3. Все ради игры: Королевская свита

Глава тринадцатая

У Эндрю идеальная память.

Ваймак стоит снаружи автобуса, прислонившись к оранжевому боку возле открытой двери, зажав сигарету между пальцами. Тонкая струйка дыма вьётся в воздухе, бледная и танцующая на лёгком ветерке, прежде чем исчезнуть, не оставив после себя ничего, кроме своего запаха. Он что-то говорит Эндрю, но Эндрю не может расслышать из-за биения собственного сердца ничего, кроме «Тори» и «Поищем в больнице».

Где она?

Где она?

Тепло внутри автобуса проникает под его одежду, но это никак не помогает прогнать холод паники, который поселяется под кожей Эндрю и в его костях.

Гул Лисов — фоновый шум. Мысли бегут и бегут, как хомяк в колесе в своей клетке, по вечному кругу, который не остановится, как бы долго ты не бежал. Его пальцы болят и немеют, когда он отпускает клюшку Лили, чтобы пихнуть её в сторону Кевина. Дэй цокает, когда видит, в каком она состоянии, но Эндрю не остаётся, чтобы услышать, какая чушь вылетит из его рта.

Его место далеко-далеко в задней части автобуса создаёт достаточное расстояние между ним и остальными, которые продолжают бросать друг на друга смущённые и обеспокоенные взгляды (Эндрю вспоминает, как думал, какими глупыми, какими совершенно нелепыми были старшекурсники, беспокоясь о ком-то вроде Лили, которая кормит их ложкой ложью), и это так иронично, так больно, как осколок разбитого стекла, вогнанный под кожу.

Эндрю выдыхает.

Из его рта не вырывается ни единого звука, но воздух выходит из него менее ровно, чем обычно, гораздо менее ровно, чем сразу после игры, и тот факт, что Эндрю использовал это, использовал Экси, в качестве сравнения, заставляет что-то внутри его груди снова заныть, а точку под правым глазом пульсировать…

Автобус оживает с грохотом, который посылает вибрацию по ногам Эндрю, когда Эбби заводит его. Парень пробегает глазами по людям снаружи, которых он может видеть без проблем. Он переводит взгляд с человека на человека, от ярко-русых волос до крашеных розовых, белых и чёрных волос, не замечая нужных ему, и что-то горячее и тяжёлое давит ему на живот.

Что-то острое и влажное сидит у него под кадыком.

Нечестно…

Снова.

Они начинают двигаться, и все снаружи сливается воедино.

«Это — ничто», «И я тоже никто», « А на вопрос — что тебе нужно? — ты всегда отвечал: «Никто и ничто»…

Но правда в том, что «это» не ничто. Это реальнее, чем четыре звезды в форме квадрата…

Холод пробегает по спине.

«Бетельгейзе, да?»

Снова и снова, вечное повторение, которое не затихает, которое не заглушается тем, как быстро и как громко бьётся сердце Эндрю в груди. Он поворачивается на своём сиденье, отвернувшись от окна, и смотрит на тень, отбрасываемую проходящим светом на потрепанную спортивную сумку Лили, когда он подтягивает её ближе к себе.

Он помнит свой разговор с Лили перед игрой. Помнит, как думал, что должна быть другая причина, по которой Лил хотел разорвать их сделку. Помнит, как думал, что он узнает так или иначе…

Может быть, там действительно есть что-то похуже, чем Морияма. Эндрю щёлкает по почтовому ящику Лили в гаджете, видя единственное сообщение с цифрой ноль.

Это вызывает ещё больше вопросов. Сообщение отправлено с несохраненного номера, которого Эндрю никогда раньше не видел. Код города тоже не из тех, что Эндрю запомнил бы. Эта цифра не несёт в себе смысла до тех пор, пока Эндрю не открывает папку, содержащую недавно удалённые сообщения, и не перестанет дышать на пару секунд.

Там, в папке сообщений, удалённых, но не исчезнувших полностью, находятся цифры, отсчитывающие от 49 до 0 — до сообщения, полученного Лили этим утром. Первое пришло в пятницу, 19 января, в тот день, когда Лили залило кровью.

Эндрю чувствует вкус железа на кончике языка, смотря на сообщения с обратным отсчётом. Он вспоминает вибрацию телефона о стену, а после то, как Лил швырнула его на диван. Эндрю делает вдох, который угрожает разорвать его лёгкие.

Теперь в этом есть смысл, даже если Эндрю не совсем понял кто и для чего отсчитывал для Лили срок каждый божий день, вплоть до сегодняшнего вечера.

Но Лил давно знала об этом. И не сказала.

Должно быть, именно поэтому она начала приставать к Эндрю с просьбой разорвать их обещание, отпустить её. Возможно, она знала, что что-то должно произойти, когда ей придёт цифра ноль.

Эндрю закрывает папку и выходит из сообщений, щёлкает по нескольким контактам, сохраненным Лили, с его собственным именем в самом верху, прежде чем нажать большим пальцем зелёную кнопку и проверить входящие вызовы.

Его мысли снова обрываются. Собственное имя мигает ему в ответ, дата — 20 января, время вызова — 74 секунды. Но не это привлекает внимание Эндрю.

Нет, что действительно привлекает его внимание, так это номер телефона прямо над его именем. Номер, который также не сохранен, с незнакомым ему кодом города. Номер, который звонил на этот телефон всего через несколько минут после окончания их игры и до того, как они покинули стадион.

Эндрю приходится один раз насильно сглотнуть. Приступ тошноты и повторной панической атаки сидит совсем рядом с сердцем. В его голове начинает рисоваться картина без красок: он начинает складывать один плюс один и осознавать, что…

— Четыре — четыре — три, — вслух читает парень код города. Негромко, другие не должны были уловить эти слова из-за звука двигателя автобуса. Но сегодня в транспорте гробовая тишина, кроме тихого бормотания Дэн, обзванивающей больницы и полицейские участки. Поэтому тихий голос Эндрю почти похож на крик.

В автобусе так тихо, что Эндрю может услышать звук, который кто-то издаёт в ответ.

Эндрю поднимает взгляд и встречается с широко раскрытыми зелёными глазами. Его ощущения и эмоции тут же заостряются. Весь цвет сошёл с лица Кевина так, что чёрная цифра на его скуле теперь заметнее, чем обычно. Его рот двигается, он открывается и закрывается, но ни звука не вырывается. Это выражение Эндрю видел раньше, когда Кевин стоял в Пальметто, прижимая к груди сломанную руку в попытке защитить её. И когда Кевин столкнулся с Рико в первый раз после того, как покинул своё гнездо.

Страх на лице Дэя Эндрю видеть не в новинку, но сейчас это что-то большее…

Это ужас, цепляющийся за чужое тело острыми когтями так, как Эндрю никогда раньше не видел, так, как этого никогда раньше не было. И что-то внутри Эндрю успокаивается, когда Кевину удаётся прошептать голосом, сломанным, как кость после падения:

— Балтимор.

Затем он отодвигается назад, и в выражении его лица появляется что-то такое, что заставляет Эндрю обратить внимание на чужие движения. Кевин словно хочет спрятаться, тихо шепча:

— Нет, нетнетнетнетнет…

— Что… — этот звук срывается с губ Эндрю прежде, чем он осознает. Он сформулирован не так, но Эндрю не может заставить себя приложить усилия, чтобы это прозвучало как вопрос. Но он знает, что Кевин все равно понимает, потому что он снова отрицательно качает головой. Эндрю встаёт со своего места секундой позже, а Кевин становится все меньше и меньше по мере того, как Эндрю подходит ближе. Его лицо, невероятно, становится ещё бледнее. Эндрю понимает, что его трясёт, когда он стоит в проходе рядом с местом Дэя, но его это не волнует. Его волнует это уродливое выражение в глазах Кевина, которое заставляет догадываться. — Кевин, что?

Дэй поворачивает голову, чтобы посмотреть на Эндрю, и кажется, что он не видит его, как будто он не контролирует движение своей головы из стороны в сторону. Он выглядит диким, как загнанное в угол и раненое животное. Напряжение проникает в тело Эндрю, горячее, как железо, вытащенное из пламени, и способное расплавить кожу, как пластик.

— Ты что-то знаешь, — утверждает парень, а Дэй делает вдох и икает. Остальные люди в автобусе затихают и поворачивают головы в их сторону, но это не имеет значения. Его мысли начинают нестись со скоростью, с которой носились когда он сидел на таблетках.

Неудивительно, что Кевин знает что-то, чего не знает Эндрю. Это неудивительно, потому что в этом нет ничего нового, нет ничего такого, чего Эндрю не знал раньше. Кевин и Лили хранят общие секреты, это не беспокоит парня. Но сейчас это другое.

Это другое, потому что Лили здесь нет. А её спортивная сумка, её телефон и её клюшка есть. И все это рисует картину, которая говорит больше, чем Лили осмеливалась сделать. Это заставляет один кусочек головоломки складываться в другой, и это заставляет Эндрю задыхаться.

Это другое, потому что Эндрю позволил себе заботиться о Лили настолько, чтобы ненавидеть её. Лил вытащила Эндрю из тени в разноцветный мир. Это другое, потому что все вокруг Эндрю начинает тускнеть сильнее, чем было до этого.

Эндрю не уверен, сможет ли он вынести это.

Снова.

Но на этот раз по-новому. Потому что на этот раз парень не хочет отпускать ни за что. Не хочет отдавать обратно солнце в своём желудке. Он не хочет терять Лили. Он не хочет.

Это другое, потому что Кевин продолжает качать головой и отказывается говорить, когда более чем очевидно, что он что-то знает…

Это заставляет что-то вспыхнуть в Эндрю. Оно совсем не похоже на чувство горя, которое заставила его прочувствовать Лил.

Нет.

Это гнев. Кипящий, призывающий к разрушению.

Он овладевает Эндрю, и парень позволяет этому схватить себя, он позволяет силе этого сбить себя с ног и опрокинуть на спину. Потому что тихий голос внутри него говорит, что он должен был знать — что он должен был знать, впуская кого-то под ребра после Кэсс. Он должен был понимать, что «это» никогда не закончится хорошо. И он знал, но все равно позволил «этому» случиться.

Но теперь Лили пропала, и Эндрю не знает, что происходит… но Кевин знает, но не говорит, и гнев внутри него—

— гнев внутри него превращается в чистую ярость.

Это не похоже ни на что, что Эндрю когда-либо чувствовал раньше. Даже когда монстры вскрывали дверь в его комнату.

Ярость витает над ним, как утренний туман зимой, она затуманивает его обзор вокруг Кевина, когда все отступает на задний план. Она разрывает его изнутри своими голыми руками без когтей, она вскрывает его и разрывает грудь на части, и питается теплом, становящимся горячим, кипящим и бегущим по его венам, как кислота.

И она наносит удар, она жаждет крови, и Эндрю двигается, а Кевин продолжает трясти головой. Эндрю сцепляет зубы. Его руки обхватывают горло напуганного парня, сильно и крепко, когда он снова рычит:

— Что, блять, ты знаешь?

Кевин смотрит на него.

Его глаза широко раскрываются от шока, удивления, и чего-то опасно близкого к предательству. Он все ещё дрожит, его пульс бьётся о пальцы Эндрю. Но он продолжает отрицательно качать головой. Руки Эндрю крепче сжимают горло.

Кто-то зовёт его по имени, но Эндрю плевать на это. Похуй, потому что Кевин все ещё отказывается говорить. Возможно, он не может, потому что Эндрю выдавливает воздух из его горла, но гнев внутри него подпитывается действиями.

Рот Дэя открывается и закрывается, открывается и закрывается, и он похож на рыбу, когда пытается втянуть воздух в лёгкие. Парень использует свои руки, чтобы вцепиться в запястья Эндрю. Но он молчит… Эндрю не чувствует вибрации горла, пытающегося издать звук и все рассказать.

Эндрю чувствует себя так, словно он в аду. Он стискивает зубы, чтобы сдержать крик, пытающийся вырваться изо рта.

Его челюсть сжимается до спазма, а шум в ушах заполняет голову. Темнота перед глазами угрожает поглотить его целиком. И Эндрю думает, что позволит этому произойти.

Но затем появляется движение, шуршание одежды и скрип сидений под чьим-то весом, голос совсем рядом, кричащий:

— Черт возьми, Миньярд!

Появляется прикосновение, которое ощущается как ножи, вонзающиеся в кожу, когда чья-то рука обхватывает его за талию. Из темноты, окутывающей его поле зрения, появляются две руки, и они обвиваются вокруг рук Эндрю, прежде чем к ним присоединяются третья и четвёртая руки. А потом они тянут.

И Эндрю позволяет им, потому что паника, видимая в глазах Кевина, окрашивается чем-то другим.

Его пальцы ослабевают, когда он разжимает их один за другим и стискивает зубы, борясь с желанием вернуться. Борясь с желанием перерезать всех до единого, касающихся его людей.

Тошно.

Больно.

Кевин хватает ртом воздух.

— Ее хозяин, — хрипло произносит он до того, как Эндрю снова потеряет терпение, а затем кашляет. Его глаза широко раскрыты, они перебегают с одного человека на другого, когда он делает ещё один вдох и поднимает руки, чтобы потрогать своё горло, которое уже начинает приобретать другой цвет. — Хозяин Куколки. Он... Он Андре Кёртис. Сенатор Мерилэнда.

Ярость внутри затихает. Эндрю перестаёт бороться с людьми, держащими его (ему требуется секунда, чтобы понять, что это Ваймак, Мэтт и Рене), и он сглатывает снова, а потом ещё раз, потому что это не может быть хозяин Лили. Потому что нет, нет, этого не может быть. Потому что это так вяжется с остальным, с тем, что сказала ему Лили. С этим именем, с её невозможностью звать его Эндрю, и в этом слишком много смысла, и Кевин кивает, когда Ники спрашивает:

— Сенатор Кертис?

— Да, — говорит Кевин, и это заставляет Эндрю снова начать вырываться из чужой хватки с желанием растерзать этот ебаный мир. — Он работает на господина Кенго, и он…

Вмешивается Дэн, её слова рассекают воздух, как удар хлыста.

— Кенго? Кенго Морияма? Означает ли это, что Тори…

— Это не имеет абсолютно никакого отношения к Морияма, — говорит Кевин, прежде чем у Дэн появляется шанс закончить. Он смотрит вниз на свою руку, на бледный шрам, покрывающий его кожу, и сжимает её, прежде чем продолжить. — Они ничто по сравнению с Сенатором Кертисом и Натаном Веснински. Сенатор педофил, а еще ему принадлежат бордели по всему округу. Его безопасность обеспечивает Балтиморский Мясник — Натан Веснински. Он казнит людей и решает все проблемы основной семьи. Он зверь. Мы с Тори, когда мы… когда мы были маленькими, мы видели, как он разрезал человека на куски. Серьёзно. По частям, отрезая конечность за конечностью.

Голос Кевина хриплый, глаза широко раскрыты, он отшатывается, ударяется головой о стену автобуса, кожа на его горле уже темнеет. Кто-то справа от Эндрю спрашивает, встречались ли Кевин и Лили раньше. А Эндрю — это спичка, поднесённая к бензину, он горит и горит, пока головоломка не начинает заполняться, показывая картину более ужасную, чем он ожидал. «Он зверь».

Кевин знал правду вместо лжи, которой Лили кормила их всех, кормила Эндрю, и все это время он знал, что было большим злом.

И он молчал, а Эндрю очень, очень ненавидит, когда ему лгут.

Гнев заставляет его двигаться, заставляет его бороться с Рене, Мэттом и Ваймаком, но они удерживают его на месте, когда Ники бьется головой об окно:

— Нам нужно позвонить в полицию…

— Нет, сейчас это не имеет значения.

— Но, Кевин, мы…

— Это, блядь, не имеет значения, ясно? Тори, наверное, уже мертва.

…

Кевин закрывает глаза и делает вдох, а затем ещё один. Когда он снова открывает глаза, то смотрит на Эндрю.

Эндрю смотрит на него в ответ, и у него возникает желание лишить Кевина жизни.

Нет.

Нет.

— Она знала, что это произойдёт. Я, блять, говорил ей бежать! Но нет, она не хотела, потому что, видите ли, чувствовала себя в безопасности рядом с вами. Сейчас мы ничего не можем для неё сделать, — говорит Кевин остальным, и Лисы отвечают наперебой, их слова сливаются друг с другом для Эндрю, поскольку вся ярость, весь гнев и негодование по отношению ко всему этому — Кевину и лжи, Натану, Кертису и Лили — покидают его. Как воздух из шарика, в который вонзили иглу.

И затем, секунду спустя, что-то внутри него ломается.

Разлетается на миллион осколков, как стекло от удара камнем.

И острые, сверкающие осколки попадают в горло и глаза. Они кружатся с силой торнадо, в центре которого он стоит, они ударяются о его кожу и разрывают её, и они проникают глубоко, а затем ещё глубже, и они причиняют боль.

Боль.

И осознание того, что каким-то образом за последние недели, полные слов согласия, прошептанных у его губ, и совместного дыхания, и сигарет, и высота мира внизу… маленькая часть его пришла к убеждению, что Лил была первой, кого Эндрю собирался сохранить.

…

Словно это первое, что Эндрю действительно может себе оставить.

…

Руки, удерживающие его, исчезают. Эндрю стоит посреди автобуса, но не чувствует ничего, кроме боли.

Пустота, знакомая Эндрю, не похожа на горе, потому что парень не скорбит. Она причиняет другую боль, и гнездится прямо между рёбрами рядом с сердцем. Свет, который пульсировал там совсем недавно, плачет и тускнеет с каждым проходящим мгновением.

Нет…

Он не хочет. Не хочет здесь быть. Он не хочет быть и чувствовать это. Пожалуйста…

Неужели… хотя бы один раз…

Сознание возвращалось какими-то бессвязными, ускользающими проблесками. Она чувствовала, как щека задубела от холодного камня, видела собственную руку, свободно лежащую прямо на уровне лица, но ничего из этого теперь не имело значения. Лола успела едва ли не крест-накрест исполосовать её ладони, оставила глубокие ожоги прямо на костяшках. Ещё одна круглая отметина оголённой плоти находилась на тонкой коже между большим и указательным пальцами. Ожоги уже начали затягиваться, но потемневшая свернувшаяся кровь, щедро размазанная по рукам, прятала большую часть повреждений. Тори настолько удивилась степени жестокости Лолы, что в первые секунды даже не почувствовала обуревающей боли.

Глухо простонав, она аккуратно села. Её оставили в подвале, а значит, в дом они попали через гараж. Лола тихо сидела на другом конце комнаты. Она развернула деревянный стул и сложила одну руку поверх спинки. Другая рука свободно свисала вдоль тела. Пистолет всё ещё был при ней, её палец отдыхал рядом с курком. Человек, который помог ей затащить Тори внутрь, очевидно, уже давно ушёл. Наверное, это был один из полицейских, которому в итоге пришлось вмешаться в местные беспорядки, чтобы не вызвать к себе подозрений.

— Куда-то собираешься? — как ни в чём не бывало поинтересовалась Лола.

Тори демонстративно вскинула обе руки:

— Если их не промыть, начнётся заражение.

— На твоём месте я бы уже не волновалась об этом.

— Ты не на моём месте, — огрызнулась Тори, поднимаясь на ноги.

В дальнем конце стены была вмонтирована промышленная раковина и такой же простенький смеситель. Никакого зеркала, разумеется, рядом не было. Она даже обрадовалась, что не сможет увидеть, что стало с её шеей, хотя это, безусловно, облегчило бы задачу. Сначала она ополоснула кисти, сдавленно шипя сквозь плотно сжатые зубы. Болело так сильно, что хотелось немедленно убрать руки из-под крана, но в итоге она заставила себя тщательно промыть ожоги мыльной водой. Когда она принялась влажными ладонями умывать шею, пальцы уже тряслись крупной дрожью, а желудок свело тошнотворной судорогой. Вытереть руки оказалось совершенно нечем, даже её одежда не подходила для этой цели — вся пыльная и грязная, пропитанная потом и потемневшими кровавыми пятнами. Вместо этого она просто вскинула руки, надеясь просушить их на воздухе.

— И на сколько это затянется? — сухо спросила Тори.

— Ожидание или убийство? — уточнила Лола. — Потому что второе, скорее всего, займёт некоторое время. Конечно, это не в его стиле, но ты стоила ему определённых усилий, так что, думаю, на этот раз он сделает исключение.

— Ты могла бы просто отпустить нас.

— Не говори таких глупостей.

Тори в ожидании села на пол. Примерно через час полиция закончила сбор улик и записала последние свидетельские показания от лица Натана. Когда дверь, ведущая в подвал, наконец открылась, Тори поняла, что все лишние уже уехали. В следующую секунду Лола вскочила на ноги. Сердце зашлось бешеным ритмом. Тори понимала, что Лола всё ещё на неё смотрит, поэтому не могла позволить себе показать тот животный ужас, который в одно мгновение поглотил её целиком. Стараясь придать лицу относительно спокойное выражение, она смотрела, как смерть медленно спускается за ней по лестнице.

Это время никак не изменило Натана Веснински, казалось, он даже не постарел за это время. Его шикарный дом был практически кричащим отображением накопленного за жизнь капитала, однако сам Натан сейчас был одет весьма просто. Он никогда не видел смысла наряжаться перед грязной работой. Обычные серые джинсы и тёмная рубашка на пуговицах. Рукава закатаны до локтей. Неспешно спустившись по лестнице босиком, он убрал руки в карманы. Его холодные, голубые глаза остановились на Тори, и та поспешно отвела взгляд в сторону.

Смотреть на Лолу не хотелось. Но на человека спускавшегося вниз по лестнице, смотреть хотелось ещё меньше.

— Встать, — коротко скомандовал Натан. И от одного звука его голоса всё внутри свернулось в узел, страх и паника подкатили к горлу. — Ты и сама знаешь, что не стоит сидеть в моём присутствии.

Тори в следующую секунду уже поднялась на ноги. Отметив подобное безоговорочное послушание, Лола коротко рассмеялась и обошла комнату, встав позади Тори.

— Привет, Куколка, — произнёс Натан.

Тори стиснула зубы. Она не осмеливалась заговорить; она не знала, что сказать. Натан бесшумно зашагал в её сторону. Тори сжалась, стараясь не вздрогнуть и не отшатнуться. Смерть стояла перед ней, так близко, что можно было почувствовать тонкий аромат её одеколона. Тори впилась взглядом в пуговицу на уровне глаз, словно это могло как-то спасти её от происходящего.

В следующую секунду Натан уже перехватил её за горло. Задохнувшись от резкой хватки, Тори чуть не отключилась от накатившей боли, она с трудом обрела потерянное равновесие.

— Я сказал «привет», — повторил Натан, когда Тори наконец выровнялась.

Губы дрогнули, но никакого звука за этим не последовало. Тори обрела голос только с третьей попытки и выдавила из себя слабое, задушенное приветствие.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Застрявший в горле крик, распирал изнутри, будто бы с ужасом пытаясь прорваться наружу, но Тори, в слепом ужасе подняла взгляд на лицо Натана.

— Где остальные?, — произнёс Натан

— Один мёртв, — просипела Тори. — Где другая, я не знаю.

— Не знаешь?

— Мы расстались два года назад, после смерти Рендома.

Натан перевёл заинтересованный взгляд куда-то за спину Тори.

— Я ей верю, — тут же отозвалась Лола.

Натан кивнул, принимая её мнение к сведению: — Кто же сказал тебе, что прятаться на самом видном месте это хорошая идея? Ты ведь понимала, что так или иначе я найду тебя.

— Я вообще не думала, что меня ищут. Разве я кому-то была нужна?

— Речь о репутации, — пояснил Натан. — Все должны знать, что моя защита безусловна. Ты заставила меня выглядеть идиотом перед Сенатором. Знаешь, что я с тобой сделаю?

Натан замолчал, Тори не ответила.

— На самом деле, я и сам пока не знаю. Мы дождёмся Сенатора, он должен увидеть тебя ещё раз. А пока я подрежу тебе сухожилия, больше ты уже никуда не убежишь . Я не позволю тебе.

— Нет, — с нескрываемым ужасом в голосе прошептала Тори.

Дверь в подвал распахнулась, и в помещение со стрельбой ворвалась толпа людей. Глушители кое-как гасили звуки выстрелов, но в таком замкнутом пространстве это не особо помогало. Благодаря эху подвала, Тори буквально кожей прочувствовала каждый выстрел. Лола, находившаяся к двери ближе всех, не успела вовремя среагировать, и уже в следующую секунду её тело характерно задёргалось от силы проходящих навылет пуль. Натан под покровительством телохранителя мгновенно исчез. Тори упала на пол, не желая привлекать к себе лишнего внимания. Она смотрела только на Натана, пока помещение заполняли незнакомые люди.

Телохранитель полностью закрыл его своим телом, пока сам Мясник звал своих людей на помощь. Охранники показались на лестнице и были тут же ликвидированы шквалом огня.

Учитывая перекрёстный огонь, Тори свернулась калачиком, трясущимися руками прикрывая голову. Наверное, прошла целая вечность, прежде чем всё стихло. Она медленно опустила руки и огляделась.

Натан стоял на коленях в центре комнаты под прицелом четверых человек. Он начал было подниматься на ноги, но его вернули на землю ударом приклада. В ответ Мясник прорычал нечто нечленораздельно грубое. Один из людей свистом подал знак, и по гаражному коридору раздались приглушённые шаги.

Когда мужчина вышел из туннеля на свет, у Тори перехватило дыхание. Она узнает это лицо при любых обстоятельствах, лицо Стюарта Хэтфорта, его сходство с её матерью оставалось очевидным. Стюарт удостоил Натана прямым холодным взглядом. По пути к Мяснику он вытащил пистолет, но женщина, стоявшая рядом, завладела его вниманием и кивнула подбородком в сторону Тори.

Стюарт проследил за её взглядом, и в этот момент удивление затмило ненависть в его глазах.

— Чёрт подери, Лили?

Тори не смогла выдавить из себя ни звука, только едва заметно кивнула головой. Стюарт вскинул пистолет на Натана, но тот рывком бросился к Тори, хватая её за шкирку, как котёнка. Он вскочил на ноги, ставя её перед собой, в руке Натана появился небольшой нож, который он вставил Тори в рот, лезвием раздвинув губы .

— Да как ты смеешь, — взорвался Натан. — Ворвавшись сюда и убив моих людей, ты оскорбляешь имя Морияма. Ты уже покойник. У тебя нет права…

Тори поняла только одно, она стоит препятствием, перед тем, чтобы все это наконец закончилось. Она рывком наклонилась вперёд, не обращая внимание на треск разрезаемой щеки, и вцепилась зубами Натану в руку.

Стюарт не упустил возможность. Тело Натана дёрнулось от двух пуль, пронзивших его голову. Широко распахнув глаза, Тори неверяще смотрела, как хлынула алая кровь. Тело Натана с мокрым, хлюпающим звуком завалилось на спину.

Тори упала на колени, рукой закрывая разрезанную щеку и, глядя, как струйки крови бегут между пальцами на бетонный пол.

— Вот черт, — подал голос Стюарт.

Давящее, рвущееся чувство в груди казалось таким мощным, таким сильным, что могло разорвать её на части. Мир вокруг стремительно рушился, она словно падала в никуда. Тори не могла ни вдохнуть, ни объяснить это всепоглощающее чувство. Когда двое людей поставили её на ноги, она не сопротивлялась.

Стюарт пересёк комнату и остановился прямо перед ней. Тори всё ещё не могла оторвать взгляд от неподвижного тела своей смерти. Уверенным движением повернув её за подбородок в свою сторону, Хэтфорт вернул внимание к себе. Он окинул Тори быстрым сосредоточенным взглядом, с внутренним напряжением фиксируя все повреждения.

— Может поехать со мной, — подала голос та же женщина.

— Она наша единственная возможность выйти сухими из воды. Придётся оставить её здесь. По крайней мере, пока, — добавил Хэтфорт, не дожидаясь реакции Тори. Он крепче сжал пальцы на подбородке племянницы и легонько тряхнул её за голову. — Сейчас ты внимательно выслушаешь меня и сделаешь всё в точности, как я скажу. Они разрешили прийти нам только потому, что думали, что мы оставим его в живых.

— Морияма? — наконец обрела голос Тори.

— Нет, — перебил её Стюарт. Это прозвучало настолько резко, что Тори невольно подалась назад. — Не произноси сегодня это имя. Нельзя их в это втягивать. Они никак не рассчитывали, что сегодня умрёт их Мясник, поэтому у нас осталась последняя призрачная возможность вернуть их расположение. Мы сдадим тебя ФБР, чтобы ненадолго отвлечь от себя внимание. В любом случае, тебе нужна медицинская помощь и мы не можем взять тебя туда, куда направляемся. Сейчас это твоя единственная возможность выжить. Ты понимаешь?

Мясник мёртв.

Её смерть мертва. Прямо сейчас Тори была готова подписаться под чем угодно.

— Я ничего им не скажу.

Стюарт кивнул.

— Тогда нам пора.

Они помогли ей спуститься в подземный гараж по небольшому туннелю. Лестница вниз казалась слишком крутой и узкой, ступени опасно короткими, а высота арки над головой едва достигала среднего роста. Как только они вышли в гараж, люди Стюарта мгновенно испарились за приоткрытыми воротами. Сам Хэтфорт задержался с Тори. Тори упорно вглядывался в темноту улицы, выискивая федералов, которые должны были вести удалённое наблюдение за домом. Улица по-прежнему оставалась тихой и безжизненной, но это только пока: соседи точно не могли не заметить стрельбу. Через пару минут здесь будут и полиция, и журналисты.

Стюарт поставил её на колени и завёл ей обе руки за голову.

— Мы вернёмся за тобой, как только сможем. Даю тебе слово. Запомни, ты можешь говорить обо всем, но ты не произносишь имени Морияма.

А затем он ушёл, исчезнув в непроглядном мраке ночи следом за своими людьми. Тори осталась стоять на коленях, в ожидании опустив голову. К слову, долго ждать не пришлось. Федералы, вооружённые до зубов и одетые в свою классическую боевую экипировку, словно призраки, бесшумно вынырнули из тени. Тори была маленькой, темнота сыграла свою роль, но когда её, наконец заметили, то с резкими требованиями грубо вздёрнули её на ноги. Тори наконец вскинула голову, и ближайший к ней агент, зачитывающий права по протоколу задержания, остановился на полуслове.

— Вы опоздали, — сказала Тори, не обращая внимания на то, что по рации уже запрашивают подмогу. — Там все мертвы..

В ту же секунду, осознав сказанное, шестеро федералов метнулись к туннелю, ведущему в дом. Их спешные шаги гулким эхом разнеслись по гаражу. Тори и не осознавала, что всматривается им вслед, пока рука в перчатке не щёлкнула прямо перед носом. Она перевела холодный, уставший взгляд на смятённое лицо федерального агента, тот спросил: — Кто ты?

— Меня зовут Лили Джексон, — буквально по слогам произнесла она, — и там все мертвы.

Это было совсем не смешно, однако секундой позже она заливисто расхохоталась. Её смех казался каким-то нездоровым, почти истеричным, но она никак не могла остановиться. Незнакомый, недобрый голос приказывал дышать, получалось откровенно не очень. Тори присела, обхватив руками колени. Боль тут же прострелила израненные ладони, но и это её не остановило. Запоздалая вспышка адреналина захлестнула неожиданно, осознание, что она всё ещё жива, просто сносило голову. Спустя пару секунд желудок не выдержал. Кто-то придерживал её за плечи, пока её мучительно рвало прямо на асфальтированный пол гаража. Тори сплюнула, пытаясь избавиться от кислого привкуса во рту.

Рука на плече сжала хватку.

— Мне бы не хотелось прибегать к наручникам, учитывая твоё состояние, но, если придётся, я сделаю это. Ты ведь не создашь нам сложностей?

Тори с трудом вскинула взгляд, фокусируя его на лице федерала.

— Я слишком устала для всего этого. Просто увезите меня отсюда.

Вскоре на обочину перед домом свернул экипаж неотложной помощи. Учитывая скорость, с которой приехали медики, наверное, они курсировали где-то неподалёку. Несмотря на все заверения, целых три агента проводили её к машине. К тому времени, как их процессия подошла к скорой, медики уже выдвинули каталку. Тори без возражений легла на приготовленное место. Они затянули ремни безопасности для перевозки пациентов и задвинули её в кузов автомобиля. Вместе с ней в салон реанимобиля сел один агент; почему-то Тори думала, что провожающих окажется больше. Теперь это всё казалось абсолютно неважным. Тори прикрыла глаза, позволив врачам делать свою работу.

Позади Эндрю раздаётся мелодия звонка. Этот звук парень слышит очень слабо, но затем Ваймак отвечает, и его голос становится громче и резче с каждым произносимым словом. Эндрю отворачивается, разрывает зрительный контакт с Кевином, но затем его слух обостряется, когда Ваймак говорит:

— Тори?

Ваймак хмурится, и рука, которую он положил на подушку сиденья Эллисон, сжимает ткань.

— Мне похуй, как вы её называете, но я ничего вам не скажу, пока не получу девчонку обратно. Пока Тори не вернётся туда, где ей место.

Наступает тишина, пока Ваймак слушает, а затем он цокает и прищуривает глаза, что-то жёсткое появляется в выражении его лица.

В проходе скрипит сиденье, когда Мэтт садится рядом с Дэн, и его лицо тоже становится напряжённым.

— Послушайте, офицер, я не люблю повторять, и я уверен, что каждый человек в этой команде скажет вам то же самое, — Ваймак смотрит на них, на каждого из них по очереди, и пожимает плечами. — Эти ублюдки, вероятно, вообще ничего вам не скажут… если хотите ответов, то жду вас. Эбби, — говорит он, и Эндрю наблюдает, как он поворачивается, чтобы сказать адрес Эбби, адрес, ведущий к отелю, прежде чем повесить трубку, не сказав больше ни слова.

Затем Ваймак поворачивается обратно к своей команде.

— ФБР хочет, чтобы мы отправились в Балтимор, в какой-нибудь отель у главной дороги, подальше от любопытных глаз, — мужчина пожимает плечами и проводит рукой по волосам — признак стресса, который он испытывает, и который Эндрю ощущает в воздухе, как затяжной запах сигаретного дыма, паники и гнева, цепляющихся за него.

— Она у них, — говорит Ваймак, а затем матерится. Потом ещё раз. — Она в больнице и без сознания, но она у них. Тори жива.

Старшекурсники что-то говорят Ваймаку, а затем друг другу. Они громко разговаривают, а затем становятся громче с каждым произнесённым словом, но Эндрю не слушает.

…

Он не может слышать из-за белого шума в ушах, и звона. Ему нужно побыть одному.

Ему нужно… курить.

Сердце колотится в груди, оно учащается с каждым шагом Эндрю, пока он не позволяет себе упасть на своё место в задней части автобуса. Машины проносятся мимо них снаружи, их фары сливаются воедино, и они маленькие, но разница в росте не вызывает у Эндрю страха.

Небо все ещё чистое, когда Эндрю поднимает глаза, луна полная и яркая и отбрасывает призрачное сияние на природу внизу. Рядом с ним мерцают четыре звезды, маленькие бриллианты на чёрном холсте, образовавшие квадрат.

«Бетельгейзе, да?» Воспоминание Эндрю повторяется снова, но это не так тихо, как было раньше, это громко и ясно, и почти так, как будто Лил находится прямо рядом с ним… его раны начинают постепенно, болезненно, но стягиваться. Словно кто-то зашивает их тупой иглой.

Следующий вдох, который делает Эндрю, даётся легче, он наполняет его лёгкие. Давление на грудь исчезает, и он может различить зелень травы у дороги, когда мимо них проезжает маленькая машина и её фары освещают её.

Лил жива.

Эндрю не знает, сколько проходит времени. Все превращается в неразбериху, пока они не съезжают с главной дороги на дорогу поменьше, и заезжают на стоянку. Это парковка отеля, понимает Эндрю, когда смотрит на другие машины, стоящие вокруг, и Эбби сворачивает на пустое парковочное место, прежде чем Ваймак выводит их из автобуса.

Прохладный воздух обдувает Эндрю и проникает ему под одежду, и он сжимает телефон Лили в одной руке, а другую прячет в карман толстовки, оглядываясь по сторонам.

* * *

Когда она открыла глаза в следующий раз, приглушённое солнце едва пробивалось сквозь плотно занавешенное окно, а сама она лежала на больничной койке. Из-под одеяла вытекала целая копна разномастных пластиковых трубок, голова казалась ватной от переизбытка лекарств в крови. Она пришла в сознание, но благодаря препаратам теперь не чувствовала былой боли.

Вместе с ней в палате находилась пара незваных гостей, которых она видела впервые, но в которых она с первого взгляда могла узнать федеральных агентов. Все они обладали какой-то отличительной аурой внутреннего превосходства, словно чувствовали себя гораздо могущественней простых смертных. Один сидел на стуле, слева от койки. Второй занял кресло получше, у подножия кровати, и сейчас копался в каких-то бумагах. Закрытая дверь создавала приятное ощущение уединённости, но Тори понимала, что снаружи выставлен ещё как минимум один охранник.

Её перебинтованное запястье оказалось пристегнуто наручниками к раме больничной койки. Тори тихонько погремела железом и перевела недоумевающий взгляд на гостей.

— Вы серьёзно?

— Мы не рискуем, — подал голос тот, что сидел слева. — Как только доктора дадут разрешение, мы заберём вас в главное региональное управление. Тем не менее, нам не обязательно выдерживать все эти формальности, чтобы получить первые показания. Мы готовы выслушать всё, что вы собираетесь рассказать. Специальный агент Браунинг, — любезно представился федерал, а затем махнул рукой в сторону своего напарника, — специальный агент Таунс. Мы вами займёмся.

— Займётесь мной? — уточнила Тори. — Я не ваша собственность. На каких основаниях?

— Вы заключены под стражу.

— Я арестована?

— На данный момент — мы заключили вас под стражу из благих побуждений, рассчитывая на ваше безоговорочное сотрудничество. Если придётся прибегнуть к более радикальным методам, то, не сомневайтесь, мы сделаем это. Вы будете привлечены к ответственности по длинному списку уголовных правонарушений, если ты вдруг захочешь повыпендриваться, так сказать, попытать себя в роли раннера, просто дай знать.

Тори возмущённо выдохнула через нос:

— Мог бы провести параллель с экси. Ненавижу бейсбол.

— Прямо сейчас твои личные предпочтения беспокоят нас в последнюю очередь, — вмешался Таунс. — Нас интересует только правда.

— Меняю правду на правду, — предложила Тори. — Прошлой ночью моя команда оказалась в центре беспорядков. Лисы, государственный университет Пальметто, — пояснила она, прекрасно понимая, что агенты давным-давно выяснили, в какой команде она играет, — кто-нибудь из них пострадал?

— Всего восемьдесят шесть человек обратились за помощью, трое из твоей команды, — поделился Браунинг. — Они получили медицинскую помощь и в ту же ночь были отпущены под домашнее наблюдение. Незначительные повреждения. Короче, повезло так повезло. Слышал, несколько дебоширов вообще загремели в реанимацию.

— Сразу после твоей госпитализации мы связались с тренером Ваймаком и вызвали его подопечных на допрос, — добавил Таунс. — Думаю, они скоро закончат. И когда мы их отпустим, они смогут спокойно вернуться в Южную Каролину.

Он не сказал «без тебя», но это отчётливо проскользнуло в его тоне.

— Твоя очередь, — подал голос Браунинг. — Как ты там оказалась?

Тори рассказала им о похищении, о его причине.

— С момента твоего побега прошло больше двух лет, почему он вышел на тебя сейчас? — уточнил Браунинг, утомившись от лишних деталей.

— Дошла очередь? — с вопросительной интонацией протянула Тори

— Что происходило до Милпорта?

— Я хочу увидеться с командой.

— Что происходило до Милпорта ? — настойчиво повторил Браунинг.

Тори упрямо сжала губы, устремив взгляд в потолок. Браунинг терпел воцарившуюся тишину несколько долгих минут, после чего сам взял слово. Он в деталях изложил всё, что они могут предложить взамен на плодотворное сотрудничество: снятие всех обвинений, новую жизнь по программе защиты свидетелей, возможность отомстить всем коллегам и подчинённым Мясника. Поняв, что Тори не заинтересовало настолько щедрое предложение, Браунинг перешёл к угрозам. Рассказал о статьях, по которым они могут привлечь её к ответственности, и на сколько лет они могут при желании закрыть её. Рассказал, что рано или поздно они и сами смогут докопаться до правды и выудить все неприятные подробности, которые она отказывается предоставить.

— Хочу увидеться с командой, — снова повторила Тори, когда Браунинг взял передышку.

— Да будь же благоразумна, — вмешался Таунс, — не усложняй жизнь ни себе, ни нам.

— Думаете, это сложно? Я ещё не начала усложнять, — Тори наклонила голову набок, вперившись в Таунса спокойным, холодным взглядом. — Справитесь ли вы со мной?

— Это угроза в адрес федеральных агентов?

Тори улыбнулась так широко, как позволили швы на щеке, получилась кривая ухмылка одной стороной рта. Боль разорвала череп.но оно того стоило..

— Что вы, я бы не посмела. Я имела в виду, справитесь ли вы с моей семьёй? Родители конечно, законопослушные граждане, но мой дядюшка по-прежнему в добром здравии. Он хорошо помнит меня. А ещё он хорошо помнит, что смог убить Мясника по наводке федеральных агентов. Кстати, с каких пор госслужащие сотрудничают с бандитами?

— Понятия не имею, о чём ты, — не меняясь в лице, холодно отозвался Браунинг. И Тори ни на секунду не поверила его каменной маске.

— Ой, ну да похер, — отмахнулась она. — Вздремну, пожалуй.

В комнате воцаряется тишина, пока Эбби продолжает обрабатывать их раны, сначала Мэтта с его руками и порезами по всему торсу, затем Элисон и Рене.

На стене рядом с телевизором есть часы, они тикают тихо, но громко в безмолвной комнате, время медленно течёт. Когда секунды сливаются в минуты и растягиваются над ними, как тени на полу растут, а затем исчезают с восходом солнца.

Эндрю понимает, чего им не хватает. Огромная дыра, что оставила Лили со своим отсутствием, растёт и расширяется. Эффект, который она оказывает на других, действует как клей, соединяющий тысячи кусочков, которые разлетаются на части внутри Эндрю. Она склеила Лисов зная, что не сможет остаться надолго. Она выбрала их вопреки своей безопасности… она выбирала Эндрю вместо побега, она говорила снова и снова и снова «да», когда Эндрю повторял «да или нет?»…

Стрелки часов останавливаются, когда показывают половину седьмого, звуки замирают, и полная тишина распространяется по комнате, как яд. Эндрю привык к тишине.

Он привык к ней, он заставил себя привыкнуть к этому, но он также, каким-то образом и против своей воли, привык к постоянному присутствию Лили рядом с ним.

Но теперь, когда Лил ушла, когда она не там, где Эндрю привык её видеть… парень медленно, очень медленно, как айсберг, начинающий таять на солнце, понимает, почему люди боятся тишины.

Немного позже раздаётся стук в дверь, и агент Курт заходит в комнату. У его уха телефон, в который он бормочет что-то, прежде чем убрать его. Он поворачивается к Лисам и говорит что-то, что Эндрю не очень интересно слушать, до тех пор, пока он не упоминает Лили.

Мужчина говорит, что они не увидят её, и что-то внутри Эндрю кричит «нет», и он двигается, прежде чем кто-то сможет его остановить. Терпение лопнуло.

Ему похуй.

Лили снова и снова исчезает, как несбыточная мечта и галлюцинация… Нет. Эндрю не позволит этому произойти. Лил не исчезнет, потому что Эндрю помнит (его память идеальна), как она взяла себя в руки, чтобы играть в Экси, как она выбрала их. Выбирала целый год.

Это значит, что решение больше не видеться не то, чего хочет сама Лили. Значит они решили за неё. Решили, что с ней будет дальше. Эндрю ненавидит копов.

Поэтому ему похуй.

Он взрывается и подлетает к мужчине, игнорируя крики и слова команды. Парень замахивается, но прежде чем он сможет ударить, вокруг его запястья смыкается что-то обжигающе холодное, и кто-то говорит:

— Черт, что вы делаете, офицер?

Эндрю делает шаг назад, чувствуя металл на запястье. Он делает вдох, который застревает в лёгких, и сглатывает.

Наручники. Настоящие, серебристые в свете, проникающем из окон. Один браслет на его руке, второй защёлкивается вокруг левого запястья Ваймака. Тренер смотрит на это с чем-то похожим на недоверие.

— Не самая хорошая идея, офицер, — мрачно фыркает он.

Эндрю сглатывает ещё раз, изо всех сил заталкивая злость обратно. Он не может вытащить ножи. Не может. Не нужно…

Вдох.

— Приходится так делать, когда мы имеем дело с людьми, — говорит Курт, бросая взгляд в сторону Эндрю. — Эмоционально не стабильными для происходящей ситуации.

Ваймак выдыхает, хотя это больше похоже на насмешку:

— Вам следовало лучше подготовиться. Тогда бы вы были в курсе, что это могло произойти. Особенно после таких слов.

— В последний раз Джексон…

— Вернётся к нам.

— Джексон…

Телефон в руках офицера Курта начинает звонить. Отвратительная мелодия гремит из динамиков, прежде чем мужчина ответит:

— Специальный агент Курт, — он внимательно слушает, а в комнате снова становится безумно тихо. — Кому не повезло? Мне? — он переводит взгляд со стены на Лисов, и качает головой. — Ни то, ни другое, — часы тикают и тикают, а наручник неприятно горит на коже Эндрю. — Думаешь, хорошая идея? Да. Понял.

Курту требуется секунда, чтобы убрать телефон. Он засовывает его во внутренний карман своего пиджака, который натягивается на его плечи, и Эндрю снова сглатывает.

— Вы победили, — говорит он, а затем скрещивает руки на груди. — Вы можете увидеть Лили Джексон в обмен на ответы, в которых мы более чем отчаянно нуждаемся, чтобы изменить ситуацию и помочь людям.

Позади Эндрю какая-то суматоха; кровати скрипят, когда старшекурсники наклоняются друг к другу, и слышен голос Эбби, шепчущей что-то, что не имеет значения для Эндрю. Ему важно одно. Лил.

— Но пресса может что-то разнюхать. Ваш… яркий автобус привлекает много внимания. Нам нужно избежать разговоров любой ценой, — продолжает Курт, а затем поднимает брови на Ваймака. — Был бы признателен, если бы вы могли его переместить.

— Оставлю вас на минуту? — спрашивает Ваймак остальных. Лисы просто молча смотрят на него в ответ, Рене с лёгкой улыбкой, полной напряжения на лице, и Эбби кивает, прежде чем Ваймак переводит взгляд на Эндрю. Он один раз пожимает плечами. — Полагаю, у нас нет другого выбора, да? Мы справимся, — говорит он, когда один из офицеров в коридоре делает движение, как будто хочет последовать за ним.

Тихое бормотание эхом отражается от стен, когда Ваймак идёт, а Эндрю следует за ним, чтобы его не тянули за собой из-за наручников. Гнев внутри теперь прошёл, но он не чувствует себя так, как раньше. Не чувствует нежных объятий тьмы внутри себя, к которым он привык так же, как привык к собственному лицу, смотрящему на него из зеркала. Нет, думает Эндрю, когда они выходят на улицу и солнце заставляет его на секунду закрыть глаза. Такое ощущение, что его сердце ищет что-то. Такое ощущение, что чего-то не хватает. И это не тьма.

— Черт возьми, Миньярд, — тихо бормочет Ваймак, когда они садятся в автобус, и он вставляет ключ в двигатель. Двери с шипением закрываются, автобус с грохотом оживает, и Эндрю поднимает левую руку и двигает ею, когда Ваймак двигает правой, прежде чем холодный металл наручника успевает натянуть его запястье. — Я даже, блять, не могу злиться на тебя за это.

Автобус движется медленно, и асфальт размывается перед ними, когда они следуют в том направлении, куда им машет один из мужчин в костюме с сигаретой между пальцами.

Птичка, маленькая и быстрая, пролетает над горизонтом, голубым и безоблачным. На улице светло, так как погода обещает раннюю весну — и звезды давно исчезли, но Эндрю все ещё может найти точное место, где он видел их несколько часов назад. Он снова отводит взгляд.

— Я становлюсь слишком стар для этого дерьма, — продолжает бухтеть Ваймак, заезжая в маленький дворик позади отеля. Трава окружает его по краю. Одинокие цветы взмывают в воздух и тянут свои головки в направлении солнца. Маленькое, тонкое дерево стоит посреди двора. Других транспортных средств здесь нет. Ваймак один раз объезжает дерево, а затем глушит двигатель, когда передняя часть автобуса указывает в ту сторону, откуда они приехали. — Опачки! Ну здравствуй, — говорит он, и Эндрю вскидывает глаза, смотря в том же направлении, что и тренер. — Это, наверное, наш…

Машина заезжает на стоянку недалеко от того места, где они находятся. Она чёрная и блестящая. Эндрю моргает. От туда выходят три фигуры, и мысли Эндрю полностью останавливаются.

Федералов двое, их легко узнать по костюмам. Они закрывают дверь за третьим человеком, который значительно меньше двух других мужчин. Верхняя часть тела третьего человека покрыта слишком большой толстовкой, рукава свисают вниз и скрывают руки, а капюшон натянут, чтобы скрыть лицо, но Эндрю не нужно его видеть, чтобы узнать, кто это.

Эндрю не нужно видеть лицо Лили, не нужно мельком видеть её волосы, чтобы знать, что это она проходит между федералами, и исчезает из поля зрения Эндрю.

Он знает это, потому что дышать внезапно становится намного легче.

И его мысли проясняются, точно так же, как проясняется ваш взгляд, когда вы смотрите через чистое стекло окна после уборки.

Он знает это, потому что… что-то глубоко внутри него шевелится и зарывается глубже, а затем ещё глубже, и это не больно. Это проходит по его коже, как лёгкий летний дождь, и Эндрю внезапно становится тепло. Холод, который цеплялся за его кости, тает, как лёд, и ему становится все жарче, а затем он двигается.

Возражений не последовало, поэтому Тори прикрыла глаза, погрузившись в лёгкую дрёму. Она проснулась спустя неопределённое время, когда в палату зашла медсестра для стандартного осмотра. Многочисленные болеутоляющие словно перестали действовать, пока она тщательно промывала и заново обрабатывала её порезы и ожоги. Тори сжала зубы до тихого скрежета, борясь с кричащим желанием оттолкнуть её подальше от себя. Осмотрев швы, медсестра удовлетворённо кивнула и пообещала, что вскоре к ней подойдёт доктор. Уходя, она плотно прикрыла за собой дверь.

То ли от накатившей боли, то ли от нервов в целом заснуть ещё раз у неё просто не получилось. Тори медленно сжала и разжала пальцы, проверяя общую подвижность. Лола не ставила целью покалечить её, она пыталась доставить как можно больше боли. Возможно, она побоялась, что слишком много оплавленной кожи забьёт пружину накаливания прикуривателя и в итоге это обломает ей всё оставшееся веселье. Судя по напряжённым взглядам медперсонала, её лицу и шее повезло значительно меньше, чем рукам, но она пока не была готова встретиться со своим отражением. От одной мысли о нанесённых увечьях сначала накатывал гнев, а потом приходила болезненная тошнота.

И пока ей не стало дурно, Тори перевела взгляд на федеральных агентов:

— Хочу увидеться с командой.

— А я хочу кофе, — меланхолично отозвался Браунинг, переводя взгляд на напарника. — Посидите вдвоём?

Таунс кивнул. Нащупав бумажник в кармане, Браунинг вышел в коридор. Тори несколько раз подёргала рукой, проверяя надёжность наручников, чтобы посмотреть на реакцию Таунса. Агент оказался совсем не впечатлён подобной попыткой бунтарского побега и в ту же секунду вернулся к работе, снова сосредоточившись на документах. Они просидели в тишине вплоть до возвращения Браунинга. Заняв своё место у больничной койки, Браунинг спокойно допил свой кофе, а затем потянулся к одной из стопок бумаг Таунса. Спустя час он предпринял ещё одну попытку разговорить Тори.

— Не передумала насчёт сотрудничества?

— Ну, я всё ещё не вижу свою команду, поэтому нет, — отозвалась Тори. Браунинг только отмахнулся. Тори снова потянула за наручники. — Послушайте, я решила остаться с этими людьми, отлично понимая, что не смогу провести с ними много времени. Я выбрала их вопреки личной безопасности. Дайте мне с ними увидеться, и я отвечу на все ваши вопросы.

— Тебе только кажется, что ты хочешь с ними увидеться, — подал голос Таунс. — Подумай о том, что они совсем недавно узнали, кто ты и что ты на самом деле. Даю руку на отсечение, что после этого они вообще не захотят с тобой разговаривать.

Тори открыла было рот, молча закрыла его и отвернулась в сторону. Лисы знали о ней только те неопределённые детали, которые удалось выбить Аарону. Возможно, по дороге в Нью-Йорк Кевин успел рассказать им о ней всю правду И теперь они отлично понимают, какой грязью она была, и что она не имела никакого права подписывать контракт с Ваймаком.

Она обещала, что не принесёт им проблем, и не выполнила обещания. Из-за неё они были ранены и теперь лишатся возможности участвовать в чемпионате. Возможно, они ненавидят её. Возможно, они боятся её и презирают. И вообще, скорее всего, они никогда этого не простят. Но Тори не могла оставить всё вот так. Она ведь даже не успела толком попрощаться. Значит, она сделает это сегодня, пока федералы не успели запереть её за решёткой.

— На самом деле, — продолжил Таунс, — они, должно быть, уже выехали домой. Допрос прошёл быстро, и после этого мы их сразу отпустили.

— Ошибаешься, — качнула головой Тори. — Они не уедут без Эйджея, а Эйджей не уедет, пока не поговорит со мной.

— Ты не можешь быть так уверена.

— Нет, могу.

Даже если Эйджей хочет встретиться, чтобы просто забить её ногами на месте, он будет ждать возможности столько, сколько потребуется. Он не из тех людей, кто оставляет подобные вопросы не решёнными. Тори просто знала это, верила в это каждой, блять, клеточкой своей души. И эта мысль помогла облегчить безжалостное предположение Таунса.

— Вы можете привезти меня к нему или отправить гнить за решёткой. Это единственно возможные варианты.

В конце концов Браунинг встал и вышел в коридор. Тори слышала его властные интонации прямо за дверью, но не смогла разобрать конкретных слов. Вернувшись, Браунинг поймал на себе внимательный взгляд напарника, а затем взял ручку и написал на его планшете короткое сообщение. Едва удержавшись от того, чтобы не запустить в них подушкой, Тори откинулась на спину.

С тех пор они не сказали ей ни слова, поэтому Тори полностью погрузилась в свои мысли. Ожидание предполагаемой выписки тянулось долго и утомительно. Когда зашла доктор, чтобы дать рекомендации по уходу за ранами, Тори грубо перебила её на середине предложения:

— Мне не нужна помощь.

Доктор, наверное, уже привыкшая к грубости пациентов, молча подписала бумаги Тори. Затем перевела взгляд на агентов и пояснила:

— Выписка на ресепшене. Все необходимые препараты ей уже собрали.

Браунинг кивнул и, дождавшись, когда доктор покинет палату, отстегнул тот наручник, который приковывал Тори к постели. Затем они с Таунсом изменили угол наклона больничной койки, чтобы помочь ей соскользнуть с матраса. Следующим делом Таунс передал сумку, и Тори вытряхнула на кровать пару чёрных спортивных костюмов.

— А где моя одежда?

— Изъята в качестве улики.

Таунс встал у двери. Браунинг отвернулся вполоборота, но не отошёл. Если Тори попробует выкинуть что-то, агент сразу заметит это боковым зрением. Но они хотя бы попытались создать иллюзию какой-то приватности. Больничная рубашка снималась на удивление легко, она оказалась без лишних завязок, за что Тори была невероятно благодарна. С такими руками она бы не справилась ни с узелками, ни с застёжками. Быстро выскользнув из больничного одеяния, Тори с необычайной осторожностью надела предложенные вещи. А когда она закончила, руки всё равно саднило от боли. Понимая, что это особо не поможет, она прижала их к животу, пытаясь унять жжение.

Браунинг снова надел на неё наручники, скрепив руки впереди, и накинул капюшон ей на лицо.

— Скажи спасибо соседям Мясника. Теперь пресса знает, что кого-то в ночи вывезли из дома Натана. У основных каналов пока нет точного имени, но оно им и не понадобится. В прошлом году ты так часто светила лицом на экранах, что все узнают его, как только увидят.

— А что, осталось что узнавать? — уточнила Тори.

— Если хочешь взглянуть, где-то здесь есть зеркало.

— Меня устроит стороннее мнение.

— До свадьбы заживёт, — неопределённо пожал плечами Браунинг.

Они спустились по коридору. На ресепшене Таунс подписал несколько документов и забрал небольшой пакет, который отчётливо гремел на каждом шагу. Наверное, обезболивающие и прописанные антибиотики. Если повезёт, туда закинули ещё и крем от ожогов. Таунс тут же передал пакет Тори и вызвал лифт. Когда они вышли на первом этаже, Браунинг сделал короткий звонок, чтобы убедиться в отсутствии излишне любопытных на прилегающей к больнице территории. Тори не пыталась искать взглядом снующих журналистов. Опустив голову, она просто шла вперёд, вперив глаза в пол и надеясь, что капюшон полностью прикрывает лицо.

На обочине перед больницей их уже ждал многоместный федеральный внедорожник. При их приближении дверь отъехала в сторону, и Тори послушно забралась внутрь. Таунс сел где-то сзади, а Браунинг рядом с Тори. Затем Браунинг сделал ещё один короткий звонок, просто чтобы сказать: «Выезжаем. Убедитесь, что на месте всё чисто».

Женщина на переднем пассажирском сидении с нескрываемым интересом кинула в её сторону быстрый взгляд из-за плеча. Тори отвела глаза в сторону, отмечая плотную тонировку всех окон. Мелькающие за окном здания и улицы оказались знакомыми. И в какой-то дурацкий момент ей показалось, что это ощущение похоже на ощущение дома. Захотелось вырвать из себя это чувство и выкинуть его куда подальше. Лисья нора — это единственный дом, в котором она сейчас нуждалась. А Лисы — единственная семья, которая у неё когда-либо была. Как же грустно, неправильно и тупо, что она зашла так далеко, а в итоге закончит здесь. Было невыносимо смотреть на знакомые пейзажи, поэтому она наклонила голову набок и прикрыла глаза.

Спать не получалось, зато она могла прокручивать в голове воспоминание о смерти Мясника. Раз за разом, раз за разом. И эта картина перед глазами едва не выдавила из неё улыбку, а когда-нибудь она обязательно прогонит холод, надолго поселившийся где-то в венах.