Карпатская разлука

Их отпустили домой. Иштван с трудом шёл, при этом стараясь ни на чьи души не смотреть. София неустанно придерживала его за руку.
— Ты, извини, я просто не могу в таком огромном товариществе находиться.
— Да я поняла уже.
— Мне кажется, мне опять придётся слечь скоро.
— А в чём дело?
— В конце месяца будет очередной «товарищеский ужин», или как мне там сказали. Причём от твоей старой работы придут. Вам не говорили?
— Нет… — Она вдруг задумалась. — Получается, я снова буду видеть эти лица… Не хочу.
— Неужели и они тебе много чего плохого делали?
— Да нет. Просто всё пережитое вспоминать не хочу. Хочу жить здесь и сейчас, а всё никак не получается. Всё цепляюсь за свои обиды старые.
— Та же самая проблема… — Он начал откашливаться. — Да Господи. Это общество меня в живых не оставит такими темпами.
— Да не говори ты такое. Просто не смотри на них. Ты ведь за пианино сидишь, ну. — Она всячески пыталась ласково его утешить.
— Да мне одного только их присутствия достаточно, чтобы в жар бросало. Я стараюсь не смотреть, но не всегда помогает. Обычно ресторан он когда и забит под завязку, тогда я уже отдых беру. Ну, уж извините, играть несколько часов одно и то же?
— Настолько всё плохо…
— Видать, да. Не знаю, чем я своей дурной детской головой думал, когда на войну эту пошёл, ну, ладно. Возможно это было и к лучшему.
— Если у тебя после войны всё так, как ты без Яноша-то справлялся?
— Первое время, как здесь оказался, без денег, без всего вообще, мне дали какую-то бумажку, сказали: «С твоим музыкальным талантом только сюда». До меня, сначала, не дошло. Мне кое-как, на пальцах, пытались объяснить, куда идти да что делать. Я и французский тогда знал плохо, поэтому не понимал и его. В общем-то, с горем пополам я пришёл туда, сказал «Я пианист, ищете?». Там тогда Димитр сидел с Юрием. Ну, он видимо понял, что я ничего не знаю, пальцем показал на пианино и сказал «играй, покажи, что умеешь». Ну я и сел. Ты бы видела его лицо. Я же даже от листа бумаги не отрываясь, сел и сыграл. С того дня меня и взяли, а он тогда со мной таскался, всему пытался меня учить, даже к священнику местному меня пристроил, лишь бы я ему не мешал. В общем, у меня даже слов нет, чтобы выразить то, как я ему, нет… им обоим благодарен. Ну, ей-богу, если бы не Дима то я бы…
София встала в изумлении, совсем не зная, что даже ответить. Помолчав немного, она всё же задала вопрос.
— Так а почему он Дима?
— Как он мне объяснял, сам Димитр это не его настоящее имя. Я не помню, говорил я это или нет. Так вот, он, насколько я помню, сам просил, если что, называть его Димой, а не Митей. Да, знаю, странно, но мне-то вас, славян, не понять; у вас одно имя может как для мальчика, так и девочки использоваться. Нигде, мне кажется, такого нет.
— Женя и Саша-то? Так это же сокращения. Евгения и Александра.
— Если Евгения, то почему Женя.
— При царе ещё, давно очень, у людей была необъяснимая и страстная любовь ко всему французскому. Вот Евгений и пришёл оттуда. Был Эженом, стал Женей, потом Эжена все забыли, а он сам стал Евгением. Как-то так.
— Это русский язык, здесь нет логики. Понял.
— Так в целом про все славянские сказать можно, я думаю.
— Да нет же. У меня с Яношем общий друг был — словак по происхождению. Я не помню, говорил он по-словацки или нет, но говорил, что в нём всё намного логичнее, чем в венгерском. Когда я более-менее стал понимать, что мне пытаются донести русские, я понял, что он, на самом-то деле, был прав. Нигде нет логики, особенно в языках.
— А венгерский-то, он сложный в целом?
— И да и нет. Посуди сама: двадцать пять падежей, из которых ко всем словам используются только восемнадцать, очень много приставок, которые кардинально меняют значение слова. И о Господи, они ещё и отделяемые. Зато нет категории рода и с артиклями всё просто.
— Как понять «используются не ко всем словам»?
— Ну, там очень долго объяснять. На это уйдут часы и… мне кажется, даже с моим уровнем языка, я не смогу этого грамотно сделать.
— Я же слышу, ты с Яношем своим по-венгерски разговариваешь иногда. Так хочется вас понимать, но пытаясь вслушаться, я не понимаю ни слова.
— Поверь, тебе это и не нужно. Язык сложный, а за пределами тех осколков, что теперь называют Венгрией, на нём уже не разговаривают. Вот ты уже знаешь русский и украинский, куда тебе ещё? Да и пособий никаких по нему давно не делают, если только служить не идёшь, а ты ведь не пойдёшь. Да тебя и не возьмут, ты же женщина. Это нас, как пушечное мясо, отправляют куда попало, а потом все с травмами возвращаются. Потерять близкого товарища, с которым ты знаком, считай, что с детства, как по мне, столько же ужасно, как лишиться конечности. — Он вдруг тяжело вздохнул. — Покойся с миром, Имре…
— Имре?
— Да. Ранение получил, и в госпитале скончался. Девятнадцать лет ему было. До сих пор скучаю по нему. А ведь по-матери у него фамилия, прямо говорящая о нём была — Весёлый. Ладно я, дурак, а он-то чем думал? Он же даже коммунизмом как таковым не интересовался. Помню, говорит он мне: «Я просто с тобой решил пойти». Как вспоминаю, аж страшно становится. Неужели, он из-за меня…
— А я по-матери украинка — Кравченко.
— Красивая.
— Да где красивая. Не нравится она мне.
— Я бы её себе взял, вот честно, зря ты так говоришь. Имре тоже хотел себе фамилию матери, даже двойную, но отец настаивал — нет. А ведь, если бы согласился, был бы Весёлый-Фаркаш. Весёлый-Волк, если по-вашему, хе-хе.
В самом конце августа, а это была пятница, Димитр известил всех о скором приезде всех служащих редакции Красного знамени. Именно в этот день ресторан был закрыт для посещения обычным гражданам. Они всем составом, словно это был цыганский табор одной семьи, ринулись через заднюю дверь по одному, предъявив соответствующий пропуск.
О существовании этой задней двери почти никто не знал, ибо снаружи она ещё была ограждена забором с двух сторон, на одной из которой находилась ещё одна дверь. Она была хлипкой, деревянной, такое ощущение, что вот-вот она развалится. Словно говорила людям: «не суйтесь сюда, тут делать нечего». Справедливости ради, ту дверь, что внутри, действительно периодически запирали, чтобы не дай бог один какой-нибудь мальчишка случайно не открыл её. Да и в самом ресторане она находилась в скрытом и не освещённом месте, поэтому, даже если кто-то и проходил на второй этаж, то не каждый обращал на неё внимание. Она как раз находилась между лестничным пролётом и кухней, и была дополнительно огорожена небольшой стенкой с противоположной стороны от неё, что и давало многим служащим незаметно выйти что снаружи, что изнутри. Время близилось к трём часам дня.
— Ну, Димка, здравствуй, хе-хе, давно не виделись! — первым в проходе показался тот самый заведующий, с которым некогда разговаривал Иштван.
— Только месяц прошёл, — отозвался Димитр. — У тебя там много людей ещё?
— Двадцать человек в общей сумме. Представляешь, весь вагон забили! Кажется, это из-за нас он так медленно тащился, хе-хе. Пять часов в дороге — и вот мы здесь.
Остальные служащие толпились у порога: их вызывали по одному, строго по списку. Следом ступил ответственный редактор, пребывающий в отличном расположении духа. С виду — идейный коммунист, а на деле бог его знает, чем он там занимается и появляется ли на рабочем месте вообще. За ним борзо пробежали несколько стенографисток, одна из которых намедни записывала беседу Яноша. Дальше протиснулась пара молодых литработников, а уже за ними повалил рабочий класс.
Наборщики и печатники — человек десять — ещё на входе держались обособленной хмурой кучкой. От них густо пахло свинцом, керосином и печатной краской. Чем они там на своей подземной службе занимаются, что от них так несёт, одному богу известно. И только в самом конце этой разрозненной очереди показалась новая секретарша, занявшая место Софии. — стройная блондинка лет двадцати пяти, в очках и с распущенными волосами.
Весь этот табор рассадили по местам, заведующий и всё приближённое ему руководство село поодаль от персонала, а шумный рабочий класс возле Иштвана и всего оркестра. Сам же Иштван наконец спустился со второго этажа, когда увидел, что толпа разошлась. Только ему стоило подойти к своему инструменту, как его тут же начали расспрашивать.
— Слышь, Иштван, у тебя закурить не найдётся? — Обратился к нему один из рабочих сидя за столом шёпотом. — Я просто запальничку¹ дома оставил, а у коллег спрашивать страшно.
— А у меня не страшно? — С некоторым волнением сказал Иштван, стараясь на него не смотреть. — Я вас боюсь не меньше, чем вы своих коллег. И я не курю. И вообще попрошу вас не курить здесь, я этот запах на дух не переношу. Тем более что от вас уже… неважно.
— Ладно, с богом, бывай. — Рабочий отвернулся.
Иштван ещё посидел какое-то время. Подождал, пока оркестр закончит играть, уже было хотел ударить по клавишам сквозь гвалт рабочих, как заведующий редакцией прервал всех на тост.
— Товарищи! Коллеги! — заведующий зычно постучал вилкой по бокалу, заставив оркестр окончательно смолкнуть. — Попрошу минуточку вашего внимания! Мы с вами здесь не просто собрались цикудию выпить на исходе лета. Мы здесь, так сказать, подводим итог нашей тяжёлой печатной страды! Газета «Красное знамя» — это штык революции в нашем Приазовском округе! Да, ехали долго, вагон растрясло, но мы здесь! Мы за всё время исправной работы доказали, что и рабочая рука, и перо журналиста бьют в одну цель — по разрухе и контрреволюции! Давайте же выпьем за нашу большевистскую печать и за то, чтобы наше «Знамя» развевалось ещё дольше и громче! Давайте же наконец, хотя бы сегодня забудем о том, что такое работа. Завтра впереди у вас будет ещё два выходных дня. Хотел бы сказать всем вам спасибо, что вы работаете именно во благо нашего знамени. Так что первый тост, товарищи, за наш дружный коллектив и за новые трудовые победы! Ура, товарищи! До дна!
— Ура-а-а-а! — Прокричали все хором.
Иштван поспешно удалился обратно в кабинет Софии.
— Нет, Сонь, я не могу там находиться. А ведь у меня игра ещё. Может, ты со мной сходишь, постоишь?
— Ну, Ишти, я не могу. А вдруг звонок какой важный? Сам же видишь, какие гости.
— В прошлый раз же ушла.
— Так потому что мне звонят раз в сто лет, а сейчас могут позвонить в любую секунду. Уж прости, но я не могу. Где Янош у тебя? Его попроси.
— Да чёрт его знает. Вечно где-то гуляет. Обычно на улице его вижу, так сегодня нет его.
Дверь в кабинет Софии внезапно открылась. В неё вошли Янош с Димитром.
— Опять ты её от работы отвлекаешь? — Спросил Димитр.
— Да я как раз Яноша искал. — Он обратился к нему. — Ты где был вообще?
— Так вот, Димитр меня и вызывал.
— А зачем?
— А нечего твоему брату сегодня делать, вот и хочу его отпустить.
— Что, прямо совсем нечего? Может, пусть с рабочими пообщается, как тогда?
— Ну, можно, я думаю. Ты как, сам-то, не против? — Он посмотрел на Яноша.
— Нет конечно. Наоборот рад с людьми общаться.
— «Ну что за человек.» — Подумал Иштван. — «Мне никогда не стать таким, как он.» — Вот и со мной постоишь заодно.
— Та давай, всё равно делать нечего.
Братья спустились обратно в зал. На многих столах уже стояли греческие закуски и у кого-то ещё осталась недопитая цикудия.
— О, святая троица в двух лицах идёт, ха-ха! — заведующий сразу обратил на них внимание. — Янош собственной персоной, надо же! И ведь не уехал, как те двое… А я ведь им кое-что передать хотел. Ну ладно, по почте отправлю. А ты — пойди-ка сюда.
Янош неспешно пересёк зал под шумные разговоры и взгляды рабочих. Заведующий протянул ему снимок. Тот самый, который все три победителя сделали в день посещения музея.
Пока Янош разглядывал карточку, он мельком заметил в окне силуэт. За стеклом стоял мужчина в чёрном и внимательно разглядывал посетителей внутри. Янош попытался не придать этому значения — всё-таки надпись на дверях чётко говорила, что заведение закрыто на спецобслуживание. И всё же незнакомец не давал ему покоя. — «Такое чувство, будто я его где-то видел», — проскочило в его мыслях.
Переведя дух, он подошёл к пианино и показал снимок брату, кивнув в сторону улицы:
— Слушай, чего он там стоит? Ясно же написано — закрыто.
— Да не бери ты в голову, — мельком глянул в окно Иштван. — Ждёт, небось, кого-то. Тебе эту фотографию насовсем отдали? Повесить её хочу у нас.
— Насовсем. Только давай лучше не повесим, а поставим на стол? Не хочу её портить.
— А там место-то есть? — усмехнулся Иштван. — Ты же вечно его под завязку забиваешь, гора мусора уже там.
— Ради такого сокровища место всегда найдётся.
— Янош, Иштван! Пойдите-ка опять сюда. Несколько слов сказать нужно, — прервал их разговор заведующий.
Они снова не спеша подошли к его столу.
— Что-то важное? — спросил Янош.
— Да. Слушайте внимательно. Пока о твоих успехах, Янош, за пределами Таганрога никто толком не знает. И я вот что думаю. София же у вас тут теперь работает. Так вот, передайте ей, что нужно срочно письмо в Мариуполь отправить. Вам до её кабинета дойти — секундное дело, а ей это ничего не стоит.
— А почему не в Бахмут сразу? Разве это не быстрее будет?
— Да потому что в Бахмуте о твоих достижениях и подавно никто не слышал! Газеты пока только по Таганрогу идут, да здесь вот, у вас, только-только начали. В Мариуполе об этом ещё ни сном ни духом. Вот узнают там — пойдёт молва и по всей губернии. Из Мариуполя новость кинут в Юзовку, а оттуда уже по всем остальным округам разойдётся.
— Так. — Кивнул Янош. — А что конкретно ей передать?
— Пусть Софья поднимет из архива тот недавний очерк, где мы подробно расписали все твои достижения. И обязательно приложит к письму цинковое клише — ну, форму эту, с которой в типографии твой портрет печатали. Передай ей, чтобы написала мариупольскому редактору: мол, направляем материал о передовике, просим дать на первой полосе в ближайшем номере.
— Что передала?
— Короче: «Отправляем вам готовую статью про Яноша и его портрет для газеты. Напечатайте это у себя на самой первой странице в ближайшие дни.»
— Хорошо. Так… недавний очерк и цинковое клише...
— Так а где же она его возьмёт? — Возмутился Иштван.
— Ну так у вас пускай сегодня после работы сходит в ваше отделение, там объяснит ситуацию. У них-то после недавних новостей они должны остаться. Ладно, бывайте. Может не торопиться, но осведомить её желательно сейчас.
— Есть!
— Ну что там? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого. — Опять пьяная драка?
— Хуже, — вскрикнул Иштван, закрывая за собой дверь и с облегчением прислоняясь к ней спиной. — Ваш многоуважаемый заведующий нашёл тебе работу. На ночь глядя.
Янош подошёл к столу и опёрся о край ладонями, переводя дух.
— Сонь, тут такое дело. Заведующий просил передать, чтобы ты подняла из архива тот недавний очерк обо мне. Ну, который ещё в Таганроге печатали. И ещё нужно забрать в нашей типографии цинковое клише с моим портретом. Сделаете?
— А что случилось-то? В честь чего?
— Да в Мариуполь письмо надо. Он попросил. Я в этом не разбираюсь, поэтому вас двоих сейчас о помощи прошу.
— Ну ладно. Сделаем, хорошо. Не переживай главное.
— Уж не буду, спасибо. Ладно, Иштван, пойдём. Тебе это ещё до ночи терпеть. Кстати, Соня, смотри, что мне дали. — Он показал фотографию.
Она мельком с улыбкой посмотрела на неё и сразу же отдала обратно.
— И что с ней делать будете?
— Поставим на память, что же ещё.
— Может, повесим всё таки? — Спросил Иштван.
— Да не надо её никуда вешать. Это же артефакт, его в газеты публиковать надо, а ты повесить собираешься. На что? Ты же её повредишь так, ну.
— Та ладно, понял я. — С немного писклявым голосом ответил он. — Поставить, так поставить, дело ваше.
К восьми часам вечера товарищеский ужин наконец для братьев закончился и они, взяв Софию, пошли в типографию — Одноэтажное приземистое здание из тёмно-красного неоштукатуренного кирпича, большие окна которого были забиты досками. Крыша — покатая, крытая ржавеющей черепицей. Над тяжелой деревянной дверью висела наспех сбитая вывеска: «Типография окружного печатного органа „Красное знамя“». Внешний вид этого здания походил скорее на бывший жилой дом, чем на рабочее предприятие. Сразу же за дверью их встретил дощатый пол, пропитанный чернилами, и три комнаты, в каждой из которых стоял густой запах печатной краски и чувствовался даже за закрытыми дверями. В самой дальней комнате находился кабинет секретаря, куда София и передала письмо. Неизвестно, что находилось за остальными двумя комнатами, что находились по две разные стороны друг от друга, но чем ближе к ним стоишь, тем сильнее чувствуется этот запах.
В коридоре при этом стояли огромные деревянные ящики, разделённые на сотни мелких ячеек. Янош мельком посмотрел, что в них лежит.
— А что это? — Спросил он, глядя на Софию.
— Литеры. — Пояснила она. — Металлические зеркальные буквы такие. Наборщики ими днём, пинцетами, целые статьи собирают.
— А зачем их собирать, если есть машинки.
— Не машинка, а станок, во-первых, а во-вторых, сам станок писать не умеет. Ему сначала нужно все эти буквы по порядку выставить, зажать в раму, и только тогда он сможет сделать оттиск на бумаге.
— А для чего их тут так много?
— Потому что для ручной печати этих букв нужно сотни, а то и иногда тысячи. Вот их сидят и расставляют вручную. Это долго и муторно, поэтому там работает так много людей на этой работе. Кстати, эти ящики обычно в коридорах не стоят. Видать ни в одной из комнат нет для них места. И ведь не боятся, что украдут, надо же.
— Н-да… и переставить ведь тяжело, — вздохнул Янош. — Страшно представить, как их сюда вообще дотащили.— Ладно, пойдёмте отсюда, — София прикрыла дверь в цех. — Мне сказали, что скоро с моим письмом завтра разберутся.
— А они что, так же, как и мы, допоздна работают?
— Всё, что связано с людьми, Яни, работает допоздна.
Стоило им выйти на улицу, как в лицо ударил сильный порыв ветра. Волосы у всей троицы моментально взъерошились.
— Вот повезло же вам с кудрями! — громко, сквозь гул ветра, проговорил Иштван. — И в глаза ничего не лезет, и на голове лежит прекрасно. Не то что у меня. Вы моё лицо вообще видите? Вот и я бы его сейчас его не видел! — Его прямые пряди действительно облепили лоб, закрыв всё лицо до самых губ.
— Так ты из-за них сам сейчас ничего не видишь, ха-ха! — Янош насмехался над ним.
— Между прочим, будь у тебя с твоей длиной прямые волосы, ты бы сейчас тоже шёл наощупь. — Сказал Иштван, пытаясь сдуть чёлку в сторону. — А у тебя они под таким ветром даже не шевелятся. И у Сони тоже… — Он повернулся к ней. — Сонь, тебе-то как вообще это удаётся? У тебя ведь длина приличная, а причёска на месте. И вам двоим ещё ваши кудри не нравятся. Ну что за люди, а?
— Зато с ними управляться сложнее. Знаешь, как трудно по утрам их распутывать? Вот тебе этого точно и представлять не нужно.
— Ну, знаешь, у прямых волос минусов всё же больше, — не сдавался Иштван.
— Конечно! Лучшие советы по стрижке — только от лысого брадобрея, — бросил Янош, немного обогнав пару.
— Вот ты сам, кстати, почему раньше не думал косы отращивать? — Иштван переключился на брата. — Я-то постоянно с длинными ходил, хоть и сбривал каждый год.
— Потому что не хотел, вот и всё. А сам-то чего теперь не бреешься? Уже год с лишним прошёл.
— А потому что я наконец понял: будучи лысым, я похож скорее на бандита, чем на Ленина.
— Да где это ты бандит-то? — искренне удивился брат.
— То есть шрам на правой брови тебя вообще не смущает? Вместе с моим горбатым носом? Ну чистый же уголовник! У тебя-то вон какое лицо гладкое. Ты оттого и бреешься, а я всё своё недоразумение под шевелюрой скрыть пытаюсь.
— И зачем под ней прятаться? — усмехнулся Янош. — У тебя хотя бы борода растёт. Ты сейчас как неандерталец, ей-богу.
— Ну знаешь, скоблить щетину ежедневно, что на лице, что на теле — удовольствие сомнительное. — с иронией ответил Иштван. — Да и времени нет, за пианино же с утра до ночи сижу.
— Мальчики, ну чего вы спорите? Каждый красив по-своему, — сказала она. — Не нужно загоняться из-за своей внешности. То, что может не нравиться тебе, понравится другому.
— Да знаешь… — опечаленно ответил Иштван. — Мне не нравятся свои губы. Мне они кажутся слишком большими. Я оттого усы и отращивал ранее, пока волосы короткие были, а теперь просто с ними по привычке хожу.
— А мне вот нравятся твои губы. Знаешь, Ишти, каждый человек в основном зациклен только на себе, от этого и видит в себе больше недостатков. Вот, например, ты знаешь, что во внешности не нравится мне или Яношу?
— Нет.
— Вот и другие люди об этом не знают! Главное — научиться любить себя и принимать себя таким, какой ты есть.
— Порой, знаешь, это тяжело. Вот когда смотришься в зеркало и из раза в раз замечаешь это, сразу становится не по себе.
— А ты попробуй сместить акцент на свои волосы. Вот ты их когда руками распрямляешь, они же у тебя вон какие объёмные становятся. Это так красиво выглядит.
— Вот волосы мне, в самом деле, очень нравятся. Ну, я попробую, спасибо тебе, Сонь.
— Ну вот видишь! Всё же хорошо. А теперь давайте в тишине дойдём, помедленнее, хочу посмотреть на море. Всё-таки вблизи оно так красиво выглядит, — сказала она, отвернувшись.
На улице уже стояла густая темень, а яркий свет луны всё сильнее освещал дорогу.

¹ "Зажигалка" (Украинский)