Карпатская разлука

Утром Иштван вспомнил, что у него, вообще-то, есть девушка, и, возможно, будущая жена, поэтому он решил уделить ей некоторое внимание. Они часто разговаривали, просто уже о своём. Вместе с Яношем, порой, также.
Поезд уже был на подъезде к Кагарлыку. В обеденное время  солнечные лучи активно пробивались сквозь уже охладевший вагон поезда.
— Вот, насчёт зрения тебя хотела спросить. — Вместе с Иштваном она сидела на правой скамье старика, который вновь ушёл в неизвестном направлении. — То есть ты всё это время молчал об этом? Почему ни мне ни Яношу не сказал?
— Я просто не знал, как вы отреагируете. — Он виновато смотрел в пол. — Не знал, поэтому и молчал. Извините.
— И ведь надо было полгода молчать. — Она положила руки на стол. — Как тебе удавалось так хорошо притворяться? Я даже не видела, что ты щурился. — Её голос был расстроенным и недовольным.
— Ну я же не прямо слепой. Я хорошо вижу, но под вечер зрение туманится. Под утро просыпаюсь — будто всё нормально. Вот даже сейчас — с окна всё прекрасно вижу, даже сквозь иней, а вот под вечер…
— Ну, сходим, да узнаем.
— А очки-то, они как вообще? Долго делаются? Дорого ли стоят?
— Зависит от типа. — Вмешался Игорь, оторвавшись от газеты. — Если просто для коррекции зрения, то не особо дорого, а вот астигматические уже подороже.
— И насколько дороже?
— Рублей пять-семь точно хватит.
— Пять-семь рублей за очки?! — Иштван сидел очень удивлённым.
— Вопрос качества. Зависит от оправы ещё. Металлические вполне лет десять служить могут, а то и больше. Ну и линзы в цену тоже входят. Если их в оптике не окажется, придётся ждать. От двух недель обычно. Ну и они будут дороже соответственно.
— Да ну какой от двух недель, вы издеваетесь.
— Прямо срочно нужно что-ли?
— Не сказал бы. Но всё равно, долго ведь.
— Тогда в Харьков езжайте. Там с любого места вам за полчаса всё быстро сделают.
— Нет, спасибо. Итак много денег уже потратили не пойми на что.
— Хе-хе-хе. Кстати, у вас рецепт-то есть?
— Нет. А надо? — Иштван будто бы занервничал.
— Так конечно. В нём вся информация о твоём зрении и записана. По ней ведь делают.
— И где мы его достанем?
— Так в любую поликлинику к офтальмологу сходите.
— И как приём проходить будет?
— Тебя посадят на стул и скажут называть буквы с таблицы, закрыв один глаз. Если назвать не сможешь — дадут оправу. Будешь называть с ней. И будут менять её пока последнюю строку идеально не назовёшь. После, если всё плохо, тебе измерят расстояние между глаз, а потом светить будут, на астигматизм это. Вот… если всё неутешительно, и по прогнозам ты умрёшь от Паркинсона через полгода, тебе выпишут рецепт со всеми данными. С ним уже и идёшь по направлению, в любую оптику в городе.
— Хе-хе. Ладно, понял я.
— Ты, разве, никогда на приёме не был? Даже в своей стране хотя бы?
— Нет. Так а зачем. Всё же нормально было.
— Было… — он потёр нос. — наблюдаться у врачей каждый год надо было.
— Да ладно. Не умер же. Я что же, на богача похож? — Он облокотился на свою руку на столе.
— Как знаете. Дело ваше. Просто имей в виду — ко врачам ходить надо. Особенно, если болеешь очень долго чем-то.
— А иначе?
— Иначе смерть. Ты шо, умереть хочешь, чи шо? — Он поднял на него глаза и стал рассматривать. — Молодой, амбициозный парень. Рано тебе ещё на тот свет уходить.
— Кто знает. Может опять на войну отправят скоро.
— Тьфу-тьфу-тьфу. Сплюнь. Всем уже хватило.
— Предосторожность никогда не бывает лишней, знаете ли.
— И не надо от семьи своей ничего скрывать. Тем более от девушки. — Он пригрозил ему пальцем, смотря на неё. — Доскрываешься, а потом сляжешь, да помрёшь. Это ладно там, зрение. А если что серьёзное будет? Вот ногу сломаешь, также молчать будешь, а?
— Да не буду я.
— Так не делается, Иштван. Никогда не молчи. До добра это не доведёт. Никогда не доводило.
В окне уже появились глубокие заснеженные овраги, высокие холмы и крутые извилистые балки. Мелькают заснеженные хутора и крупные сёла где-то там издалека. На верхушках холмов вырисовываются тёмные силуэты деревянных ветряных мельниц, стоящих на белом снегу, и синеватые дымки из печных труб мазанок — люди уже затопили печи.
Высокие кирпичные трубы местной сахарной фабрики. Из них валит густой белый пар, смешивающийся со свежим туманом, а воздух у полотна снова приобретает легкий сладковатый привкус свекольной патоки. Прямо как в Черкассах.
Справа по ходу поезда проплывают облетевшие заснеженные кроны огромного ландшафтного парка, где среди заснеженных аллей виден тёмный силуэт барского дома или его хозяйственных построек.
Вот совсем немного прошло, и поезд уже заезжал на пути вокзала. Типичный кирпичный станционный дом постройки Юго-Западных железных дорог — невысокий, с арочными окнами и плоской крышей, бережно накрытой свежим снегом. На табличке — надпись КАГАРЛЫК. Всё, как и подобает остальным вокзалам, изначально создававшихся именно как вокзалы.
Как и на всех предыдущих вокзалах, здесь не было ничего интересного. Поезд поехал дальше. Спустя два часа дороги, когда состав только-только, казалось бы, отъехал от города, поезд вдруг необычно содрогнулся, словно на путях что-то лежало. В это же мгновение он вдруг резко остановился, хотя ранее этого не делал. Все пассажиры со всех вагонов не на шутку испугались, поэтому милиционеры вышли выяснить в чём дело. Их отсек был открытым. Недалеко было какое-то село. Иштван издалека заметил какого-то паренька, который пытался подобраться к поезду, подобно партизану — двигался необычно, словно ползал, при этом старательно пытался скрываться за облысевшими кустами и деревьями. Совсем скоро Иштван потерял его из виду, но ненадолго. Некоторое время спустя он, оглядываясь, запрыгнул в вагон, где троица и сидела. Также осторожно прошёл мимо всех пассажиров, а когда пианист выглянул, чтобы понять, в чём дело, то увидел, как этот «некий кто-то», как он выразился, залезал на верхнюю полку справа, та, что для багажа. Одет был налегке — в одной лишь лёгкой куртке и брюках. Свою короткую стрижку накрыл видлогою. Сам же был весь в снегу. Лишь немного успел отряхнуться, но того всё равно было предостаточно, что под ним, что на нём.
— «И как только он не замёрз, когда так ползал?» — Лишь мелькало у Иштвана в голове.
Когда он полностью слился с этой полкой, шокированные взгляды пассажиров прервал вошедший милиционер. У него разом все начали расспрашивать в чём дело.
— Успокойтесь, граждане, успокойтесь! — Повышенным тоном говорил он. — Одна неприятная ситуация произошла. — Он сложил руки перед собой. — Хотелось бы узнать — есть ли в вагоне дети лет до четырнадцати?
Детей такого возраста, как выяснилось, не оказалось. Были лишь старше. Самым молодым оказался парень лет шестнадцати где-то в другом конце вагона. Ехал вместе со своим отцом. Милиционер продолжил:
— Как бы вам всем попроще объяснить… на рельсах погибла утка. Сейчас выясняем чья.
— Какая утка зимой, ну. — Ворчливо сказала на вид пожилая женщина. — Они бы у меня все сдохли на таком морозе-то. Скажите как есть, чего тянете? — Она махала руками при этом.
— Внешне она килограмм семьдесят, но сказать сложно. А ещё, на самом деле, кхм… это не совсем утка. — Он вдруг зашипел и отвернулся. Стоял он, кстати, всё это время, возле своего отсека. — Парень малый, с виду прямо подросток. Под поезд бросился. — Он говорил на удивление спокойно. — Ну, голову ему там отсекло, ручку правую.
— Ой, фу… мерзость какая. — Та женщина вдруг вскрикнула.
— Ну вы же сами просили как есть сказать, я и сказал. — Он даже ухмыльнулся.
— Ну не в таком же виде, Господи… чей-то ж сын, по любому, может брат, а вы так спокойно об этом говорите. Не стыдно ли? А если бы это ваш ребёнок был, а?
— Так, всё. Гражданочка. Не надо тут соплей. Сейчас разбираться будем, кем он, кому приходится. Постоять немного придётся в этой глуши, уж простите.
— Какой постоять, вы чё. — Возмутился мужчина в толпе. — Мне завтра с утра на завод на смену. Я чё начальству сказать должен? Мне на слово кто поверит, скажите мне.
— Значит всем, кому будет нужно, обратитесь ко мне в Обухове, я всем выпишу. Штамп вам в Киеве поставят, только обратиться не забудьте.
— И долго мы тут торчать будем?
— Пока разберёмся, пока врачей сюда вызовем, пока его по частям соберут здесь, ну… часов семь, наверное.
— Ой Господи, а… — Мужчина потёр глаза средним и большим пальцами.
— Ну мы обращение в Обухов уже подаём, просто ждите.
Таким образом они и простояли. Только не семь часов, а восемь. В итоге в Обухов они приехали только в девять вечера, ближе к десяти. Если бы не это несчастье, поезд был бы уже в Киеве к часам так восьми точно. На месте, где это произошло милиционеры очень долго искали в снегу его какие-то части тела. Какие — не уточняли, но бригада врачей, на удивление, подъехала очень быстро. Ну как быстро, спустя полтора часа, и то пешком. Три человека.
В самом деле это оказался молодой парень. Спустя ещё час выбежала его мать, вся в слезах. Так громко рыдала, что было слышно даже за закрытыми дверями. Она им сказала сквозь плачи всё, что могла — Никита. Девятнадцать лет. Сказал, что уходил на рынок, а сам оказался здесь. Мать узнала об этом столь поздно из-за того, что была уверена в его словах. Также она говорила, что ранее не видела никаких предпосылок к этому. Жил обычной жизнью, а в последние два года перестал с дивана вставать. Поговорив с ней ещё немного, выяснилось, что парень неоднократно подвергался насилию с её стороны, но, по её словам, «не часто, но била его», сопровождая всё это жестокими оскорблениями. Её не повязали только из-за того, что у здешних милиционеров не было полномочий это делать. Её отпустили, лишь сказав на прощанье пару слов соболезнований. Всё остальное время поезд просто пытался дозвониться до следующей станции. Только спустя шесть часов это удалось.
Всё это Янош подслушал из отсека, где к моменту отъезда находилось двое служащих. Он специально старался стоять вдалеке, чтобы ненароком не спугнуть их. Он стоял около уборной и делал вид, что читал газету. Милиционеры говорили это шёпотом. Видимо, не хотели пугать народ. Они разговаривали очень долго, в течение целого часа. Янош сделал вид, что вышел из уборной, вернулся, и рассказал это всё полушёпотом и троице, и Игорю, а старик… старик как раз вышел в Кагарлыке. Никто сразу и не обратил внимания на то, что его чемодана сверху уже не было.
За это время они как раз приехали в Обухов. В окне ничего не было видно, поэтому было сложно понять, где они вообще были. Вокзал был погружён в полную темень, и на поезд, на удивление, никто не заходил. Интересно, почему.
Зато наведалась проверка после отъезда из города. Они шли с последнего вагона. Вскоре очередь дошла до них.
— Уважаемые товарищи пассажиры, сейчас даём вам пять минут времени достать билеты на проверку. — Сказали они сразу с порога повышенным голосом.
В поезде было даже светлее, чем вчера в это время. Все, кто мог, это сделали. Мужчины в строгих милицейских формах поочерёдно у каждого проверяли билеты, а у некоторых даже спрашивали цели поездки.
— С какой целью едете? — Говорил один из них, когда взял билеты из рук Иштвана.
— Товарища погибшего навестить, а зачем вам это?
— Просто формальность, ничего. Счастливой дороги.
— Хех. Для кого она счастливой будет, после такого. — Сказал он это после того, как они отошли.
Пяти минут и не прошло, как снова что-то произошло.
— Э, С… Саня, иди сюда. — Сказал он, смотря на верхнюю полку. Ту самую, куда пару часов назад спрятался тот паренёк. Он уже пытался его вытащить, но безуспешно. Выглядывала только рука. Пассажиры смотрели на это молча и с удивлением.
Второй милиционер подошёл, и вместе они вытолкали того паренька с полки. Он упал с сильным грохотом. Их было всего двое.
— А ну пошёл вон отсюда! — Кричал кто-то из тех.
— Ну, ну, мужики, вы чего. Мне же до Киева добраться только, а денег нету, поймите.
— Вот до Киева ты, считай, добрался. По шапке потом получишь.
Те двое, что сидели в отсеке, вышли на этот шум.
— Подойдите сюда пожалуйста. Помощь ваша нужна. — Милиционер постарше звал милиционеров помладше. Те, что стояли у парня на полу, были в чёрном, да со знаками отличия, и одеты более по-тёплому, тогда как обычные контролёры были одеты в стандартную милицейскую форму. Даже на улицу они в этом выходили.
Они подошли.
— Посадите его пока у себя. Сейчас мы остальные вагоны обойдём, и вернёмся. Саня! — Обратился он к нему. — Третий вагон, запоминай. — С этими словами они пошли дальше, а парня увели в отсек.
— Я уже запутался, кто из них кто. — Иштван сидел в недоумении.
— Тоже. — Ответил Янош, взглянув в окно, из которого уже ничего не было видно. — Меня вот, абсолютно точно также согнали. И его с перрона скинут в последнюю очередь, как и меня вот.
— А у тебя-то что было? — Заинтересовалась София. — Ты же честно ехал, разве нет?
— Я тоже так думал. Я же ведь не сразу заметил, что билет у меня стырили, вот и сидел спокойно, думая, что он есть.
— А как ты в поезд-то вошёл? Если билет у тебя украли?
— Ну, в Екатеринославе он ещё был, я это помню прямо как сегодня. Вот, в промежутках, видать, и стащили.
— А как это было вообще. Как ты понял, что билета у тебя нет?
— Ну, они ко мне подходят, говорят: «Билет покажите». А я сижу, глазами хлопаю, не понимаю, что до меня пытаются донести. По-французски они и не пытались говорить со мной, вот. Кто-то из тамошних пассажиров, видимо, понял, что я овощ, и чуть ли не сам крикнул мне, уже по французски: «Montrez-leur le billet»!¹ Я начинаю щупать карманы, а понимаю: билета там нет. Начинаю судорожно искать его на скамье, в чемодане, под столом, а его нет! Они на меня уже начинают смотреть, как на идиота, я им пытаюсь объясниться, что то-это, билет украли. Они даже слушать не стали, сразу потащили меня, вот точно также, прямо с этюдником, в этот отсек, и сидел я там под взглядами сурового бородатого мужика. Как поезд остановился, меня за шкирку потащили и выкинули, а позже этюдник на меня сбросили, но промахнулись — он на перрон упал, ну а дальше вы знаете… — Он обидчиво отвернулся, хотя говорил спокойно, даже местами со смехом. — И ведь, я покупал билет, я сидел на своём месте, и все, кто там присутствовал в тот момент, это знали и видели. Я тем олухам даже приглашение это злосчастное показывал, а они на него даже не взглянули.
— Ну ты догадался, конечно, без знания языка, вообще какого-либо, в чужую страну переться. — Иштван смотрел на него с улыбкой.
— Работа, видать, у них такая, не серчай на них. — Игорь утешал.
— Так они даже не пытались разобраться, в чём дело, видите что.
— Видим… — Иштван прервал его. — Ну, давайте о плохом не будем… знаете, а мне вот, нравится в поезде сидеть. В ночь вот так вот, с людьми разговаривать. Только ради этого бы и катался, только вот я не такой богатый, хе-хе. Даже с людьми как-то охотнее общаться.
— Оно я и вижу, ты здесь не пугливый какой-то. Что, опять с поезда сойдём, по новой всех сторониться будешь?
— Да отстань ты. — С этими словами он залез на свою скамью. — Да, буду. И ты меня не переубедишь. — Отвечал он уже сверху. — Ну, боюсь я людей, что я сделаю. Не могу я рядом с толпой находиться. Всё, я спать, спокойной ночи.
— Я, пожалуй, тоже лягу. — София залезла на свою скамью рядом с пианистом.
— Вот так и разошлись, хе. — Яношу было даже смешно.
Где-то к часу ночи поезд остановился в Козине. Совсем недалеко от Киевского вокзала. Иштван к этому часу уже спал, Янош с Софией тоже, а вот Игорь нет.
По воле этого случая ему даже удалось застать то, что Янош пророчил. Именно в тех деталях, которых он предвещал: парня также грубо, под крики и маты, столкнули, полностью проигнорировав его мольбы этого не делать. После этого они удалились в другой вагон.

¹ "Покажите им билет!" (Французский)