Карпатская разлука

В одиннадцать утра поезд уже был совсем недалеко от Кременчуга. Находился буквально у села Успенки. Ехал он, как обычно, медленно, словно никуда не спешил. Троица вместе с Игорем в это время уже сидели за столом и доедали заготовленные ранее Софией сухари за стаканами чая, который тот неизвестно откуда достал, вместе с новым соседом, что занял правую сторону — приятный пожилой мужчина в очках. Абсолютно всем составом они ехали до Киева. Кажется, все, кто был в этом вагоне, ехали именно до Киева, хотя и на промежуточных станциях тоже выходили люди.
Вкус у него, однако, был странным и больше напоминал жжёную морковь. Был сладким даже без сахара, но с горем его всё же допили. Чем ближе к Киеву был поезд, тем холоднее было за окном, но при этом видимость с каждым разом становилась лучше. Уже лучше была видна издалека узкая пойма Днепра, всё в белом снегу, замерзшие плавни, покрытые инеем ивы и камыши, сквозь маленькие деревенские домики. Больше ничего интересного.
Вскоре и подоспела сестра Игоря — Девушка лет тридцати-тридцати пяти, как и сам Игорь. Он не стал раскрывать её возраст, да и она не захотела.
— А это вот, Алёнка, хе-хе. Знакомьтеся. — Игорь представил её, когда та уже подходила. С виду худая, но красивая.
— «Прямо, как Соня». — Думал Иштван. — «Только волосами прямыми. И ведь, молодо выглядит». — Иштван смотрел на неё с думающим видом.
После он пересел, а Алёна села к Софии. Иштван сидел рядом с ней. Янош же был со стариком. Играли, но уже в шахматы. У этого старика была такая огромная шахматная доска, что оставляла лишь самый краешек свободного места, куда можно было складывать съеденные фигуры. И играли они, на удивление их всех, довольно тихо.
— «А он хорошо на него влияет». — Иштван улыбался. — «Со мной бы бесился сейчас».
Под Каменными потоками Днепр вновь уже раскрывался во всей красе: множественные, хаотично разбросанные, перемёрзлые клочки земли, не имеющие своего названия, вместе со Днепровским льдом, создавали необыкновенную красоту. С каждой минутой поезд, казалось бы, был всё ближе и ближе к воде, и эти клочки становились всё больше и больше. К тому же, он ехал на возвышенности, а значит и открывал этот вид во всем его масштабе. Девушки уже беседовали о чём-то между собой к моменту, как поезд подъехал к этому месту.
Вот-вот кажется, что где-то там вдали оказывался другой берег Днепра, но это был один из таких клочков. Они местами были настолько огромными, что создавали собой столь обманчивое впечатление.
— Кстати о долгах. — Троица сидела за столом. Постепенно разговор начал заходить на тему жилья, а Игорю вспомнилась история. — У меня был один знакомый, царство ему небесное. Ещё в десятом году брал у местного банка под конские проценты долг, на квартиру. — Он прервался, чтобы отгрызть заусенец на пальце. — Ну, на хату, точнее. И вот. — При этом он говорил радостно. — По плану он должен был тридцать лет выплачивать, но… — Его прервали.
— Тридцать лет… ужаснуться. — Добавил Янош. — А куда…
— Да не перебивай ты. — Продолжил он. — В итоге случился семнадцатый год, и банк этот прекратил своё существование. Он же в это время уехал — в Румынию. От войны бежал, когда под немцами были. А когда вернулся — вспомнил, что у него, оказывается, жильё было. Пришёл на то же место, и увидел — оно цело. Пошёл в тот же банк, чтоб этот вопрос решить. — К этому моменту он уже в открытую смеялся. — А там ему сказали: «Мы о твоём трусливом побеге всё знаем. Хрен тебе, а не хата, пошёл вон отсюда». — Он показал средний палец в пустоту. — Он спросил: «Откуда»? — Они сказали, что немецкие власти ему эту информацию передали, ха-ха-ха! — Он ударил себя по колену. — Они-то видать контролировали каждого: кто уезжает, кто остаётся. Ну, власти-то ихние. Вот… банк об этом узнал, и хату его — себе забрал. Прикол-то знаете в чём? Если бы он в банк этот насчёт жилища своего не заявился — он бы и до сих пор в нём спокойно жили. А знайте почему? До его визита считалось, что все данные о должниках были вывезены и сожжены. А они там, видать, хранилище проверили повнимательнее, и нашли. В самом деле сожжены, но вот информация о нём была предательски целой, даже не поцарапанной, потому что лежала в самом дальнем и тёмном углу его, куда никто до него и смотреть не думал.
— А… погоди, так а откуда они узнали, что он сбежал-то? — Вежливо перебил Иштван.
— Так ему удостоверение личности штамп румынский ставили. Он вернулся — и это всё всплыло. А там ещё и выяснилось, что он старому банку должен был, хе-хе. Идиот. В самом деле — идиот. Вот, кто его за язык тянул, а? Я вот думаю: если бы он не сбежал, ему бы этот долг списали. Так со всеми должными сделали.
— Что сделали?
— Жильё, которое люди брали ещё при империи, перешло под советов. Ну и они решили, как «жест доброй воли», так сказать, раздать это жильё людям задаром, дескать, заслужили. Только вот для этого им самим надо было явиться в банк и показать расписку егойную, уже руководству новому. Как бы: ты по честному им показываешь, что брал, а они по честному тебе это отдают, а он этого, по понятным причинам, не сделал, но и сделать ему ничего не могли: доказательств ведь больше не было. Его вообще пропавшим без вести считали, потому что его даже в управлениях уездной воинской повинности не знали, а значит: не служил, и погибнуть не мог.
— Управление уездной воинской повинности?
— Это вот, военкоматы сучасные. — Он махнул рукой. — Всё, молчите: вот. Правда вся скрылась с возвращением. Листовки с его лицами быстро свернули, пока он в пути был, а как вернулся и в банк сходил, так мне всё и рассказал, со слезами на очах.
— А что с ним стало? — Спросила София.
— Повесился. Тем же вечером… — Он тяжело вздохнул и отвернулся. —  В сарае моём… зашёл, якобы, инструментов взять. Через полчаса захожу, чтоб узнать, в чём дело, а там, ну… он, конечно, сам виноват, что уехал. Его ведь никто не заставлял, а он уехал. Да ему даже в банк заявляться не обязательно было. Мог бы себе жить спокойно, даже не уезжая. Мне кажется, так сделали многие. И ведь, по его вине этих людей, кто остался и не уведомил — нашли, и также хату у них отобрали…
Какое-то время после этой вести все сидели шокированными.
Был на левом берегу Кременчуга один вокзальчик, переделанный из чего-то имперского, и пара хуторов. Возможно, это было какое-то безымянное поселение, либо же продолжение от самого города, что целиком и полностью располагался на соседнем берегу. Выглядел он примерно также, как и в Будёновке. Закрытого типа, и, на первый взгляд, даже меньше, чем тот. С остановкой его было видно полностью, вдоль и поперёк, даже не отходя от окна. Алёна отвела Софию к себе в вагон, старичок вышел подышать. Иштван неизвестно, куда ушёл, ну и ладно. В итоге Янош и Игорь остались наедине.
— Так вот, насчёт срока долга… — Янош заговорил спустя некоторое время после остановки, сидя на правой скамье. — Почему так много?
— Потому что это примерно так и работает. — Уверенно ответил Игорь. — Ты приходишь в банк, говоришь, что тебе нужны деньги на хату, и тебе их дают под расписку. Ну, потому что ты нищий крестьянин, откуда у тебя деньги? Ты берёшь… ты подписываешь две бумаги. Одну тебе, одну они себе оставляют.
— А сколько вообще стоит-то это всё?
— Около пятисот тогдашних рублей.
— А на сегодняшние сколько?
— В червонцах около девятисот.
— А куда мне ваши червонцы? Я вот простыми деньгами плату получаю. Их сколько надо. И почему девятьсот.
— Много. Я таких чисел не знаю. И этого тоже не знаю, отстань. — Он попытался отвлечься на газету, которую уже тысячу раз прочитал.
— У меня зарплата сейчас сорок пять рублей, сколько месяцев мне пахать надо на такую?
— Примерно рублей тысяча. — Он ответил спокойно. — И вообще, ты у меня такое не спрашивай. Я считать не умею. В газетах писали, что эти вот твои сорок рублей равны четырём червонцам. Дальше сам.
— Ой… бог с вами… — Тяжело вздохнул он.
Янош так и не дождался ответа на свой вопрос. Иштван вернулся, лёг на свою койку и стал читать свою книгу дальше, с таким лицом, словно увидел что-то отвратное. Попробуй разбери всю эту дореволюционную писанину.
Между тем, поезд скоро тронулся. Так резко тронулся, что все, кто находился внутри, моментально полетели назад. Эти звуки несчастных падений были слышны со всех точек поезда. Милиционер даже встал у своей конуры, когда вернулся с другого конца вагона, чтобы извиниться за произошедшее. По его словам, они «сами не ожидали, что это произойдёт». Затем извинился и ушёл обратно.
— А он ест вообще? — Обеспокоенно спрашивал Янош Игоря. — Сколько их вижу — они всё бегают и бегают, вот неугомонные.
— Ну бывает иногда. Видишь, с какими они нарядами. Туда половину рынка сгрести можно. Вот и несут не привлекая внимания.
— Да я же постоянно мимо его каморки проходил, он только газету там читал, да спал.
— Ну а что ему ещё делать? У него компаньон есть. По крайней мере, должен быть. Только вот, тащится неизвестно где. Может и еду ему несёт, уж не знаю.
— А откуда они еду-то берут вообще?
— Так им чай этот… со станций завозят. В локомотив сгребают, потому что больше некуда, и тащат оттуда понемногу.
— И чем их кормят?
— Как и всех небось. Я вот в Горловке стучался к нему, спросить где газеты можно взять, так он там заперся намертво. Может даже не один. По итогу ответил только по отъезду из Юзовки, что теперь только в Павлограде, вот, видишь.
Янош даже засмеялся. Смех потянулся и за Иштваном. Вскоре с другого конца вагона возвращался и старичок. Более ничего интересного не происходило вплоть до ночи, когда поезд уже был у Черкасс. Оставалось буквально полчаса.
Он уже проезжал сосновые и дубовые лесные массивы, они же Черкасский бор. За окном — непроглядная тьма, где густой лес подступал почти к самому окну, касаясь его своими ветками деревьев. Единственное, что видно в окне коридора — как желтый луч прожектора паровоза вырывает из тьмы заснеженные лапы сосен, а из трубы валят искры от каменноугольного дыма, улетающие назад в темноту.
При подходе к городу в темноте снизу начинала прорисовываться россыпь редких тусклых огоньков — слабое керосиновое освещение, что создавало вид оживлённости данного места даже по ночам. Справа по ходу поезда, далеко внизу, угадывается огромная тёмная пустошь замерзшего Днепра. На льду мерцают одинокие огоньки — сигнальные фонари рыболовецких артелей или зимних переправ.
И вот — Черкассы. В темноте проплывают громады заводов, из которых валил белый, едва видимый под ночным небом пар. К тому же из-за света в самом поезде, пусть и очень тусклого, небольшая часть его интерьера отражалась изнутри, не давая насладиться видом в полной мере. В щели деревянных рам вагона вместо чистого морозного воздуха начинает проникать густой, специфический запах: смесь сосновой стружки, махорки, угольного дыма и сладковато-приторного запаха патоки. Игорь объяснял это наличием в городе «единственного и неповторимого» сахарорафинадного завода, что работал, по ощущениям, что круглосуточно.
Поезд сбавляет ход, колеса визжат на стрелках, и состав медленно въезжает на освещённую платформу. Вокзал — двухэтажное кирпичное здание, что подсвечено редкими фонарями. На фасаде — крупная надпись на украинском «ЧЕРКАСИ». Надпись на русском тоже была, но уже со стороны входа. Эта странность с языками не показалась никому удивительной.
Платформа утопает в густом пару от паровоза и морозном тумане. На ней стояло заметно больше красноармейцев в длинных шинелях и милиционеров с винтовками, чем на обычных станциях.
— Вы где-нибудь видели их вообще? — Иштван, сидя уже внизу, вместе с Игорем и Яношем, показывал им рукой на одного из таких милиционеров. — Как думаете, он сюда?
— Да не сюда. Они тут патрулируют просто. — Спокойным голосом, чуть ли не шёпотом ответил Игорь, то и дело переминаясь на скамье. Не мог спокойно усидеть на одном месте.
Несмотря на поздний час, у паровоза и пассажирских вагонов стоят кутающиеся в шали бабки.
— Ты курить не будешь? — Игорь с интересом спросил Иштвана. Янош вновь ушёл в уборную. — Там махорку я вижу просто.
Он кивнул в сторону прилавка, где сидела одинокая бабушка. Если это можно назвать прилавком — сидела она, скорее всего, на стульчике, а товары стояли на деревянной и очень низкой скамейке и в по соседству стоящем ведре — там были яблоки.
— Не, не курю, извини. — Со вздохом произнёс он.
— Махоркой просто пахнет, не чувствуешь?
— Я не знаю, чувствую ли я запахи. — Иштван отвернулся. — Только если прямо сильные, как он паровоза например, а вот такое — нет.
— Ну, ладно, как знаешь, а я пошёл. — Он встал, удалившись в ту же секунду.
Между тем, Иштван посмотрел на старичка. Он уже спал. На станции тем часом происходила проверка букс. Сцепщики с тяжёлыми фонарями и молотами бродили вдоль колёс, издавая звонкий металлический гул, что отдавался всему вагону.
Тут пианист вспомнил, что несколькими днями ранее ему сказали, что на крупных узлах при остановках дозаправляют состав. Ради интереса он решил выйти и посмотреть, как это делают. Одновременно с этим он взглядом пробежался по расписанию. Нашёл Черкассы и перевёл взгляд правее — на время. Стоянка как раз была полчаса — с двадцати двух десяти до двадцати двух сорока ровно. На часах только доходило пятнадцать.
Можно сказать, Иштван вышел вслед за Игорем, потому что увидел его уже у этой бабушки. Он там что-то покупал, стоя с сильно согнутой спиной, в упор отказываясь приседать. Стоило ему на это всё засмотреться, как тут его резким голосом заставили вздрогнуть.
— Гражданин, отойдите с дорози пожалуйста. — Это был мужчина в служебной одежде. Из-за темноты казалось, что она была ему не по размеру. Может потому что оранжевый свет от ламп врезался в неё немного, хотя вообще она была синей, но казалась чёрной из-за темноты, но с оранжевым от света оттенком. Ходил с какой-то палкой и поезд ощупывал, постукивая колёса.
На перроне также были и выходили люди — относительно мало людей, но все из них шли с сумками и чемоданами наперевес.
Состав стоял напротив колонки с водой. Колонка эта стояла в самом конце перрона, куда обычным людям идти не нужно. Проще говоря — чтобы никому не мешать. Её уже открутил помощник машиниста — весь в саже и засаленном ватнике. Он в одиночку откинул тяжёлую крышку бака для воды на боковине тендера. Иштвану удалось застать лишь самый конец, когда такой же худой мужчина в форме, как он, отодвигал тяжёлую её крышку. Он же повернул гигантский, металлический хобот этой колонки прямо под люк бака, который находился прямо вторым после локомотива. Люк же располагался сбоку, но не прямо посередине, а выше.
Рядом с составом стояли вагонетки с углём. Угольщики с помощью больших совковых лопат кидали уголь снизу вверх, прямо в тендер. Это было долго. Всё то время, что Иштван стоял и наблюдал, они загружали уголь, вручную.
А ещё, к нему подходил Игорь, и какое-то время наблюдал за этим вместе с ним.
— Вообще, автоматически они должны его загружать. Видать оборудование сломано.
— Оно и неудивительно. — Иштвана будто что-то рисовал ногой. — А как автоматически-то? — Он с недоумением посмотрел на него.
— Видишь тендер. — Он указал на него пальцем, а второй рукой уложился на плечо Иштвана. — Вот здесь есть два отверстия к нему. Одно для воды, другое для угля. Оно сверху, ты его отсюда не увидишь. Вот хобот, бачишь, от станции прям с конца идёт — вот уголь также должен, по идее, загружаться, только в другое отверстие, а вот не может, как видишь. Но, с другой стороны, это даже и к лучшему. Тут бы сейчас такой шум стоял, ей-богу. Вот сейчас они загрузят и отчалят, хе. Пойдём. Тут больше ничего интересного.
Они ушли, и спустя ещё пять минут поезд вновь тронулся и поехал. Из окна Иштван наблюдал только людей в форме сквозь едва освещённую темноту.