляды, когда один из них слишком надолго выпадал из поля зрения другого. Он всегда считал, что именно высокомерие Лили привело её на Рождество в Эвермор. Теперь он думал, что дело в чем-то другом, но не ему было это комментировать. Лили была его нарушенным обещанием; но иная ее жизнь его не касалась.

В любом случае, ему не пришлось долго размышлять об этом, потому что каждый день недели приносил все больше возмездия Лисам от фанатов, обиженных победой. Голос Ваймака звучал скорее устало, чем сердито, когда он рассказывал о последних событиях каждого дня: о черной краске, которой был выкрашен пруд кампуса, о граффити УБИЙЦЫ и МОШЕННИКИ на стенах стадиона, об угрозах взрыва бомбы и поджога, из-за которых охране приходилось сопровождать Лисов на корт и обратно для внеплановых тренировок.

В среду утром среди тренеров поползли новые слухи: Эдгар Аллан закрыл Гнездо. Вороны разъехались по домам, чтобы провести время с семьей и получить обязательную консультацию психолога. Жан вышел из комнаты еще до того, как Ваймак закончил говорить, и он заперся в своей комнате со своими тетрадями до конца дня. Охватившая его паника чуть не заставила его вырвать все страницы, но ему удалось вовремя спрятать их в безопасное место.

Когда поздно вечером Жан, наконец, снова вышел из комнаты за водой, Ваймак все еще не спал и ждал его. Ваймак не спрашивал ни о Гнезде, ни о Воронах, но сказал:

— В Лос-Анджелесе тебе будет безопаснее. Мы здесь одни, и никто не на нашей стороне, кроме, может быть, двадцати человек из службы безопасности нашего кампуса. Лос-Анджелес — совсем другой город, а Университет Южной Калифорнии находится в самом его сердце. Никто не настолько глуп, чтобы затевать с ними драку, потому что они знают, что город всегда победит.

Это не было вопросом, поэтому Жан не ответил. Ваймак дал ему всего несколько мгновений, чтобы переварить услышанное, прежде чем сказать:

— Я разговаривал с тренером Реманном на этой неделе, просто чтобы ты знал. На нас оказывалось небольшое давление, чтобы мы заставили вас с Кевином предстать перед камерами. Мы сопротивляемся изо всех сил, — сказал он в ответ на острый взгляд, который бросил на него Жан, — потому что мы знаем, что еще слишком рано отдавать кого-либо из вас на растерзание этим стервятникам. Но рано или поздно университетские советы отнимут у нас право выбора.

— Это не мое дело — общаться с прессой, — сказал Жан. — Я не буду этого делать.

— Им есть, что сказать о тебе, — не без злобы заметил Ваймак. — Было бы не худшим решением ответить и разобраться в некоторых вещах. — Когда Жан в упорном молчании уставился на него, Ваймак вздохнул и взял со стойки пачку сигарет. Он отложил ее в сторону, проверяя вес зажигалки, и сказал: — Поспи немного. Завтра будет долгий день.

Позже Жан понял, почему Ваймак так беспокоился о нем, но было уже слишком поздно что-либо предпринимать.

* * *

Джереми

К тому времени, как Джереми смог выбраться из-за стола в среду вечером, он пропустил почти двадцать текстовых сообщений. Его телефон звонил почти без перерыва больше недели, начиная с новости о смерти Рико и заканчивая пресс-конференцией Тэцудзи. В основном это была Кэт, которая не могла удержаться от того, чтобы не следить за онлайн-сплетнями и мнениями, но когда выпускная неделя подошла к концу и началась первая неделя летних каникул, групповой чат заработал по-настоящему.

Было невыносимо осознавать, что Лисы штата Пальметто могут быть чемпионами и при этом оставаться козлами отпущения в НССА. Казалось, что каждый раз, когда Джереми открывал свой телефон, на него обрушивалась новая волна слухов или сообщений о новых нападениях на их кампус. Он уже сталкивался с подобной реакцией прошлой весной, когда Кевин Дэй впервые объявил о своем переходе в команду по экси Лисы, поэтому, хотя он и был разочарован участившимися случаями вандализма, он не был полностью удивлен. Кевин казался скорее раздраженным, чем обеспокоенным, когда Джереми навестил его, поскольку это означало дополнительные меры предосторожности во время его частной встречи, поэтому Джереми старался не слишком волноваться.

До сих пор казалось, что Университет Южной Калифорнии был невосприимчив к ненависти, но Джереми не мог сказать того же об их новом игроке. Слухи о том, что Жан Моро был новичком, распространялись со скоростью света. Кое-что из этого было прозрачной пропагандой, например, пренебрежительное отношение к его талантам, когда его статистику было легко посмотреть. По большей части, это была неразбериха типа «он сказал, что она сказала», типа «друг друга, который знает друга, который слышал», которая больше подходит для школьных коридоров.

Жан играл в защите Воронов три года, но ни разу не общался с прессой. В этом не было ничего необычного, поскольку Эдгар Аллан поручил Рико и Кевину отвечать за все интервью и заявления команды, но это означало, что ничто не указывало на личность Жана. Не имея ничего конкретного, он был легкой добычей для анонимных ненавистников в Интернете, и они провели целый день, создавая пугало абсолютно из ничего.

Один человек сказал, что он регулярно избивал первокурсников Воронов до полусмерти, другой сказал, что Жан завидовал рангу Рико и безжалостно издевался над ним, а самый громкий слух гласил, что Жан переспал с ним, чтобы попасть в состав Воронов. Жан был обвинен в том, что Кевин покинул Эдгар Аллан. По одной версии, он уговорил Кевина на это, чтобы подорвать авторитет Рико, в то время как другая сторона утверждала, что он прогнал Кевина своей жестокостью. И так продолжалось бесконечно, по изматывающему кругу.

В прямом противоречии с этой предполагаемой ненавистнической чертой его характера был единственный запутанный слух из штата Пальметто: по-видимому, Жан пытался покончить с собой в знак солидарности в то утро, когда умер Рико. Это поступило непосредственно от спортсменов, которые видели, как охрана вытаскивала окровавленного и находящегося в бреду Жана из комнат общежития команды по экси. Джереми не знал, насколько серьезно относится к последнему, но в тот же день тренер Ваймак позвонил ему с телефона Кевина и попросил Джереми некоторое время держаться на расстоянии. Чувство вины грызло его сердце, причиняя неудобство.

Слухи неизбежно должны были дойти до Троянцев, но Джереми придерживался двух простых истин, пытаясь развеять их страхи: Кевин никогда бы не отправил к ним Жана, если бы тот был таким негодяем, как все утверждали, и Жан сам попросил внести изменения в свой контракт, чтобы быть уверенным, что он будет связан их добропорядочным имиджем. Не было никакой гарантии, что с ним будет легко поладить, но разве ему пришло бы в голову вводить эти правила, если бы он не намеревался заставить это работать?

В большинстве случаев этого было достаточно, чтобы развеять их сомнения, но Ксавье написал ему в личном сообщении, чтобы сообщить, что Кевин и Жан не играли вместе больше года. Никто не мог сказать, кем стал Жан в отсутствие Кевина, когда он занял свое место в так называемой Свите короля. Троянцы были обеспокоены, и они оставались бы таковыми до тех пор, пока не смогли бы оценить Жана по достоинству. Привезти Жана завтра в Калифорнию, на целый месяц раньше, до начала летних тренировок, было единственным мирным предложением Джереми для них.

— Опять драма, — предположила Аннализа, и Джереми оторвал взгляд от телефона. У его младшей сестры сумочка была перекинута через плечо, а в руке она держала ключи. В отличие от Брайсона, который всегда приезжал домой на лето, она настояла на том, чтобы круглый год жить в собственном доме на другом конце города. Выражение ее лица было спокойным, а не озабоченным, но Джереми тут же сунул телефон в карман и пошел провожать ее к входной двери.

— Люди затевают драки с нашей новой звездой, — признался он, придерживая для нее дверь. — Фабрика слухов работает сверхурочно.

— Назревает новый скандал, да? — спросила она. — Закончи так, как начал.

Он не дрогнул, но был близок к этому. Когда-то давно она ходила на все его школьные игры, но однажды это было перед осенним банкетом, который расколол их семью пополам. С тех пор она изо всех сил старалась забыть все, что знала об экси, и так и не простила его за то, что он продолжал это делать. Он прошел через сотни гипотетических споров со своим психотерапевтом, готовясь к тому дню, когда он, наконец, даст отпор, но каждый раз, когда появлялся шанс, он наблюдал, как тот ускользает в печальном молчании.

Он последовал за ней к ее машине, но Аннализа заставила его подождать, а сама достала из сумочки бальзам для губ. Она обильно нанесла его, несколько раз причмокнула губами и лукаво посмотрела на него.

— Что дедушка думает об этой твоей инвестиции?

Это была очевидная приманка, но она не смогла сдержать ярости Джереми:

— Он не наш дедушка.

— Осторожно, — предупредила его Аннализа, роясь в карманах в поисках ключей. — Ты уже разрушил семью. Не разрушай и мое будущее. Дверь.

Он открыл дверцу ее машины, с трудом подбирая аргументы, которые всегда звучали бы слишком неубедительно. Аннализа села на водительское сиденье и жестом дала ему понять, что готова, как только убрала ноги с дороги. Джереми захлопнул дверцу и отступил на шаг. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы пристегнуться и устроиться поудобнее, а затем ее машина с тихим урчанием завелась. Она тронулась с места, даже не оглянувшись. Джереми проследил, как исчезли задние фары, когда она свернула с подъездной дорожки, затем повернулся, чтобы осмотреть свой дом.

Искушение отправиться прямиком к Кэт и Лайле было почти непреодолимым, но сегодня был не тот вечер. Сегодня была их годовщина, и он не собирался портить ее своей семейной драмой.

Вместо этого он уселся на невысокую стенку фонтана и просмотрел свои сообщения. Поскольку Кэт была отвлечена, большинство сегодняшних новостей были от других сплетников Троянцев. Джереми не был уверен, что у него хватит сил на новые плохие новости сегодня вечером, но тут пришло новое сообщение с номера, которым он не пользовался уже несколько месяцев. Это было от Лукаса, с которым он проводил немного времени за пределами корта. Восходящий игрок юниоров был надежным защитником, даже несмотря на то, что ему в основном приходилось играть на замене против более слабых соперников Троянцев.

«Мы можем поговорить?» — вот и все, что говорилось в сообщении.

Джереми сразу же позвонил ему.

— Привет, Лукас. Ты в порядке?

— Грейсон вернулся домой прошлой ночью, — сказал Лукас глухим и отстраненным голосом.

Джереми повернулся на своем насесте так, чтобы дом был к нему спиной, как будто если в его глазах было меньше света, он мог лучше слышать Лукаса. Старший брат Лукаса, Грейсон, играл за Воронов, но Лукас изо всех сил старался не говорить о нем. Не из уважения, а из-за горя, как однажды сказал Коди Джереми. Предположительно, Воронам запрещали связываться со своими семьями после того, как они подписывали контракт с Эдгаром Алланом. Это звучало как чушь собачья, но Грейсон отказался признавать Лукаса даже после того, как Лукас подписал контракт с Троянцами.

— Как он? — Спросил Джереми. — Как у тебя дела?

Лукас молчал целую вечность, прежде чем сказать:

— Он не прав. Я не... я не должен был этого говорить, я знаю, что не должен, но я... — Он запнулся, пытаясь обуздать себя, прежде чем сказать слишком много. — Я даже не узнаю его. Он не ест, и он не спит, и он просто... подожди, — сказал он и замолчал. Джереми напрягся, пытаясь расслышать, что отвлекло Лукаса, но ничего не получилось. Прошла неприятная минута, за ней другая, и, когда Джереми уже начал по-настоящему беспокоиться, Лукас вернулся. — Он очень зол.

— На тебя? — Встревоженно спросил Джереми.

— На все, — уклончиво ответил Лукас. — На нас. Больше всего на Жана.

Джереми спросил:

— Ты чувствуешь себя с ним в безопасности?

— Он мой брат, — ответил Лукас.

— Я не об этом спрашивал, Лукас.

Лукас молчал слишком долго. Ни молчание, ни то, что последовало за ним, не заставили Джереми почувствовать себя лучше:

— Думаю, да.

— Если это изменится, тебе есть куда пойти?

— Может быть, я мог бы остаться с Коди, — неуверенно сказал Лукас. — Я имею в виду, если он не вернется в Теннесси, чтобы повидаться с Кэмероном.

Ни за что на свете, — подумал Джереми, но если бы Лукас не знал, как сильно кузены ненавидят друг друга, он бы не стал вдаваться в подробности. Все, что он сказал, было:

— Да, это хорошая идея. Ты же знаешь, им скучно без того, чтобы кем-то командовать.

Это вызвало у него тихий смешок.

— Да, это правда. — Юмор быстро улетучился, когда он продолжил. — Я просто... думаю, хотел снять это с души. Я беспокоюсь за него, но я также беспокоюсь и за нас теперь, когда ты пригласил одного из них в наш состав. Если бы ты мог видеть, какой Грейсон сейчас, если бы ты знал, каким он был раньше, ты бы понял.

— Я присмотрю за нами, — сказал Джереми. — Ты присмотри за собой и своим братом, хорошо? У него был тяжелый конец года. — Это было такое упрощение, что казалось бессердечным, и Джереми невольно поморщился. — Сейчас ты нужен ему больше, чем когда-либо, но если мы тебе понадобимся, обязательно позвони нам. Мне все равно, который час.

— Да, кэп, — сказал Лукас. — Спасибо.

Лукас попрощался с ним довольно быстро, но Джереми еще долго оставался на месте после окончания разговора. Он прижал телефон к щеке, и мысли его улетучились: страх Лукаса, недобрые слухи о Воронах и искренняя просьба Кевина освободить место для Жана. Он думал о сломанной руке Кевина, о том, как Жан вылетел из состава в середине чемпионата, и о том, как Рико покончил с собой в Замке Эвермор после первого в истории поражения Воронов. Он подумал о людях, которые говорили, что Жана выволокли из общежития спортсменов в окровавленных полотенцах в то утро, когда умер Рико, и Джереми убрал свой телефон.

«Это правильный шаг», — сказал он себе.

Он должен был верить в это, но Джереми не думал, что его нервы успокоятся, пока Жан не приедет в Калифорнию и Джереми не сможет встретиться с ним лицом к лицу.