Карпатская разлука

На следующее утро, сразу же, как в окно комнаты Яноша ударил солнечный свет, все встали, начав собирать вещи. Помимо постельного белья туда закинули и кучу личных вещей, а именно: несколько пар исподних кальсон и носков от каждого, насколько же это важно, штанов и брюк на непредвиденные случаи и пару строчек. София же положила туда свой излюбленный сарафан, в котором троица впервые познакомилась, а также сорочку. Именно сорочки тогда были популярны. У них часто отрезали рукава, чтобы жарко не было, но Вароши портить свою одежду не хотели, поэтому их просто загибали. Да, София себя уже считала венгерской, неофициально уже взяв фамилию своего возлюбленного.
Осталось только дождаться вечера. В ресторане уже все привыкли, что Вароши куда-то исчезают, да и Димитр не против. Потенциально, узнав о победе Яноша где либо ещё за рубежом Донецкой губернии, посетителей в ресторан может нагрянуть даже больше. Может даже не только со всей Украины, но и Белорусии и России. С момента победы прошло уже достаточно времени, чтобы новость о региональной победе просочилась в другие губернии. Странно, вроде бы Янош внёс вклад в культуру всего союза, однако за пределами одной только губернии о нём никто не знает. Волокита.
— А еду-то куда класть? — Янош задумчиво чесал затылок. — И что класть.
— Да хлеб сейчас на куски нарежем и в печи запечём, не бойся. — Утешал Иштван.
— Да я и не боюсь. Просто у нас кроме хлеба и жрать больше нечего. И именно жрать, а не есть, потому что мы только голодаем сидим. Иштван, вот ты не мог догадаться с собой хотя бы что-то брать? Всё в одиночку хавал, а нам что?
— Я тебе как жидкое-то с собой возьму, ты чё? — Возмущался Иштван в дверном проёме его комнаты с вытянутой, как у попрошайки рукой. — Совсем башка не работает с голоду-то?
— Вы не переживайте так. — Утешала их София. — Всё наладится. Люди кончину Ленина окончательно переживут со временем, и дефицит этот уляжется. Всё вернётся на свои места. Вот увидите.
— Ну в самом деле, Яни. Деньги у тебя были, есть, и, неизвестно ли, будут. Почему ты не ел часто — вопрос хороший. Пока была возможность — пользовался бы. Чего на объедках одних сидеть.
— И вовсе не настолько редко я ел, как ты думаешь. — Янош продолжил. — Просто когда ты сваливал невесть куда, я и заказывал, вот я и…
— Слушайте. — Резко прервала их ссору София. — Если не прекратите ругаться, я никуда не поеду, ну в самом деле, достали уже. Каждый день почти, одно и то же, из-за всякой бредни. Вам самим-то не надоело, а? — Она стояла возле печи всё это время.
— Да ладно чего ты… — Испугался Иштван. — Не убьём же друг друга.
— Только сего мне и не хватало. Так, ладно. Кто на рынок за яйцами пойдёт?
— Вот пусть он и идёт! — Возмущённо промолвил Иштван, указав на брата пальцем, стоя посреди коридора, после умчавшись в его комнату.
— В самом деле, Иштван, сходи, а? Я пока сухари заготовлю. Можешь ещё пирожков взять, на всякий случай. Мало ли.
— Да иду, иду. — Проворчал он. — Всё на мне, как обычно.
София опечаленно вздохнула.
— И вот надо из-за бог знает чего с самого утра ссору зачать?
— Ну а чего он лезет со своей едой. — Успокоившись продолжил он. — Сам виноват, что не ел, я-то что?
— Ой, всё. Иди уже.
Иштван ушёл торговаться. Надев тяжёлые на вид, а возможно и на самом деле сапоги, он захлопнул дверь, а София с Яношем тем часом принялись делать сухари из вчерашнего ржаного хлеба, который так и остался лежать на столе. Взяв нож она нарезала не тонкие ломтики, как в прошлый раз, а в палец толщиной.
— Зачем такие огромные куски-то? — Янош был непривычно удивлён этому.
— Так тонкие в поезде раскрошатся, а эти, ну… хоть землетрясение переживут. Я лучше кубиками их сделаю. Печь пока поставь.
Янош, взяв спички и подпалив чурку в центре отсека через тонкие прутья, заставил печь медленно нагреваться. Настолько медленно, что уже через пять минут Яношу надоело ждать, и он вновь пошёл на кухню.
— Ну что там, горит? — Спросила она.
— Горит. Но так долго…
— А что ты хотел. Керосинки — это, извини меня, роскошь. Да и зачем она нам, когда у нас печь есть, наша — русская. Да — медленно, зато результат какой.
— И сколько ждать надо?
— Полчаса минимум. Но лучше — дольше. И на слабый огонь поставь, а то сожжёшь.
— Так быстрее же прогреется.
— Тебе руки свои не жалко? — Нахмурено посмотрела она на него. — Ручка заслонки она же гореть тоже будет, а она видишь какая тяжёлая  — попробуй-ка сними быстро. С медленным огнём она хотя бы тёплая будет, а ты её сейчас докрасна калишь. Убери.
— Ай, ладно, сейчас.
— Как же без меня-то жили. Я удивляюсь порой. — Вздохнула София. — Что этот своей детской оживлённостью, что ты своим детским поведением, вы как два ребёнка, честно, хотя оба старше меня.
— Ну, какое воспитание. — Он сбавил огонь. — Уж прости. Его в детстве били, а на меня внимания не обращали. Всё за ним бегали. — Он потёр руки. — Вот он и вырос таким… отстранённым что-ли, а я… как видишь, жить без него не могу. Вижу в нём опору, будто отца своего. И ведь отец у нас был, да только так церковью своей был занят, что ни на мать, ни на нас особо никогда не обращал внимания. Его-то можно понять. Священник же. Вообще они какие-то странные все. Верить в дядю на небе, когда уже есть давно подтверждённая теория эволюции?
— Тоже никогда не считала это нормальным. Но я не в праве их за это осуждать. Знаешь… — Она задумалась. — Мне в целом без разницы, какой религии или национальности человек, лишь бы был хорошим.
— Эти европейцы со своей нацией весь смысл религии загубили. Вот, раньше как было? Если раньше у тебя при вопросе «кто ты еси, кем будешь?» отвечал: «христианин» или «католик», то к тебе вопросов не было. Да даже если ты в Аллаха веришь, тебя бы ещё могли здесь принять и простить, особенно, если ты поменяешься во мнении. — Он встал у дверного проёма. — Отличие религий от наций понимаешь в чём? Религию ты можешь в любой момент поменять, и к тебе вопросы отпадут. А если ты условный француз в Англии, то всё: молись, чтоб тебя не съели. И ведь ты никак не можешь поменять нацию. Нация ведь дана тебе при рождении. Да и что такое нация сама по себе? То есть кто-то там сверху, решил, что если ты какой-нибудь серб, а твой сосед чувствует себя хорватом, то это две разные нации? Ну это же жах какой-то.
— Я вообще не понимаю о чём ты. Причём тут нации. Причём тут религии. Мы вроде сухари пекли.
— Извини, отвлёкся.
— Ничего страшного.
— Ну помилуй. Ты подумай только. Вот ты знаешь где находится королевство сербов, хорватов и словенцев?
— Откуда мне знать. Я женщина. Я и про свою страну-то ничего не знаю. У меня и образования-то никакого нет, в отличие от вас — мужиков. Кто такие словенцы, хорваты, сербы, я вообще не знаю. Это вы знаете всё, но спотыкаетесь на обычной готовке. Странные вы.
— На Балканах находится. Ну там где Греция, Османская империя, бывшая уже. И ты про себя так не говори — ума всегда можно набраться, кем бы ты ни был. Сейчас тебе читать умные книжки никто не запрещает. Это раньше нам, мужикам, вас избивать до полусмерти было дозволено, а сейчас нет. Так вот, о чём это я… — Он сел за стол. — Вот есть сербы, а есть хорваты. И в чём разница? Они же говорят на одном языке, они оба славяне. Я серьёзно. Их языки между собой буквально ничем не различаются, вот абсолютно ничем, даже немного. И смысл было кому-то там сверху выделять хорватов как отдельную нацию? Я не понимаю.
— Какой ты настойчивый… — София села к нему за стол возле окна. — Говорю же тебе — я ничего не понимаю. От меня-то ты что хочешь услышать? Ты же знаешь — я не разбираюсь абсолютно ни в чём, с Иштваном о таких темах говори, а не со мной. Я бы с радостью тебя послушала, если бы понимала, о чём ты вообще говоришь. Я понимаю только, что это что-то умное, но извини, это, пока что, не моё.
— Так мы исправим. Чего ты так?
— Да ничего. Иди лучше, печь проверь, горит уже поди.
И в самом деле, печь уже догорала, дыша мягким, сухим жаром. Янош, выгребши последние тлеющие угольки, дал Софии плотно уложить хлебные ломти на потемневший от копоти железный лист и ловко отправить его вглубь печного зева, прикрыв заслонку.
Вскоре по комнате поплыл густой, уютный запах поджаристой корочки. София то и дело заглядывала внутрь, переворачивая будущие сухари и стуча по ним ногтем — проверяла, просохли ли насквозь. Готовые, звенящие сухари она легким движением высыпала прямо на расстеленную на столе чистую холстину. Теперь им нужно остыть, иначе в мешке они мигом отсыреют и покроются плесенью. Янош молча наблюдал за её точными, привычными движениями, чувствуя, как домашнее тепло этой комнаты постепенно сменяется тревожным предвкушением скорой дороги.
— Что-то Иштвана уже второй час нет. — Взволнованно думала София, любуясь на свои сухари, сидя за столом с Яношем.
— Его и вчера примерно столько же не было. Он постоянно надолго уходит. Привыкай, хе-хе.
— Не смешно. А вдруг убили?
— Да кто убьёт-то? Сколько себя помню — никого на рынке с оружием не видел. Из селян наших именно. Только патрульные да милиция, всё.
Внезапно дверь распахнулась, и в неё ввалился Иштван с корзиной яиц и газетой с пирожками в руках.
— Дошёл. Герой. — Милым голосом сказала София, глядя на его запыхавшуюся фигуру.
— Ну вы посмотрите, а… — Он отряхивал с себя снег, положив кульки с добытым на лавочку возле кухни. — Пятьдесят копеек за десяток яиц, пятьдесят! Я, конечно, понимаю, там дефицит, и всё такое, но это грабёж! Пятьдесят копеек за яйца… застрелиться можно.
— Ну хоть принёс, уже что-то. — Продолжала она его хвалить. — Печь уже разогрета, сейчас кастрюлю с водой поставлю и сварю.
— Да я и чувствую, что разогрета. — Иштван начал оглядываться. — Жареным чем-то пахнет. — Он обратил внимание на сухари на столе. — На-адо же, сухари. А чего такие крупные?
— Чтоб не раскрошились по дороге. Ты разденься сначала, потом заходи.
— Сейчас, сейчас, моя хорошая. — Он повесил овчинку.
— Как всё прошло?
— На рынке опять того старика встретил. Ну, у которого чемодан вчера купил. Он меня так захвалил, аж обнять хотел, ой…
— В честь чего это? — София подняла руку и поднесла её к щеке, вникая в разговор.
— А я вчера вам умолчал. — Он выпрямил кисть так, что указательный палец был дальше от всех. — На самом деле я вчера у него этот чемодан покупал не за девять рублей, а за семь, а остальные два рубля вот эти, я потратил на лекарство в аптеке от малярии. — Он сел посередине между ними. — Я когда к нему тогда пришёл за чемоданом-то этим, он мне и рассказал, что сын у него малярией заболел. Так вот. Я купил ему это лекарство в аптеке, а там врач — жидярой оказался. И не в смысле жадный человек, а в смысле реальный жид. Вы хоть раз жидов у нас в краю видели? Лично я — никогда. Да даже в Хусте у нас жидов нет, никогда не видел, а тут в аптеке, да ещё и историю хорошо знает. Вот, знаете почему жидов сейчас по всему миру не любят? — Он вновь поднёс согнутый указательный палец к губе, но уже ближе к подбородку. — Дескать, они чуму в Европу в средние века занесли, представляете? Вот за это к ним сегодня такое недоверие.
— Я ещё слышал, что они по общинам делятся. — Ответил Янош, полностью облокотившись на спинку стула, держась левой рукой за стол. — Я думал жидов по всей Европе много, а тут их, оказывается, единицы.
— Скрываются может быть.
— Не называйте их жидами.
— Почему это? — Возмутились оба.
— В Русском языке, а может и не только, не знаю, жид — это оскорбление.
— Да ну… — Оба смотрели на неё с удивлённым взглядом. — Так ты же… ты же сама их жидами один раз назвала… — Добавил Иштван.
— В театре-то? — Вспомнила она. — Ну так, это ж когда было-то, это во-первых, а во-вторых, Николай второй реально считал во всём виноватыми именно жидов, и называл их так.
— Так вот почему провизор тот к себе как «еврей» обратился… — Иштван от стыда закрыл рукой глаза. — Господи… так стыдно.
— Причём, видимо, это только у вас — русских, это оскорбление, ибо у нас «еврей», это именно жид — zsidó. — Внезапно добавил Янош. — И ничем оскорбительным это не является. Да я даже не знаю, как их по-венгерски-то оскорбить. Это у вас — русских ко всем есть обидные клички. Хохол, кацап, лях. Я так думаю, что мадяр у вас это тоже оскорбление, хе-хе.
— Конечно. — Отрезал Иштван. — Когда на тебя веками одни и те же соседи нападают, естественно, ты начинаешь высмеивать их по каким-то признакам отдельным. Грустно, конечно, но по-другому, видимо, никак.
— Вот тебе и ответ на вопрос, София. — Янош обратился к ней. — Что будет, если политики решат придумать нации.
— Ты это о чём? — С нахмуренным видом спросил Иштван.
— Пока тебя не было, я тут ей лекцию по нациям устроил. Она меня, к сожалению, не поняла, но итог ты теперь знаешь, да, Сонь?
София лишь закатила глаза.
— Так вот, продолжу. — Иштван хрустнул пальцами. — Я как с аптеки вышел, я сразу к нему пошёл. Чемодан этот я забрал, лекарство ему отдал и всё. Он меня зацеловать там был уже готов.
— Так а в честь чего он сегодня тебя? — Янош наклонился вперёд.
— Сказал, дескать, сын у него понемногу поправляться стал после лекарства-то. Пить не хотел, ибо горькое, но пришлось. И чудо — на следующий день хромать перестал, но жар, говорит, ещё остался, ой…
— Ладно, это было очень мило. Даже благородно, я бы сказал. — Смягчился брат.
— Чемодану этому, кстати, лет тридцать, как минимум, представляете? Я сам удивлён.
— За тридцать лет никак не пошкодить его? А он хорош.
— Он им не пользовался просто всё это время.
— Ах, пирожки-то! — Опомнилась София. — А яйца! Вода же сейчас выкипит! Заговорили вы меня, ой… — Вздохнула она, ринувшись к печи.
— Яйца с пирожками на лавочке лежат! — Крикнул Иштван.
— Я вижу!
— Яни, дай-ка ей яйца, пока не стухли.
— Сча, хвилину. — Он встал со стола.
— Ну истинный, настоящий, наш казак! — Иштван показал ему прижатый кулак к груди, словно пригрозив чему-то.
София подошла к Яношу.
— Так… вот твои яйца… да куда же ты столько купил, Ишти… — Возмущался он.
— Самый минимум в одной корзинке десять штук, меньше нельзя. — Твёрдо ответил он, всё ещё сидя за столом, но уже пододвинувшись к прихожей. — Не мои правила, извиняй! Ну и ты пойми… — Сбавил он тон голоса. — пятьдесят копеек за это — самоубийство.
— Так… а это пирожки, да… какие огромные. — Ты за сколько их брал?
— Рубль двадцать.
— За один?!
— Не. За все четыре.
— И куда нам столько.
— Хочешь сказать, на одних яйцах наедимся?
— Нет конечно… просто они огромные. Прямо реально огромные. Соня, ты погляди.
— Бо-оже мой… — Она схватилась за сердце. — В самом деле огромные…
— Они завёрнуты, не переживайте. — Перебил Иштван.
— Да мы и без тебя видим, что они завёрнуты. Правда плохо очень. Наполовину всего. — Возразил Янош.
— Что у нас, газет, что-ли, нет? Закроем. Там яйца-то сварились?
— Ну ещё хвилин пять, я думаю. — София глянула в печь.
— Ну нету в русском слова хвилина. Вы же его даже по-украински произносите, ну зачем…
— Иштван, ну опять ты… — Янош вновь разозлился, вспомнив вчерашнюю ссору из-за кофе. Даже было хотел подойти ударить его, но мгновенно передумал.
— Тише, Яни, тише… — Вмешалась София. — В самом деле, Ишти, помилуй. Это суржик называется. Я думала, ты это знаешь. Ты же мужчина.
— А причём здесь мужчина, не мужчина? Меня просто раздражает, когда какой-либо язык коверкают, вот и всё.
— Так ты сам так делаешь, причём часто. — Янош вновь возразил.
— Не начинайте, а. — София начала нервничать. Её голос внезапно сорвался на крик. — Опять я волнуюсь тут из-за вас. Я вам что говорила — не ссорьтесь. Я, конечно, понимаю, семейные обиды, и всё такое, но Господи, я от отца этим уже по горло сыта, перестаньте мне об этом всём напоминать. Только начала забывать об этом, как о страшном сне.
Внезапно в квартире повисла неловкая тишина.