Карпатская разлука

В течение всей осени всё оставалось в целом без изменений. Димитр уже забыл о том разговоре, а Иштван и София думают о возможной свадьбе. Янош всё также рисует людей на улице, однако ему уже построили отдельный навес пред самым приходом зимы. Он, кстати, начал отращивать волосы — за эти три месяца его волнистые кудри уже успели спуститься до очей, если схватить прядь рукой. Иштван полноценно отказался от усов, когда его волосы стали полностью закрывать лицо. Причёска же Софии словно осталась без изменений, хотя, скорее всего, этот рост просто никто не замечал.
Совсем вскоре зима наступила. В краях, что находились у моря, назвать её мягкой было совсем нельзя. Донецкая губерния — это голая степь, которая холодные и северные ветра не задерживает. Поэтому даже если на термометре показывало минус пять градусов, это могло ощущаться, как минус пятнадцать, поэтому все уже ходили в куртках. Куртка же Иштвана была совсем старой, а в некоторых местах и порванной, поэтому в ноябре на местном рынке он купил новую серую овчину до колен, что почти не гнулась даже под стойким морозом. Извозчики её везли прямо из Луганска. Она жутко пахла дублением, но крепко защищала от степных ветров. София и Янош в этом вопросе тоже не остались в стороне.
Новость о победе Яноша уже разнеслась по всей губернии — От Таганрога до Бахмута уже все знали о том, что победитель живёт именно у них, в самой южной части губернии. Это не оставило без внимания и ресторан, где он работал. Его всячески начали освещать в разных газетах, что обеспечило приток новых посетителей, что ранее никогда не были в южных краях территории. Именно в этот день ресторану вновь разрешили работать до десяти вечера, но только течение этого дня.
К моменту наступления нового года, к понедельнику, тридцать первого декабря, в течение всех выходных, на фасаде зажгли праздничные гирлянды из разноцветных ламп. В шахтёрском регионе, где очень часты перебои с углём и светом, гирлянды, заливающие фасад огнями — главный маркер роскоши. Окна обклеили яркими, праздничными афишами с пожеланиями нового года всем, кто приехал в это замечательное место. Также именно в этот день вновь все услуги предоставлялись по-праздничному поднятой в два с половиной раза цене.
В центре зала  поставили огромную живую ель. Но украшена она была специфически: На верхушку водрузили пятиконечную красную звезду из стекла, а украшена она была всеми теми дореволюционными запасами, что сохранились на складах ресторана: стеклянными бусами, посеребренными шишками, завёрнутыми в фольгу грецкими орехами и конфетами в ярких обёртках. Стены и окна с обеих сторон также оплели сосновыми ветками и развесили серебряный «дождик» и бумажные флажки, преимущественно красного цвета.
В зале также пахло дорогой пудрой, табачным дымом, жареными греческими пончиками, хвоей и дефицитными абхазскими мандаринами, которые прямо перед праздником по железной дороге. Весь этот день играла праздничная музыка, ноты и текста для которой раздобыли в старых музыкальных магазинах Ростова-на-Дону. Там оставалось ещё много дореволюционных текстов, которые так никто по неизвестным причинам не уничтожил и по сей день. Вместо этого на них наспех наклеили советские штампы и печати, которые при всём желании можно было отодрать руками. В первые часы рабочего дня настрой в заведении был относительно спокойным, но его начал прерывать вошедший Юрий.
— Что. Какие пять рублей за бокал. Обдирание! — Сказал он, даже не успев сесть на своё привычное место.
— Тебе напомнить, что именно мне из-за тебя в сентябре по голове настучали? — Холодным голосом ответил Димитр, облокотившись на его любимый стол рукой. — Именно из-за таких как ты, хотя ты был почти всегда единственным, и пришлось свернуть эту лавочку. Сам понимаешь, без иного ценообразования с учётом нового рабочего графика здесь не выжить. Алкоголь убрать я из меню не могу, сам понимаешь — деньги. Или как там по-новомодному в Европе говорят — бизнес.
— Бизнес? Да прогорит твой «бизнес» с такими ценами. Как ты этого не понимаешь? — Обиженно возразил он.
— Ты думаешь, мне самому охота? Не буянил, мне бы не пришлось. Как раз тебе уроком будет — не пей. У тебя же проблемы вон с печенью начались. О себе если не думаешь, то о своих этих, «товарищах по службе» своих подумай, ну?
— А ты о товарищах моих не говори. Они вон, пьют, и порой даже хлеще меня пьют, и ничего.
— Так им едва-ли тридцать всем исполнилось, а тебе-то? Пятьдесят семь будет без году неделя. Ты им в отцы годишься. Да и какие они тебе товарищи, ты ими командовал, а сам на фронте ни дня не был, а они-то? Они детей, сыновей, братьев теряли, у них уже никого не осталось, вот и пьют, а ты-то? У тебя ни жены, ни ребёнка, ты в жизни ничего не терял, у тебя и деньги были, и семья влиятельная. Да если бы у меня такое было, я бы… как минимум не просиживал эти деньги за алкоголем. Ты уже сколько, тысячу, наверное, потратил на эту ересь. Как ты вообще ходишь до сих пор? На себя посмотри. У тебя лицо уже опухшее, ты желтеть начинаешь. Неужто смерти своей хочешь, а?
— Да нормально всё со мной, не разводи панику. У меня организм крепкий, и не такое выдержит.
— Бог пусть тебя покарает, раз меня не слышишь. Богу ты деньги никакие дать не сможешь, не откупишься. Тебе самому приятно что-ли в больницах лежать, после очередных побоев?
— Да не беспокойся ты за меня, сколько раз тебе говорить? И вообще. Видеть тебя не хочу. Говоришь, что я ни дня на фронте не был, а это что? — Он показал свой протез на ноге.
— А ты думаешь я не знаю, что ты сам туда инфекцию по-пьяни занёс? Вот тебе её и отрезали. Ей-богу. Лучше бы просто выпивал, чем пытался бы казаться страдальцем от войны. Это так смешно со стороны смотрится, разве ты этого не понимаешь?
В это время в зале находилось около десяти человек, не считая самих рабочих. Все до единого слышали это. Юрий, поняв, что опозорился, поспешно удалился из ресторана.
— Я тебе это ещё припомню. — Сказал он напоследок, только прислонив руку к двери. — Ты ещё узнаешь, что такое прилюдно меня позорить.
— Иди уже, сказочник! — Димитр помахал ему рукой на прощание. — Мне твоих выходок уже по горло достаточно.
Далее не происходило ничего интересного. В ресторан продолжали приходить люди, Иштван вернулся со второго этажа и продолжил играть музыку в прежнем темпе, а Янош снова вернулся за рисование на улице. В конце того же рабочего дня Димитр попросил всех остаться до полуночи. Главные двери уже были закрыты, но все, кто не хотел или не мог остаться, по-прежнему могли выйти через заднюю.
На дворе стояла глубокая ночь, на полу лежал примятый серпантин, пахло огарками свечей, мандариновой кожурой и кислым вином. За два часа недоеденные остатки посетителей успели убрать и накрыть их места уже для служащих. Именно в этот день не произошло ни одной пьяной драки или ругани, на удивление для всех. Все общались чуть было не высоким стилем между собой. Видимо, во всём был виноват алкоголь, ведь именно на него и была самая высокая наценка среди всех блюд. Те единицы, кто осмелились его покупать, вели себя намного культурнее, чем аристократы при империи.
Рассадив всех по местам и пригласив братьев с Софией к себе, Димитр созвал всех на тост:
— Год впереди непростой, сами всё понимаете, время сейчас шальное, тревожное. — Димитр наклонился, чтобы налить в бокалы вина. — Вы посмотрите, какую бурю за окном степь развела! — Он указал рукой на темное стекло, за которым выла метель. — А у нас здесь — тепло, светло, тихо и уютно. И это всё благодаря вам. — Он прижал ладонь к сердцу, оглядывая притихший зал. — Пока мы держимся друг за друга вот так, как сейчас, нам никакие метели и невзгоды не страшны. Вы для меня не просто работники. Вы моя семья. И я каждым из вас горжусь. Давайте же выпьем за то, чтобы в новом году Бог сберёг каждого из нас. Чтобы дома у вас всё было благополучно, чтобы близкие не болели и не пьянствовали, а в душах царил мир. С Новым годом вас, дорогие мои! С новым, тысяча девятьсот двадцать четвёртым годом! Пусть он принесет нам хоть немного счастья и тишины. Ну, что, айда выпьем. За вас! За здравие!
— С Новым годом! — хором отозвались служащие, одномоментно звякнув бокалами.
Едва служащие их осушили, Димитр неожиданно для всех встал и отошёл на второй этаж. Через пять минут он вернулся с двумя плетёнными корзинами. В них лежало пятнадцать кульков настоящего цейлонского чая, импортированного напрямую из Греции, и колотого сахара. Именно столько служащих, по идее, должно было быть в зале, но осталось десять. Четыре повара, столько же уборщиков, три официанта, Иштван, Янош, сам Димитр, София. Часть этого персонала либо не явилась сегодня по естественным причинам, либо просто ушла домой.
Не страшно, ведь всё остальное передали отсутствующим уже на следующий день. Вино, что Димитр разливал по бокалам — было крымским. Четыре бутылки — одна на каждый стол. После новогоднего ужина в каждой из них осталось около половины. В каждой, кроме бутылки от нашей четверни. Они единственные непьющие. В целом, все в этом ресторане непьющие. Это было главным условием для приёма в это место, помимо необходимых навыков, но конкретно здесь грех не выпить побольше, особенно после рабочего дня.
После ужина, который, кстати, длился до двух часов ночи, эти бутылки были убраны для лучших времён в отдельный отсек в погребе. Кроме бокалов вина на столах также были мандарины. Те самые абхазские дефицитные мандарины. Было немного — две штуки каждому. Многие даже забрали один с собой. Следующий день был объявлен выходным.
И это новогоднее настроение длилось по всему Союзу ровно три недели. Те, кто был побогаче, ставили у себя дома пышные ели. Кто живое дерево позволить себе не мог или не хотел, радовался малому — тем, что было доступно и под рукой, например выпечкой или рыбой, которую местные рыбаки засолили ещё до зимы. Люди, казалось, уже начали забывать о кровавом военном прошлом страны. Однако именно в этот январский день в двери ресторана ворвалась страшная весть:
— Мужики, Ленин умер, слышали?! — крикнул вбежавший в ресторан мужчина прямо посреди белого дня.
— Как умер?! — ахнули в зале. Кто-то испуганно схватился за сердце.
— Буквально сейчас весть дошла, — задыхаясь от шока и опираясь о дверь отвечал вошедший — Что ж теперь со страной-то будет, ой…
— Правительство-то наше, думаете, справится? — тревожно переглядывались за столами.
— А почему нет? Ильич вон сколько болел, они и без него там за всё отвечали.
— Вождь нам нужен новый. Иначе загинем здесь, сожрут нас буржуи.
— Нас-то, русских, много, всех не перебьют. Ленин из пропасти вытащил, значит, и из верхушки кто-нибудь продолжит его дело.
— Ну и какие у кого ставки? Кто власть-то займет?
— Троцкий небось.
— Уж точно не Троцкий, его там в Кремле в чем только не обвиняли, — подала голос одна из женщин. — У меня знакомый в прессе работает, так говорит — Троцкого вовсю травят, под штык пустить хотят. Не слышали?
— Под какой, к чёрту, штык. Чё ты несёшь, женщина. — возразили ей. — Нормальный мужик, не неси бредни. Никто его трогать там не посмеет.
— Ну а кто, если не он?
— Так он в Абхазии сейчас, лечится. Куда ему до власти-то?
— А то, что Троцкий Красную Армию создал? Мозгом партии стал, вторым человеком государства! Да он же второй Ленин, буквально!
— А если он, как Володя, сразу после избрания занеможет? Опять панику разводить? Ну уж нет. Лично я думаю — либо Каменев, либо Сталин. Третьего не дано.
— В любом случае — на Троцкого вся надежда.
— Да не допустят его к власти, успокойтесь уже. В больнице сляжет, и что тогда?
— А что случилось? Я политикой не интересуюсь просто. — Заинтересовался одинокий парень в углу.
— Не позорься! — Кричали ему вслед. — Ленин уже два года тяжело болен был. Об этом из каждой щели кричали. Ты где был всё это время? Не из пещеры вроде вышел, а такой бред несёшь, замолкни.
Он замолчал. К слову, Янош с Иштваном всё это слышали. На весь этот шум даже вышел Димитр. Он всегда выходит со своей конуры когда слышит шум внизу, который обычно означает пьяную драку. Он шёпотом обратился к братьям сквозь шум посетителей. Они всегда сидят вместе.
— Ленина не стало что-ли?
— Видимо да. — Иштван оглянулся.
— И что теперь, как думаете?
— Да не знаю. Я новости не читаю. Не хочу себя травмировать. Говорят — Троцкий, Каменев, либо Сталин. Вот уж не знаю.
— Да Сталин небось. Он же генеральный секретарь, или как там его. Больше власти имеет, чем те оба. Про Каменева вы вообще что-нибудь слышали? Вот и я нет. С Троцким тоже непонятно. Вроде в больнице, а вроде здоров. Бог с ним. Пройдёт время, узнаем.
— Дим, слушай. — Он встал со своего места. — Я хочу тебя кое о чём предупредить. Поскольку у моего старого товарища по службе в конце февраля, а именно двадцать второго, будет четвёртый год с его смерти, мне бы хотелось его навестить. Ну, друг мой всё-таки. И Яноша тоже. Он захоронен в Киеве. Я не знаю, сколько я буду туда ехать, но, я думаю, на всё про всё хватит полторы-две недели. Ты согласен? Извини. Неудобно как-то такое спрашивать, зная, что я уже летом уезжал.
— Ну… если друг. Тем более близкий, то… ладно. Я могу тебя отпустить. — Рассудительно, но отвернувшись от Иштвана сказал он. — Только ради бога, прошу тебя, скажи что у тебя больше нет друзей и родственников в других городах. Просто для меня ваше отсутствие каждый раз оборачивается дополнительными убытками.
— Уверяю, Дима. У меня в других городах больше никого нет, только Имре и только в Киеве.
— В Киеве… ну смотри мне. То есть, тебя… — Он начал пересчитывать на пальцах. — Пятнадцатого числа отпустить и… двадцать девятого ты вернёшься. Хорошо.
— Я ведь с Софией и Яношем поеду, ничего?
— Та я знаю. Ты их вечно с собой везде таскаешь. Я вот и переживаю. Ну, вроде-бы у меня ничего важного на эти даты нет, поэтому…
— Так а убытки-то откуда? — Спросил Янош, перебив его.
— Ты не рисуешь картины, обязанности Софии опять лягут на меня, а Иштван… ну. Он мой любимчик просто. Я не могу его просто так отпустить, уж извините.
— Хе-хе-хе, спасибо. — Засмущался Иштван. — Мы вас не подведём. Вернёмся точно в срок. Может, даже раньше, хе-хе.
Наступило двадцать седьмое января — день, когда Москва хоронила вождя, а остальная огромная страна погрузилась в оцепенение. На побережье Азовского моря этот день выдался аномально, жестоко морозным. Ресторан Димитра, как и все заведения губернии, в это воскресенье стоял запертым. С окон сорвали праздничные новогодние афиши, а парадные двери наспех перевязали тяжелыми траурными лентами — чёрными и кумачовыми.
В Москве похоронная процессия шла уже шестой час: гроб Ленина на тридцатиградусном морозе пронесли через Красную площадь и водрузили на помост, пока мимо него бесконечной стеной шли полки и декреты. В провинции не нужно было ждать вечерних газет, чтобы узнать финал. Вся страна ждала лишь одного — когда стрелки доползут до четырёх часов вечера по московскому времени.
Ровно в это время стекла ресторана мелко и зловеще задрожали. Со стороны замерзшего порта Будёновки донесся протяжный, утробный рев — завыли сирены зимующих у причалов судов. Через секунду к ним присоединился далекий, пронзительный свист паровозов со стороны железнодорожной станции. На три долгие минуты по всей губернии и всему Союзу полностью остановилась жизнь. На обледеневших дорогах замерли извозчики, машинисты затормозили поезда прямо на рельсах посреди глухой степи, а редкие прохожие на улицах Будёновки поснимали шапки на ледяном ветру, застывая на месте.
Ужасные для всего Союза три минуты истекли. Гудки так же одновременно смолкли, оставив после себя оглушительную, пугающую пустоту. Старый мир окончательно ушел, а на пороге стояла новая, совершенно неизвестная народу эпоха.