Карпатская разлука

После похорон вождя вся Будёновка онемела. Остановились вагонетки, замерли приводные ремни, затихли кузнечные молоты. А затем взревели гудки и сирены дальних рудников, сливаясь в один сплошной, сводящий с ума предсмертный крик. Пять минут вся Донецкая губерния стояла неподвижно на морозе, провожая Ленина в Москве. Город жил ожиданием чего-то непоправимого: старый мир умер вместе с вождём, а новый пах только свежей краской траурных лозунгов и сыростью шахт.
У деревянного щита возле ресторана в Будёновке всегда толпился народ. Свежий номер Московской газеты «Правда», пришедший только через четыре дня после похорон, приклеили прямо поверх старых объявлений о выдаче муки. Мужики в рваных полушубках, щурясь от бьющего в глаза степного ветра, разглядывали смазанное фото с похорон.
— Пишут, со всего света пролетарии на похороны Ильича едут! — кричал басом из толпы дед в ушанке. — А про хлеб чего пишут? Червонец-то падает чи нет?
— Тихо ты, дед! Не отвлекай. — Отвечал парень впереди. — итак за страну страшно.
— Так а кто вместо Ильича-то будет?
— Да чёрт его знает. — Спокойным и вдумчивым голосом отвечал он. — Тут только с мавзолея фото, да Сталина цитаты. Там такие морозы в этой Москве. Как они там выживают вообще? В минус тридцать хоронили.
Газета давала сухие, ровные строчки, но Будёновка тут же переиначивала их на свой лад, рождая между строк то, о чем цензура молчала — страх перед новой войной и голодом. В этот день на улице уже был небольшой слой снега, которого почти не было вчера.
— А с Троцким-то что? — Дед всё не унимался. — Я ж не вижу, сынок. Всё зрение потерял под старость-то лет.
— Да вот нету его на фотографии. — Отвечал молодой парень, почесав затылок. — Видать болезнь совсем сгубила его.
— Сгубила говоришь? — Перебил его парень, стоящий рядом. — Да он там на солнце лежит, греется, когда остальная партия на похоронах мёрзла. Разве это преемник Ленина? Сталин без шапки три часа стоял. Сам попробуй столько на такой холодрыге простоять, небось откиснешь. У Льва Давыдыча-то, видать, здоровье больно нежное для таких-то похорон. Слишком интеллигентская кость. Выводы делайте, товарищи. — Обратился он к толпе. Около щита стояло десять человек, не меньше. Чуть поодаль от народа стоял Иштван и всё слышал. — Родина в кольце врагов, нам сейчас не до курортников. Нам крепкая рука нужна, которая тут, с нами, в одном строю.
— Да как ты можешь про такое говорить, Саша! — Перебила его позади стоящая женщина. — Он же армию красную создал. Да если б не он — нашу губернию белые, да англичане бы до сих пор делили. Великий человек. И болезнь у него. Как он тебе с лихорадкой-то приедет, если он даже стоять не может.
— Да может он стоять, всё с ним нормально. Тут видишь, что написано: «Его болезнь, это просто предлог, чтобы не стоять на коленях перед памятью Ленина». Чего  же он тогда не известил никого? — Вскрикнул на неё этот некий Саша.
— Так письмо небось дойти не успело. Чего кричишь-то на меня? Забыл, как получил в прошлый раз?
— Да ладно тебе. Не разводи панику. Не успело, так в любом случае, об этом должны были в газеты написать, а тут видишь что?
— Так в любом-то случае, он должен был хотя бы в Москву поехать, пусть даже и при смерти. — Добавил старик, с трудом опираясь на трость. — Ленин же страну поднял. Пусть Лев не смог бы стоять, но о его приезде в Москву бы точно написали, ну.
— Слушай, дед, иди отсюда. Раз не приехал, значит не захотел.
— Вот-вот. Не уважает ваш Троцкий вождя-то. — Кричали старику из толпы.
Разноголосый гул у щита стал злее. Мужики начали толкаться плечами, затаптывая свежий февральский снег. Иштван молча наблюдал за этой свалкой издалека, глубже пряча руки в карманы своей овчинки. Глядя на всё это, Иштван не переставал думать.
— «С какой яростью здешние люди готовы были грызть друг другу глотки за вождей, которых видели только на смазанных газетных портретах. Сами голодные, в рваной обуви ходят, пальцы от мороза не разгибаются — а спорят так, будто завтра их лично позовут в Кремль делить власть. Идиоты.»
Когда народ разошёлся, он всё же подошёл посмотреть, что там писали. Его взгляд снова скользнул по газете. Прямо под фотографией мавзолея, мелким убористым шрифтом, чернело воззвание о «Ленинском призыве». Партия открывала ворота для сотен тысяч рабочих.
— Слышь, Иштван! — вдруг зычно окликнул его тот самый Саша, стоявши со своей женщиной. — А ты чего молчишь, как неродной? Ты же у нас этот, интернационалист, за нашу страну кровь проливал, за Ленина! Ну-ка рассуди: прав я, или нет? Нужна нам крепкая рука Сталина, или будем дальше перед Львом Давыдычем на колени вставать, пока он там на курортах лихорадку симулирует?
— Да не симулирует он, я думаю. — Холодным и спокойным голосом ответил он. — Может случилось чего? Или может не известили его вовремя, письмо например с задержкой пришло.
— Это ж какая задержка у письма быть должна? Там поди указана дата и время, когда то-сё.
— Так может оно ему в последний день пришло, кто знает. Он же никак не сможет с Сухуми до Москвы за день-два доехать.
— Вот уж не знаю. Он же член партии, разве ему не вовремя всё должно приходить?
— Да кто знает. С этим письмом могло случиться всё, что угодно. Там небось такие горы снега, что на край обочины легко упасть.
— Саш, пошли уже. Хватит людей в это втягивать.
Саша вскоре ушёл. Иштван остался у щита один. Давешние мысли быстро выветрились у него из головы, сменившись на бытовые заботы. Он спешно развернулся и ушёл обратно в ресторан, лишь мельком взглянув на фото с похорон. Степной ветер швырял ему в лицо колючую ледяную крупу, забивал рот, но он упрямо наклонял голову, увязая сапогами в лужах. Недалеко от входа стоял пристрой, где сидел Янош. В ресторане было намного теплее. Вообще, ресторан — это удивительное место. Там всегда тепло зимой, и прохладно летом. Братья говорили между собой вплоть до вечера, параллельно отрываясь на работу.
— Ну что там? Опять митингуют? — Спросил Янош, дрожащий от холода, сидя за столом.
— Та да. Не даёт им покоя Ленин этот. — Иштван подошёл к своему пианино. — Всё боятся, что страну разграбят.
— А что народу без правителя остаётся делать? Пытаются успокоить себя, да только хуже делают. Я когда рисую, говорю: «не двигайтесь», а они продолжают. То шевелятся как-то, то между собой разговаривают. Вот и слышу от них в последнее время только: «нам конец, нас разграбят». Я уже устал это слушать. Уж стараюсь их утешать, а они ни в какую.
— А кому грабить-то? Нас больше, и вооружены мы лучше. По крайней мере, так пишут в газетах. На фронте когда был, воевали чем попало, а сейчас может действительно лучше, уж не знаю.
— Так в Европе-то если о смерти узнают, войска небось подведут.
— Да зачем им это надо? Советский союз никому не угроза. Да и в чём им выгода? Да и Москва это никак не оставит. На Немцев посмотри: у них после войны этой хлеб миллиарды марок стоит, миллиарды! Люди буквально с тележками денег на улицах стоят. И ведь не напал на них до сих пор никто. Потому что им это не надо. На них никто не собирается нападать, вот и на нас тоже.
— Та й ладно. Бог с ними, с этими немцами. В Австро-Венгрии они лучше нас жили, нас в эту войну втянули, вот и поплатились. Считай, что оба получили одинаково, по заслугам.
— В итоге у нас семьдесят два процента территории теперь не наша, на которой три миллиона человек осталось жить. Это ты считаешь, одинаково по заслугам получили? Что у нас, что у них сейчас в стране денежный кризис, только Австрия ещё и территории с нас получила.
— Да ты не сравнивай. — Янош мотнул головой, и на его лоб упала отросшая прядь волос. — Австрия огрызок свой едва удерживает, там даже восстание вооружённое подняли, а у нас…
— Стыдно должно быть. Империю деды веками строили, а развалили за четыре года.
Янош ничего не ответил. Разговоры о потерянной родине всегда заканчивались одинаково — глухой тоской. Прошлого не вернуть, а смириться с этим тяжело и по сей день.
— Нам выезжать через две недели, а у нас до сих пор ничего не собрано. У нас даже разрешения на выезд нет. Соня вчера весь день у печки крутилась, сухари сушила. Переживает только сильно, баб на базаре наслушалась.
— А чего переживает? — Янош отложил карандаш, которым до этого машинально крутил в пальцах.
— Боится, что из-за этого траура ленинского поезда вообще отменят. Или что на станциях нас с вещами из вагона вытряхнут, как мешочников. Время-то смутное сейчас. Димитр утром говорил, что в Луганске вон, документы у каждого второго проверяют.
— Так ты ж её муж будущий, успокой её. За две недели-то успеем и собраться, и…
— Да я ей который день уже говорю — всё нормально будет. Ну, понять её, знаешь ли, можно. Она же всю жизнь тут прожила, свержение царя застала. Вот Ленин умер — считай царя нового убили, народом избранного, вот она и… — Иштван отвернулся в сторону окна. — У нас-то цари постоянно менялись радикальным путём, а у них это впервые, вот и паника. Шестьдесят лет назад у нас же тоже революция произошла.
— Да если бы одна, — Янош горько усмехнулся, глядя на свои испачканные графитом пальцы. — Почитай, каждые полвека венгр за саблю хватается. То Ракоци, то Кошут… Только толку-то? Кровь прольём, а потом сидим у разбитого корыта и молимся, чтоб хорошо всё с новой властью было. За что боролись, сами не знаем. А у них-то, у русских, это впервые, да в таких масштабах ещё. Оттого Соня и места себе не находит. Для них Ленин был как… как Иисус. Иисуса распяли, вот и локти кусают.
Иштван отошёл от пианино, подошёл к столу и тяжело опустился на скрипучий деревянный стул напротив брата. На душе было муторно. За окном ресторана ветер с новой силой швырнул в стекло пригоршню ледяной крупы, словно напоминая, что степь ошибок не прощает.
— Дед до самой смерти ненавидел русских. — Продолжил Янош, крутя карандаш в руке. — Он говорил, что под час восстания казацкая армия Николая Первого здешнего всех восставших истребила, а ему с Сомбатхея пришлось на другой край бежать. Так и оказались в Ньиредьхазе. Он тебе не рассказывал разве?
— Нет. — Иштван постучал пальцами ритмично по столу. — Хе-хе. Дед бежал от русских казаков, а мы с тобой сидим в русской степи, греемся и спорим о смерти русского вождя. Ирония судьбы, не иначе. Только русские своего царя четыре года назад в подвале расстреляли, а Габсбурги наши сами сбежали, оставив после себя пепелище. Главное отличие нас от русских знаешь в чём? Если мы, подобно французам, будем хвататься за оружие, стоит нам чему-то не понравиться, то они до последнего ждать будут. А как терпение лопнет — они по всей стране кроваво вырезать всех будут. Жестоко, но, тем не менее, как видишь, эффективно. Если бы у нас восстания происходили также — мы бы обрели независимость ещё тогда, с первой попытки. — Он тяжело вздохнул. — Эх, Кошки. Вот почему ты не смог повторить судьбу коммунистов, а? В историю бы первее всех вошёл.
— Megírja ő a levelet.¹ — Янош запел строчку из стихотворения, посвящённого тому восстанию.
— A ragyogó csillag mellett.² — Продолжил за ним Иштван, прислонив руку к клавишам не поворачиваясь.
— Éljen a Magyar szabadság.³ — В ответ пропел Янош под аккомпанемент брата.
— Éljen a haza!⁴ — Закончил Иштван, ударив последний аккорд.
Эхо от сильного удара по клавишам еще долго гудело под высокими потолками в полупустом зале, пока окончательно не растворилось в глухой темноте углов. Янош откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Иштвану начали аплодировать, да так громко, что Димитр вновь спустился узнать, в чём дело.
— Это что за мракобесие. — Озадаченно спросил он, глядя на братьев.
— Да так. История. — Ответил Янош. — Дим, а ты сам-то как думаешь, кто страной править будет?
— Ну, я газету сегодняшнюю читал. Рассчитываю на Сталина. Всё-таки, с Лениным стоял.
— Вот и мы думаем, что Сталин. Сталин наше всё. — Ответил один мужчина, сидящий в зале.
— Сталин наше всё! — Повторили за ним.
— Ну вы, конечно, молодцы, хе-хе. — Усмешливо обратился Димитр к братьям, затем перейдя на шёпот. — Вы потише орите, «интернационалисты». На улице патрули ссаживают каждого, кто без дела сейчас шатается. Сейчас военное положение, считай, что по всей губернии.
— Так а мы не без дела. — Сказал Иштван спокойным голосом. — Мы вот, историю обсуждаем, своей страны. Разве это не дело? И людям интересно узнать. Вот ты что знаешь о Венгрии? По-моему мало что. Вот послушал бы нас.
Иштван не спеша закрыл лакированную крышку пианино. Металлические петли жалобно звякнули. Он встал, подошел к столу и выдвинул стул для Димитра.
— Садись, не стесняйся.
— Да нет. Я лучше постою. Ты скажи лучше, где София у тебя? Ушла два часа назад и всё — нет её.
— Так в сельпо пошла. У нас дома в погребе мышь повесилась, ей-богу.
— А чего меня-то не предупредил.
— Забыл, уж извини.
— За твою забывчивость я тебе скоро по шапке давать буду. — Без злобы, но с явным раздражением ворчал Димитр, покосившись на полутемный зал, где посетители всё ещё перешептывались о Сталине и Москве. — Время-то видел? Почти семь часов. Темень глаз выколи, метель поднимается такая, что в трёх шагах ничего не разглядишь, а она у тебя одна через пустырь по лужам чёрт пойми где тащится.
— Да ты на улицу глянь. — Указал он рукой на окно. — Там ни одного мужика, патрули ходят. Да и она с сумкой своей ходит, знаешь ли. Она с виду такая хрупкая и мягкая, а этой торбой сама кого хочешь до смерти забьёт. Я видел, она с патрульным уходила, тот оружие в руках держал ничего с ней не случится, я думаю. — Несмотря на эти высказывания, Иштван понемногу переживал и уже начал было карать себя за своё решение.
Однако спустя десять минут ожиданий София, всё же, явилась. Вся в снегу и со своей любимой сумкой, что по-прежнему висела на правом плече овчинки. И села за стол к братьям. Да, Иштван всем купил овчинки, ибо на рынке не было ничего другого по приемлемой цене.
— Ну, что там? — Иштван с явным испугом допытывал Софию. Ему всё ещё было страшно со своего поступка.
— Да полки пустые. Ни разу такого не было, а тут вдруг.
— А чего вдруг они пустые? — Иштван, Янош и Димитр переглянулись.
— Ни пшеницы, ни муки нету, и что делать теперь?
— У меня есть немного муки. — Ответил Димитр. — Могу дать немного, у меня там мешок остался. Как неприкосновенный запас так сказать. Уж не знаю, как долго людям придётся голодать, но уж вы-то постарайтесь ближайшую неделю этот мешок растянуть. Хоть что-то у вас должно же дома остаться.
— Что-то да осталось. Как нибудь, да с божьей помощью протянем.
Пауза за столом затянулась. В конце рабочего дня, когда все работники уже разошлись по домам, Димитр всё же их выручил. Молча, ни слова не говоря, он ушёл в погреб и вытащил оттуда припрятанный, туго завязанный бечёвкой серый холщовый мешок, наощупь весом в килограмм.
— К сожалению, больше дать не могу, у самого мало. Ещё не знаю, надолго ли это всё. Если с поставками проблем не будет, буду так отсыпать вам каждую неделю. Только никому об этом, иначе меня сожрут, ясно?
Троица молча кивнула. Мешок с мукой стоял на их столе.
— Вот уж не думал, что до такого докатимся… — Сказал Иштван, уходя с мешком муки.
Этот мешок, рассчитанный на семь дней, Троица растягивала как могла. Они экономили каждую горсть, мешая белую пыль с тёртой перемерзлой картошкой и пекли на раскалённой печи пресные, тяжёлые лепешки, которые едва проглатывались без чая. Янош экономил графит, почти не прикасаясь к холстам, а Иштван… а Иштвану бы этого мешка, кажется, хватило бы скорее на месяц, жил бы он один. Вот настолько он мало ест. Вероятно, поэтому он такой худой, как жердь. В следующую неделю Димитр выдал им ещё один мешок, но уже меньше — полкило.
С горем-пополам, такими темпами прошло почти две недели, на дворе стояла ровно середина февраля, но этот гул паники и неопределённости так и не выветрился из головы народа. Хотя ситуация с дефицитом уже начала стабилизироваться, народу было не по себе, ведь все до последнего отказывались верить в то, что скоро нельзя будет купить даже буханку хлеба. К счастью для всех, всё начало меняться в лучшую сторону, пусть и не везде.

¹ "Написал он письмо"
² "Рядом со сияющей звездой"
³ "Да здравствует Венгерская свобода"
⁴ "Да здравствует Родина!" (Венгерский)