4. Все ради игры: Солнечный корт

Жан

Жан повесил трубку после разговора с Джереми Ноксом во второй раз и сразу же позвонил Кевину. Кевин ответил только после двух попыток, и его приветствие больше походило на недовольный зевок, чем на что-либо другое. Жан посмотрел на часы, увидел, что уже половина одиннадцатого, и решил, что Лисы засиделись допоздна, возвращаясь с западного побережья. Он не стал тратить время на жалость к собеседнику, а спросил:

— Почему Джереми Нокс звонит мне?

— Если ты еще этого не понял, я ничем не могу тебе помочь.

— Ты же не пытаешься отправить меня на «солнечный корт», — с недоверчивым испугом сказал Жан. — Более неподходящего места, чем это, просто не может быть.

— Куда еще ты мог бы пойти? — Спросил Кевин, сменив сонливость на нетерпение.

— В Университет Пенсильвании было бы больше смысла.

— Ни в коем случае, — сказал Кевин, и Жан почти услышал, как он скривил губы от отвращения. До того, как Эдгар Аллан сменил округ прошлой осенью, они были в одном округе с Пенсильванией и встречались с ними на протяжении всего регулярного чемпионата. Они были злейшими соперниками друг друга, и Кевин всегда позволял этой вражде взять верх над здравым смыслом. Под давлением он мог признать, что они были звездной командой, но никогда не говорил об этом с искренней теплотой. — Я не доверяю тебе быть так близко к Западной Вирджинии.

— Это не тебе решать, — сказала Жан.

— Я все равно это сделал, — сказал Кевин, не раскаиваясь. — Поговори с ним.

— Я... — начал Жан, но Кевин повесил трубку прежде, чем Жан успел произнести: -...не буду.

Жан хмуро уставился на свой телефон. Искушение перезвонить Кевину и поспорить с ним было почти непреодолимым, но здравый смысл подсказал ему оставить это. Благодаря рискованной авантюре Лили, само его выживание зависело от зарплаты профессионального спортсмена после окончания университета, а это означало, что ему нужно было найти команду. Попросить кого-нибудь приютить его означало смириться с тем, что он никогда не вернется в Эвермор, и Жан не знал, сможет ли он с этим смириться.

Я — Ворон. Мое место в Эверморе. Эти слова он повторял себе тысячу раз, но теперь, когда его мантра была нарушена, утешение исчезло: Я — Жан Моро. Я принадлежу семье Морияма.

У Жана скрутило живот. Он колебался между правдой, на которой он построил свое здравомыслие, чтобы выжить, и правдой, которую навязал ему Кевин: Жан не мог вернуться в Эдгар Аллан, пока он принадлежал Ичиро. Жан не имел права убегать от Рико, но как он мог бросить вызов главе семьи Морияма? Он был проклят со всех сторон.

Я не Ворон, но если я не Ворон, то я просто Жан Моро, но…

Кевин действовал там, где Жан не мог, но как он мог быть благодарен за это? Троянцы были полезны в тревожном, нездоровом смысле, а Жан был Вороном Эвермора. Жан взвесил свои мрачные варианты, прежде чем просмотреть историю звонков и совершить набор. Если он будет стоить Троянцам желанной награды «сила духа», то это будет их вина; они должны были знать, что это катастрофа, которая вот-вот произойдет.

— Джереми тут, — было немедленное и оптимистичное приветствие.

— На западном побережье еще слишком рано, чтобы ты мне звонил, — сказал Жан.

— Я жаворонок, что я могу сказать?

— Конечно, ты такой, — пробормотал Жан.

Джереми был настолько добр, что сделал вид, что не услышал этого.

— У меня было несколько минут, чтобы поговорить с Кевином перед вчерашней игрой. Извини, что сплетничаю за твоей спиной, но Кевин сказал, что сейчас ты в некотором роде свободный игрок. Вчера вечером я обсудил это с тренерами, и они единогласно проголосовали «за». Мы были бы рады видеть тебя в нашей команде, если ты заинтересован в подписании контракта с нами.

— А вы заинтересованы? — Это было скорее насмешливое опровержение, чем искренний вопрос. — Мне не хватает терпимости Кевина к вашему нелепому рекламному трюку.

— Мы знаем, что ты изменишь ситуацию, — сказал Джереми. — В идеале, ты должен уважать команду настолько, чтобы не бросать тень на наш имидж с самого начала, но мы готовы рискнуть, чтобы привлечь тебя к работе. У нас еще много возможностей для роста, и в следующем году Золотой Корт действительно выиграет от свежего взгляда.

Жан уставился в потолок, размышляя о том, что может пойти не так. Если они подпишут с ним контракт, и он выйдет за рамки, его уволят? Если две команды избавятся от него, захочет кто-нибудь еще прикоснуться к нему десятифутовым шестом? Единственными университетами, готовыми рискнуть взять его, будут те, что находятся на самом конце списка. Ценность Жана резко упадет, и что тогда Ичиро с ним сделает?

Джереми все еще что-то нашептывал ему на ухо, перечисляя преимущества Университета Южной Калифорнии и жизни в Лос-Анджелесе. Жан не стал дожидаться, пока он закончит, и перебил:

— Это есть в контракте?

— А-а-а? — спросил Джереми. — Не понял.

— Я не хочу портить твой драгоценный имидж, — сказал Жан. — Это написано в контракте?

— Нет, — медленно произнес Джереми, и в его голосе звучало явное замешательство. — Мы вроде как, не знаю, предполагаем, что мы все здесь взрослые люди?

— Тебе придется это прописать, — сказал Жан. — Я не подпишу, пока ты этого не сделаешь.

Это был единственный способ, который мог сработать: если Жан подпишет что-то, в чем говорится, что он должен хорошо себя вести, чтобы ему позволили остаться в составе, он может прикусить язык и не распускать кулаки. Это разозлит его до глубины души, но он выполнит приказ, если это поможет ему пережить еще один день. Без этого, написанного черным по белому, его натура рано или поздно возьмет верх, и тогда его не спасти. Они выкинут его из состава, чтобы спастись самим, и он будет все равно, что мертв.

Джереми пришел в себя быстрее, чем ожидал Жан.

— Да, конечно, если это то, что нужно, значит, так тому и быть. Кевин сказал, что могут возникнуть некоторые проблемы. Расхождения между тем, как Вороны и мы ведем дела. Мы найдем золотую середину по ходу дела. Я попрошу тренера оформить документы, и мы отправим их по электронной почте тренеру Ваймаку первым делом в понедельник утром. Нравится такой план?

— Я прочту, но только скажу, чтобы было ясно: вы совершаете ошибку.

— Нет, я совершенно уверен, что это не так, — ответил Джереми с улыбкой, которую Жан услышал за две тысячи миль. Жан видел эту улыбку в полудюжине передач и в бесконечных статьях о Троянских играх, которые Кевин любил читать. Он слишком легко мог себе это представить и в злобном предупреждении впился ногтями себе в лицо. Не подозревая, что возникла проблема, Джереми продолжил с легким воодушевлением: — Я отпускаю тебя, но спасибо, что ответил на мой звонок. У тебя есть мой номер, если возникнут еще какие-нибудь вопросы.

Это было похоже на прощание, и Жан повесил трубку.

Он был готов считать все это странным сном, но когда Ваймак пришел на ужин в понедельник вечером, он принес Жану папку с документами для ознакомления. Жан молча изучал их, позволяя большей части текста раствориться в пустоте, пока не нашел единственную важную часть: Подписывая данный контракт, игрок соглашается представлять себя в соответствии со стандартами команды Троянцы Университета Южной Калифорнии.

Под ним был список наиболее важных тезисов для обсуждения, в том числе не говорить плохо о соперниках никому, кто мог бы предать это огласке, чтобы добиться авторитета, и вести себя достойно на корте во время матчей. Это было именно то, о чем он просил и в чем нуждался, но, прочитав это, Жан хмуро уставился в бумаги. Недоброжелатели Воронов могли сколько угодно жаловаться на отношение и насилие, но, по крайней мере, Вороны понимали суть игры. То, как Троянцы неизменно попадали в Большую тройку, надевая намордники на своих игроков, было выше его понимания. По крайней мере, этой осенью он, наконец, увидит, сколько злобы таится за их глупыми масками.

На одной из последних страниц был список доступных номеров в джерси. Похоже, Троянцы придерживались определенной системы при присвоении номеров своим игрокам: полузащитники получали номера от одного до пяти, игроки нападения — от шести до девятнадцати, защитники — от двадцати до тридцати девяти, а вратари — от сорока. Даже если бы его номер не был занят, они никогда бы ему его не дали, пока он был защитником.

Жан прижал пальцы к татуировке на лице, и внутри у него все сжалось от внезапной ярости. В пятнадцать лет он получил свою тройку. Как только Рико присвоил ему номер, Воронам больше не разрешалось выходить на корт в джерси с номером 3. Она ждала его, пока он не вошел в состав команды. Перейти от этого к двузначной цифре было немыслимо, граничило с оскорблением.

На какой-то головокружительный миг Жану захотелось разорвать стопку бумаг пополам. Он должен вернуться в Эвермор. Он знал Воронов. Он знал Университет Эдгара Аллана. Почему он вообще решил уйти? Если он доверял слову Ичиро и верил, что хозяин удержит Рико от вмешательства в дела его брата, то почему бы Жану не вернуться? Жан стиснул дрожащие руки, не заботясь о том, насколько это больно, что это помешает ему уничтожить свой лучший билет отсюда. Этого едва хватило, поэтому он швырнул папку в изножье кровати.

Вторник и среду он провел за бумагами, разложенными перед ним на простынях, и мысли его постоянно ходили тревожным круговоротом. Ваймак и Эбби не могли не заметить беспорядка, когда время от времени заглядывали к нему с проверкой, но ни один из них не спросил его, принял ли он решение. Рене первой заговорила на эту тему, когда заглянула к нему по дороге домой с тренировки в среду вечером.

— Все еще думаешь об этом? — Она поменяла ему стаканы для воды, а затем принялась за работу, приводя в порядок папки. Многие страницы были загнуты из-за того, что он разбрасывал их, пока спал, но Рене терпеливыми руками разгладила края. — Хочешь поговорить об этом?

— Мне там не место, — сказал Жан.

— Нет?

— Ты подходишь больше, чем я, — сказал Жан немного раздраженно. — Неуравновешенная оптимистка.

— Я счастлива здесь, но, думаю, у тебя все получится лучше, чем ты думаешь. — Она рассмеялась, заметив недовольный взгляд, который он бросил на нее. — Ты и так достаточно долго терпел бурю. Тебе не кажется, что уже пора порадоваться?

— Ты была первой, кого я увидел за много лет, — сказал Жан, указывая на свои волосы. — Мы уезжали из Эвермора на занятия или выездные игры, но мы не существовали вне этого мира, если могли с этим справиться. Мы принадлежали Гнезду.

Если бы у нее хватило ума посмотреть на него с жалостью, Жан смог бы остановиться, но выражение лица Рене было почти безмятежным, когда она изучала его. Жан первым отвел взгляд, пытаясь вспомнить, к чему он клонит.

— Эвермор был могилой, и единственный цвет, который мы знали, это кровь. Я и забыл, что все может быть... — более живописно было слишком безрассудно произносить вслух, даже если это было правдой; одного звука, прозвучавшего в его мыслях, было достаточно, чтобы он вздрогнул.

— Ну что ж, — сказала Рене, когда он замолчал, — разве это не достаточная причина, чтобы продолжать жить? Я имею в виду, заново открывать для себя простые радости, момент за моментом. Я привыкла пересчитывать их по пальцам, убеждая себя, что в мире все еще есть что-то хорошее, напоминая себе, что нужно продолжать искать эти благословения. Бабочки, свежеиспеченный хлеб, хруст листьев осенним утром и так далее, и тому подобное.

— Они не обязательно должны быть важными, — сказала она, увидев растерянное выражение лица Жана. — Я начала с одного: запаха свежескошенной травы. Впервые я по-настоящему почувствовала его через несколько месяцев после того, как переехала к Стефани. Она вернулась со стрижки газона, чтобы приготовить нам обоим поздний завтрак, и я впервые почувствовал себя как дома. — Ее любовь была такой нежной, что походила на печаль, когда она кривила губы и заставляла сиять глаза. — То, за что ты держишься, не менее важно, чем сам процесс удержания. Так легко потеряться в самом себе и в этом мире. Иногда тебе нужно находить дорогу назад, совершая маленькое чудо за раз.

— Я не верю в чудеса, — сказал Жан.

— У меня хватит веры на нас обоих, — пообещала Рене. — Я знаю, что рано или поздно кто-нибудь найдет тебя. А пока найди то, что поможет тебе выжить, а затем найди мелочи, спрятанные под этим. Возможно, это то, что тебе нужно для начала, — сказала она, положив руку на бумаги контракта. — Новый университет, другая команда и достаточно солнечного света, чтобы разогнать тени Эвермора. Они готовы рискнуть с тобой. А ты нет?

— Я им не доверяю, — сказал Жан.

Рене терпеливо улыбнулась.

— Я имею в виду, ты не хочешь рискнуть?

— У меня нет выбора, — сказал Жан. — Он убьет меня, если у меня не будет команды.

Рене задумалась на несколько мгновений.

— Как объяснила мне Тори, все, чего хочет от тебя Ичиро, это получать львиную долю твоего заработка. Да, я прошу о многом, но пока он интересуется вашими банковскими счетами, то все, что выходит за рамки этих цифр, по-прежнему будет в вашей власти. Нравится ли вам играть, куда вы ходите в перерывах между играми, с кем вы проводите время, это ваш выбор. Ты мог бы начать новую жизнь.

Телефон Рене зазвонил от входящего сообщения, избавив Жана от необходимости придумывать разумный ответ.

— Дэн, — сказала она в качестве извинения. — Она возвращается в Лисью Башню с нашей едой на вынос. Если бы ты был чуть более подвижен, я бы пригласила тебя поужинать с нами. Если ты в настроении выдержать компанию, я могла бы пригласить их сюда?

— Иди, — сказал он ей и взволнованно постучал костяшками пальцев по своим бумагам. — Я должен с этим разобраться.

Рене соскользнула с кровати и направилась к двери. Через два шага она передумала и вернулась к нему. Она осторожно обхватила его лицо ладонями и наклонилась, чтобы нежно поцеловать в висок.

— Верь в себя, — сказала она. — Все образуется.

Она оставила его смотреть ей вслед. Когда дверь закрылась, Жан протянул руку и впился ногтями в нежное тепло, которое она оставила на его коже.

Если бы он мог списать Рене со счетов как невежественную негодницу, возможно, она бы не так сильно его раздражала, но месяц назад она рассказала ему, чего ей стоило дойти до этого момента. Она подвергалась насилию и надругательствам, ее руки были в крови до такой степени, что она до сих пор иногда видела ее следы, и ей доставило удовольствие зарезать мужчину, чтобы отплатить за все, что он ей когда-то сделал. Жан не знал, как она нашла в себе силы выбраться из той ямы, когда никто больше не считал ее достойной спасения, но, придерживаясь окровавленной рукой за стену, она взобралась на нее. Она выбрала жизнь, она выбрала надежду. Она выбрала второй шанс и теперь наблюдала, последует ли он за ней.

Он мог — он должен был — вернуться в Эвермор. Он должен был отказаться от лазейки, которую предложил ему Кевин, независимо от того, насколько реальной звучала угроза. С Ичиро все наверняка будет по-другому? Это казалось ложью, даже когда он пытался убедить в этом самого себя, и Жану показалось, что он почувствовал вкус крови. Даже Вороны не знали о том, что происходило с Жаном за закрытыми дверями, а Ичиро будет намного дальше. До тех пор, пока Рико снова не удалит Жана с корта, и не вмешается в планы Ичиро на будущее Жана. Он мог делать все, что ему заблагорассудится.

Возможно, он не убьет меня, поэтому я должен вернуться, — подумал Жан.— Я — Жан Моро. Мое место в Эверморе. Но…

Вернуться означало собственноручно отправиться обратно в ад. И, может быть, Жан знал там всех демонов по именам и выделил для себя знакомое местечко среди пламени, но ад все равно оставался адом, и за его спиной была открытая дверь с именем Ичиро на ней.

Я не Ворон.

Жан пробежался глазами по перечню доступных номеров, вычеркивая их как недостойные его внимания, и поставил неуверенную подпись под всеми необходимыми строками. После первого номера он чуть не сломал ручку, но мужественно держался за нее, пока не закончил. Он бросил ручку на край кровати и потянулся к кухонному таймеру на прикроватной тумбочке.

Последние несколько недель Ваймак и Эбби разрешили ему вызывать их по любому поводу, но он отказывался. Независимо от того, испытывал ли он голод, жажду или хотел в туалет, он просто ждал, пока кто-нибудь из них не появится в следующий раз по другой причине, а затем сообщал о своих потребностях. Он не собирался заставлять их чувствовать себя нужными или признавать, что ему нужна помощь. Но теперь он, наконец, включил его и нажал на звонок.

Не прошло и двадцати секунд, как появился Ваймак.

— Я передумаю, если вы не заберете его, — сказал Жан, убирая таймер.

— Я отправлю его по факсу утром, — сказал Ваймак и собрал бумаги. — Что-нибудь еще, пока я путаюсь под ногами?

Жан только покачал головой, и Ваймак вышел из комнаты, держа будущее Жана в своих руках.

Жан знал, когда Университет Южной Калифорнии принял его, потому что на следующий день он получил текстовое сообщение от Джереми, в котором было всего лишь «Девятнадцать??». Исходя из строгой системы нумерации Троянцев, речь шла не о его будущем номере на футболке, что оставляло только один вариант. Как только он это понял, Джереми прислал уточняющее сообщение: «Ты юный».

«Хозяин», — начал печатать Жан, затем удалил это и начал сначала. «Тренер Морияма выпустил меня досрочно, чтобы я мог начать с Кевином и Рико в Университете Эдгара Аллана».

Жан до сих пор не был уверен, сколько поддельных документов или долларов было замешано в этом фиаско, но вступление в команду Воронов в шестнадцать лет было настоящим кошмаром. Они все были намного крупнее и сильнее его; ему приходилось полагаться на то, что он просто лучше. Появление малолетки вовсе не расположило их к нему, особенно после того, как он целую неделю оказывался у них в постели. Если бы не Зейн, первый год учебы Жана был бы значительно более неприятным, он был уверен.

Сообщение Джереми отвлекло его прежде, чем его мысли начали блуждать по опасным коридорам. Все, что он отправил, это смайлик с поднятым вверх большим пальцем. Надеясь, что это конец ненужного разговора, но, не доверяя Джереми, Жан выключил телефон, пока его не опередили.

До конца семестра оставалось всего несколько недель, и только один из его преподавателей придумал, как устроить ему выпускной экзамен. Жан не беспокоился о своих занятиях теперь, когда у него было неприлично много времени для выполнения курсовой работы, но у него было много игр, которые нужно было посмотреть, и новая команда, которую нужно было изучить. На первом и втором курсах он играл против Университета Южной Калифорнии только на чемпионатах. Он знал, что Кевин записывает все их матчи так, словно погибнет, если пропустит хотя бы один, но Жан не видел смысла зацикливаться на составе, который лишь мимоходом имеет значение.

Он мог бы попросить Кевина одолжить ему записи, но начинать знакомство с Троянцами с Кевина было ошибкой. Жану придется копать самому. Идеальный для этого матч был запланирован на следующий вечер, когда Университет Южной Калифорнии и Университет Эдгара Аллана встретятся друг с другом в полуфинале, но Жану нужно было убить свободное время, и еще много лет игр, чтобы наверстать упущенное.

К началу пятничной игры Жан уже хорошо представлял, чего ожидать, и сумел запомнить половину текущего состава. Как и предполагал Жан, Троянцы проиграли. Они были очень хороши, но их нежелание переходить к насилию сдерживало их, когда они сталкивались с Воронами. Жан видел такую же сдержанность у Лисов всего несколько недель назад, но, несмотря на то, что Лисам это стоило немалых усилий, Троянцы, казалось, никогда не проигрывали. Они играли чисто и с энтузиазмом, как будто Вороны не причиняли им вреда при каждой возможности.

— Больные, — сказал Жан, но, конечно, никто из участников послематчевого шоу его не услышал.

Кто-то догнал Джереми, когда Троянцы гуськом входили в раздевалку. Жан поискал ложь в его слишком ярких глазах и слишком широкой улыбке. Где же было разочарование, безысходность? Где же была печаль из-за того, что он был так близок к победе и потерпел неудачу? Действительно ли Троянцам было все равно, пока они были довольны своей игрой, или они смирились с этим поражением, когда играли против Лисов? Жан не знал, и на мгновение возненавидел это с ослепительной яростью. Ни одна команда не может не расстраиваться из-за проигрыша, особенно одна из Большой тройки. Они не могли быть настолько хороши и совсем не расстраиваться из-за того, что потерпели неудачу.

— ...и Жана все совсем по другому, — сказал Джереми, и звук его имени отвлек Жана от его бурлящих мыслей.

— Крайне неудачное время года для получения травмы, — с этим легко согласились. — Ходят слухи, что Жан не успеет вернуться к выпускным экзаменам.

— Да, я разговаривал с Жаном ранее на этой неделе. Он определенно закончил сезон, но вернется осенью. Правда, уже не в черном. — Улыбка Джереми стала еще шире, и он был слишком взволнован, чтобы ждать подсказки. — Вчера он прислал нам по факсу последние документы, необходимые для оформления этого официально, так что я могу сообщить вам: он переходит в Университет Южной Калифорнии на пятый курс.

Жан медленно осознал, что кто-то стоит в дверях. Ваймак и Эбби смотрели игру в гостиной и решили оставить дверь спальни открытой на тот случай, если Жану что-нибудь от них понадобится. Ни один из них не смог бы услышать сигнал таймера из-за звука двух телевизоров и закрытой двери. Теперь Ваймак стоял, прислонившись к дверному косяку, с бокалом в руке. Жану не нужно было спрашивать, зачем он пришел; должно быть, он встал в ту же секунду, как только они начали сплетничать об отсутствии Жана.

Жан приглушил звук телевизора.

— Его даже не волнует, что он проиграл.

— Ты так думаешь?- Спросил Ваймак.

— Фантастика, — сказал Жан, насмешливо повторяя выбор слов Джереми. — Талантливо. Очень весело.

— Это не взаимоисключающие понятия, знаешь ли, — сказал Ваймак. Когда Жан нахмурился, он махнул свободной рукой в поисках нужных слов. — То, что он гордится своей командой за то, как они играли, не означает, что он не разочарован их поражением. Возможно, он просто знает, что есть время обидеться и время пожелать всего наилучшего тому, кто преуспел вместо него. Возмущение по этому поводу в прямом эфире никому не поможет.

— Притворяться, что его это не беспокоит, тоже никому не поможет.

— Нет? — спросил Ваймак. — Если кто-то смотрит эти интервью и ищет пример для подражания, разве ты не предпочел бы, чтобы они выбрали Джереми, а не Рико?

— Нет. Эдгар Аллан непобедим.

— Когда мы победим их через две недели, мы с тобой вернемся к этому разговору.

Жан выключил телевизор, и Ваймак понял намек и ушел.

* * *

После того, как Университет Южной Калифорнии выбыл из борьбы, Университет Пальметто и Университет Эдгара Аллана получили неделю отдыха перед финальной встречей в Замке Эвермор. Жан лениво размышлял, как можно сосредоточиться на школьных занятиях, учитывая весь этот хаос на корте. Если он не просматривал свои задания, не видя ничего из того, что говорилось в записях его учителей, он смотрел игры Троянцев и отслеживал онлайн-реакцию на свой внезапный перевод.

Не все из них были негативными, хотя любого внимания было достаточно, чтобы у Жана побежали мурашки по коже. От Рико не удалось получить комментариев, как бы люди ни старались до него дозвониться, а Воронам не разрешалось общаться с прессой. Вместо этого были опрошены студенты Эдгара Аллана, и многие из них были настолько глупы, что сказали, что не видели Жана с начала весенних каникул. Между исчезновением Жана из поля зрения и намеками Кевина на сокрытие собственной травмы, сторонники теории заговора работали сверхурочно.

Несмотря на их усилия сформировать общественное мнение, самые громкие голоса всегда были на стороне самой зрелищной команды Национальной ассоциации студенческого спорта по экси. Количество сарказма, направленного в адрес Жана за то, что он покинул состав во время чемпионата, было почти впечатляющим.

Жан получил от Зейна одно-единственное электронное письмо, в котором говорилось: «Какого хрена, Джонни??», которое Жан удалил без ответа. Зейн больше не пытался, и Жан не был уверен, что остановило его — то ли гноящаяся рана между ними, то ли приказ хозяина. У него не было времени размышлять о мнении Воронов, потому что в конце недели ему пришел подарок. Обратный адрес на коробке был указан как Эвермор, и оно было адресовано ему, благодаря заботам Ваймака, в Лисью Нору.

Жан не был уверен, кто из Морияма, в конце концов, рассказал своим товарищам по команде, где он прячется, но он был совершенно уверен, что не хотел открывать эту коробку. Он не мог не сделать этого, если это было от его товарищей по команде, но Жан молча уставился на нее, пытаясь взять себя в руки.

— Это не для вас, — сказал он, потому что Эбби все еще колебалась.

— Я не уйду, — сказала она.

Она протянула руку, и Жан быстро отвел взгляд, увидев в ее ладони нож для резки картона. Он слишком хорошо помнил, как почувствовал прикосновение лезвия к своей коже, и свое мимолетное, глупое чувство триумфа, когда он сказал Рико, что скорее умрет, чем проживет еще один день под садистским гнетом Рико. Медленная улыбка Рико заставила его задуматься, но именно его страстные слова остановили Жана окончательно:

Если ты собираешься это сделать, постарайся сделать это правильно. Убедись, что тебя нельзя спасти. Если ты выживешь, я похороню тебя заживо.

Вот только это была не пустая, но пугающая угроза. На следующей неделе тренеры заказали новую мебель для раздевалок, и Рико раздобыл коробку, чтобы запихнуть в нее Жана. Он провел в ней три дня, свернувшись калачиком, когда она прогнулась под тяжестью всего, что Рико навалил сверху, прижавшись лицом к прогибающейся стенке, где Рико оставил ему самую маленькую дырочку для воздуха. Страх, что Рико никогда его не выпустит, был лишь слегка омрачен страхом перед тем, что сделает Рико, если он позовет на помощь, поэтому он боролся со своей нарастающей паникой всеми силами, которые у него были.

Позже, когда хозяин отвлекся на Рико, обсуждая его безумие, Кевин наклонился к нему и сказал: Пообещай мне, что больше не будешь пытаться. Пообещай мне, Жан. Я не хочу терять тебя.

Пообещай мне, но годы спустя он ушел, не задумываясь.

— Жан? — Спросила Эбби.

Жан отогнал воспоминания и страх и наклонил коробку к Эбби в молчаливом требовании. Она, не колеблясь, провела ровные линии по краям ленты и центральному клапану. Жан бросил на нее злобный взгляд, пока она не отступила на шаг, и тогда он открыл коробку, чтобы посмотреть, что Вороны сочли нужным ему прислать.

Вид сложенной ткани почти заставил его успокоиться: Вороны опустошили ящик его комода и прислали наименее поношенную одежду из тех, что он оставил. Поскольку Вороны проводили большую часть своего шестнадцатичасового рабочего дня в Эверморе, у них, как правило, оставалось всего четыре-пять комплектов одежды для посещения занятий. У Кевина и Рико было немного больше, поскольку от них требовалось проводить значительно больше времени наедине с прессой и другими командами, но Жан довольствовался тремя. Вороны прислали ему пару джинсов и две рубашки, разумеется, все черные, и он предположил, что остальное достанется новичку. По крайней мере, все его боксеры и носки были на месте.

Под одеждой было несколько его личных вещей, а именно открытки и магниты, которые Кевин покупал ему, когда они с Рико ездили на пресс-конференции. Жан повертел одну открытку в руках, и у него внутри все сжалось, когда он увидел обратную сторону. Какое бы сообщение Кевин ни написал ему, какими бы воспоминаниями он ни поделился, оно навсегда исчезло под слоями чернил; кто-то провел толстым фломастером по всему тексту. Он проверил еще одну, затем еще, прежде чем взять всю стопку и перевернуть их. Быстрые руки разбросали их в поисках чего-нибудь, что еще можно спасти, и опустились.

Магниты были в ненамного лучшем состоянии, их поверхность и тыльная сторона в нескольких местах поцарапаны. Любимый предмет Жана, маленький деревянный мишка в красном берете, был грубо разломан пополам. Он попытался сложить кусочки вместе, но в середине не хватало кусочка, и они не складывались. Может быть, последний кусочек упал на дно коробки? Он перевернул ее, чтобы заглянуть внутрь, но единственным содержимым, которое он увидел, были его тетради для занятий.

Когда он понял, что наконец-то получил доступ к конспектам, которые делал весь год, он быстро разложил их перед собой на кровати. Было уже поздно возвращать их, ведь до выпускных экзаменов оставалось всего полторы недели, но Жану не терпелось ими воспользоваться. Все они были черными, как и требовалось, но он написал названия своих уроков на обложках белым цветом. Он разложил их, пока не нашел ту, что была для его урока экономики. Он раскрыл ее, немного испугавшись обнаружить, что Вороны вырвали страницы, упаковывая их, и понял, что реальность была намного хуже.

ТРУС — было написано фломастером по диагонали на первой странице, обведенной каракулями. Жан так резко отвернулся от обвинения, что чуть не вырвал страницу. На обратной стороне были только неровные строчки, но следующий лист просто ВОПИЛ о том, что он не прав.

— Жан, — позвала Эбби, но Жан продолжал листать.

Страница за страницей были исписаны, в основном повторяющимися злобными оскорблениями, на некоторых были просто сердитые пометки и завитки. Через десять страниц Жан обнаружил оторвавшийся листок бумаги и, подняв его, уставился на незнакомый почерк. Потребовалось два предложения, чтобы понять, что это было письмо от одного из его товарищей по команде, и у Жана скрутило живот, когда он медленно прочитал его целиком. От того количества сарказма, которое вложил в него Фил, Жану стало холодно и липко. Он медленно положил письмо на место. Пятью страницами позже появилось еще одно письмо, на этот раз написанное прописными буквами, в которых он сразу узнал почерк Жасмин.

Не надо, подумал он, но все равно поднял его.

Жан краем глаза заметил, что Эбби складывает в коробку его одежду и подарки. Она быстро сложила в стопку разбросанные тетради. Он должен был остановить ее, но не мог оторвать взгляда от записки Жасмин. То, что Жасмин ненавидела его, никогда не было секретом; она годами конкурировала с ним за внимание Рико и считала непростительным, что именно он носил номер Свиты. В письме Фил был полон реактивной ярости из-за того, что думал, что Жан может уйти от них всех, но письмо Жасмин было наполнено неподдельным ядом.

— Жан, — тихо позвала Эбби. — Прекрати.

Жан положил письмо Жасмин обратно и отодвинул блокнот от Эбби, когда та протянула за ним руку. Она неодобрительно нахмурилась, но не отобрала его у него, так что он смог перевернуть еще несколько страниц. Теперь его пальцы двигались к каждому гневному эпитету, обводя буквы так, словно он чувствовал их контуры на своей коже. Третье письмо, которое он нашел, было коротким и по существу, написанным неряшливыми печатными буквами, что поразило его вдвойне, когда он увидел подпись Грейсона: Веселись, прокладывая себе путь к вершине в другом составе, бесполезная сучка.

На мгновение он почувствовал, как чьи-то зубы впились ему в горло. Жан с трудом сглотнул, борясь с приступом желчи, от которого у него защипало во рту, и захлопнул блокнот. Эбби тут же выхватила его у него и положила обратно в коробку. Ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы закрыть ее, и она быстрыми шагами отнесла коробку в свой шкаф.

— Это мое, — сказал он голосом, который сам не узнал. — Верните.

Эбби поставила ее на полку и, не сказав ни слова, вернулась к нему. Она смотрела на него сверху вниз, ожидая, что он посмотрит на нее, но он не отрывал взгляда от ее шкафа. Жан моргнул и почувствовал горячее дыхание на своих щеках, моргнул и вспомнил, какой тяжелой была его клюшка, когда он ломал себе пальцы на потеху Рико, моргнул и я тону...

Он не осознавал, что потянулся к собственному горлу, пока Эбби не схватила его за запястье так сильно, что стало больно.

— Жан.

— Вам не следовало привозить меня сюда. Вам не следовало вмешиваться. Вы должны были просто…

— Позволить им убить тебя? — Спросила Эбби. — Нет.

— Они никогда не прикасались ко мне.

— Перестань мне врать.

Жан вырвался из ее хватки.

— Лис этого не поймет.

— Наверное, нет, — сказала Эбби. — Мои Лисы решили дать отпор.

Руки Жана зажили, но его кожа все еще помнила ощущение впивающейся веревки. Он снова попытался вырваться из ее хватки, но Эбби не отпускала его. Вместо этого он принялся царапать ногтями свое предплечье, пока она не схватила его и за руку.

Он был зол на родителей за то, что они отправили его в Эвермор, но все же надеялся извлечь из этого максимум пользы. Тогда он страстно любил экси, и учиться у человека, создавшего этот вид спорта, было честью и возможностью всей его жизни. Реальность показала свое уродливое лицо всего через несколько часов после приземления в Западной Вирджинии. Узнав, что вне тренировок он был всего лишь собакой Рико, он набросился на него со всей юношеской яростью, на которую был способен.

Пять месяцев он плевался, ругался и дрался. Пять месяцев он с трудом поднимал себя с земли, несмотря на все насилие и жестокость, которые Рико на него обрушивал, а потом однажды у него просто не осталось сил. Бороться не имело смысла. Рико был Морияма, а он был Моро. Чем скорее он поймет свое место в мире, тем легче ему будет. Боль не прекратится, но осознание того, что он ее заслужил, облегчит ее перенесение. Он смирился, у него не было выбора.

Он был зол на Эбби за то, что она намекнула, что он никогда не пытался бороться, и еще больше на Лисов за то, что они держали себя в руках, когда он сломался. Они не выступали против Рико, за исключением двоих из них, и оба, Лили и Кевин, ушли.

трус, ничтожество, предатель, продажная шлюха

— Идите на хуй, — тихо сказал Жан, затем громче: — Идите на хуй.

— Пожалуйста, поговори с Бетси.

— Верните мне мою коробку, — сказал Жан. — Она не ваша, чтобы ее брать.

Эбби встала и вышла, не сказав больше ни слова. Жан подождал, пока не услышал ее отдаленный шепот в коридоре, прежде чем подняться на ноги. Он осторожно обошел комнату и подошел к шкафу. Он без труда дотянулся до полки, хотя вес коробки отдавил его грудь. Жан положил коробку на матрас, вздохнул, чтобы справиться с болью в легких, и снова устроился рядом с подушкой.

Поскольку Эбби собирала его тетради последними, они лежали на самом верху. У Жана скрутило живот, когда он снова вытащил свои тетради по экономике. Подумав, что, возможно, ему просто не повезло с первой, которую он открыл, он пролистал следующие несколько тетрадей. Вид жирно выделяющихся чернил говорил о том, что все они были в полном беспорядке, и он затаил дыхание, словно мог еще немного сдержать бурлящий желудок.

Он нисколько не удивился, когда полчаса спустя к нему заглянула психолог Лисов. По пути она закрыла дверь спальни и удобно устроилась рядом с ним. Жан позволил ее спокойному голосу проникать в одно ухо и вылетать из другого, пока медленно просматривал первую тетрадь. Она была достаточно близко, чтобы заметить жирные надписи, нацарапанные на каждой странице, но он не смотрел, пытается ли она прочитать через его плечо.

— Поговоришь со мной? — спросила она, наконец.

— Сначала я откушу себе язык, — сказал он. — Мне он не нужен, чтобы играть.

— Ты не возражаешь, если я продолжу говорить?

— Не имеет значения, если я против, — сказал Жан. — У заключенных нет никаких прав.

— Ты пациент, а не заключенный, — мягко напомнил ему Добсон. — Но если ты предпочитаешь молчать, мы можем остаться в таком положении еще некоторое время.

Рано или поздно ей наскучит сидеть с ним, но сейчас она, казалось, была довольна тем, что смотрела вдаль и предавалась своим тихим размышлениям. Чем дольше она ждала, тем труднее было игнорировать ее. Жан неделями искал Рико и Зейна, и их длительное отсутствие повергло его в отчаяние. Какой-то пухлый психиатр не мог заменить Ворона, особенно Короля, но Жан был в таком отчаянии, что не мог не находить в этом утешения. Этого было достаточно, чтобы отвлечь его от чтения, и он, наконец, закрыл блокнот. Он ожидал, что теперь, когда он перестал ее игнорировать, она откроет рот, но она даже не взглянула на него.

— Отвезите меня на корт, — сказал он.

Он ожидал отпора, но все, что она сказала, было:

— Ты можешь дойти до моей машины?

— Я дойду, — сказал он, отодвигаясь на край кровати.

Когда он встал, его колено болело, но оно могло выдерживать его вес короткими рывками. Он заковылял вокруг кровати к двери. Добсон подняла руку в молчаливом предложении помощи, но она держала ее прижатой к боку, чтобы он не чувствовал себя обязанным воспользоваться ее помощью. Когда он проигнорировал ее, она пошла впереди него по коридору, чтобы поговорить с Эбби. Жан слышал обрывки разговора, осторожно пробираясь по коридору, и знал, что Добсон позаимствовала у Эбби ключ и комбинацию для входа на стадион.

После стольких недель, проведенных взаперти в доме Эбби, ночной воздух был настолько бодрящим, что по спине Жана пробежал холодок. Он знал, что отравляет себя, сопротивляясь Эбби каждый раз, когда она пыталась открыть окно или откинуть одеяло с занавесок. Он пытался воссоздать душные условия Гнезда, отчаянно пытаясь найти что-то знакомое, что помогло бы ему держаться, когда все остальное вышло из-под его контроля. Он не осознавал, насколько важен был Эдгар Аллан для благополучия Воронов. Апатия к своей специальности и неумолимое переутомление превратили его занятия в такую рутину, что он всегда упускал из виду возможность подышать свежим воздухом.

«Я начала с одного», — сказала Рене, и хотя Жан не мог поверить в ее искренность, он все равно постучал большим пальцем по указательному, и подумал: Прохладный вечерний ветерок. Он чувствовал себя глупо, когда делал это, но в то же время он чувствовал себя живым, каким-то образом, подкрепленным чем-то, кроме язвительности своей команды.

Они были на полпути к корту Лисья Нора, когда Добсон сказала:

— Я признаю, что спорт — не моя сильная сторона. Мне всегда больше нравились театральные постановки, мюзиклы и тому подобное. Мои познания в экси все еще немного шатки, несмотря на все эти годы в Университете Пальметто, но, насколько я понимаю, это лакросс в помещении?

— Использование притворного невежества в качестве приманки очевидно, — сказал Жан.

Добсон только спросила:

— На стенах есть вырезы для вратарских сеток или...?

— Здесь нет сеток, — сказал Жан, слишком обиженный, чтобы сдерживаться. — В стене есть датчики, чтобы... — Он оборвал себя, грубо пробормотав что-то по-французски. Он не хотел заводить разговор с этой надоедливой женщиной, но чем дольше он пытался игнорировать ее, тем глубже ее идиотские слова, казалось, въедались в его мозг. Наконец, он раздраженно фыркнул и пустился в самые короткие объяснения, на какие был способен. Добсон выслушала все это в послушном молчании, и Жану удалось закончить разговор, пока она парковалась у стадиона.

— Спасибо, — сказала она. — Мне было интересно.

— Я отказываюсь думать, что никто из них не объяснил вам этого, — сказал он. — Кевин бы объяснил.

— Я хотела узнать, достаточно ли тебе интересно, чтобы поправить меня, — легко парировала она и указала через лобовое стекло на стадион. — Я не была уверена, мы пришли сюда за утешением или за раскаянием.

Раскаяние. Возможно, она случайно употребила это слово, но Жан почувствовал недоверие. Выражение ее лица заставило Жана потянуться к дверной ручке, но он не смог отвести от нее взгляд, даже когда нашел ее.

— Вы разговаривали с Кевином.

— Я его психотерапевт, — отметила Добсон, сохраняя спокойствие перед лицом его резкого обвинения. — Он помнит, как трудно было доверять мне, когда он перевелся, и поэтому дал мне открытое разрешение поделиться всем, что мы обсуждали, если это поможет тебе чувствовать себя более комфортно со мной. Я бы очень хотела поговорить с тобой, Жан.

— Мне нечего вам сказать.

— Возможно, не сегодня, — согласилась она. — Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить, пожалуйста, знай, что я хочу тебя услышать. Если тебе станет легче, когда ты уедешь в Калифорнию и будешь находиться на безопасном расстоянии, я готова подождать. Рискуя показаться нескромной, осмелюсь сказать, что я самый квалифицированный специалист, который может рассказать тебе о том, с чем ты сейчас имеешь дело.

Он уже открыл рот, чтобы опровергнуть это, когда вспомнил, кто еще был в списке ее пациентов: Лили Джексон и этот жуткий маленький вратарь Эндрю Миньярд. Лисья нора была настоящим кладезем личных проблем и оскорблений. Жан не хотел иметь с ней ничего общего, но она уже успела натерпеться от некоторых невыносимых личностей. Это нисколько не прибавило ему симпатии к ней, но он не мог отказать в толике уважения.

— Мы выходим, — сказал он, потянув за ручку.

Добсон вышла из машины без дальнейших комментариев и пропустила его на стадион. Они нашли место на трибунах, чтобы посмотреть на корт. Жан не был уверен, как долго они там просидели, прежде чем появились Кевин, Лили и Эндрю. Эндрю ответил на пристальный взгляд Жана, устремленным прямо на него. Лили понадобилось всего мгновение, чтобы прийти в себя. Кевин не видел ничего, кроме корта, но Жан уже много лет назад перестал надеяться на что-то большее.

Жан не хотел иметь с ними ничего общего, поэтому, как только дверь корта закрылась за последним из них, он встал и спустился по лестнице в раздевалку. Добсон молча последовала за ним и отвезла обратно в дом Эбби.

— Добро пожаловать домой, — сказала Эбби, когда они приехали.

Жан хотел сказать, что это не дом, но ему понадобилось все его дыхание, чтобы продолжать двигаться после того, как он так сильно натрудил колено. Он заснул, как только его голова коснулась подушки, и на этот раз ему ничего не приснилось.