Карпатская разлука

На улице уже было совсем темно, но фонари продолжали освещать улицу. Напоследок Юзеф и Радомир простились с ними, дав каждому крепкое рукопожатие. После короткого гудка они снова зашли в свой вагон, лишь проводив троицу взглядом на прощание, а Иштван вновь отдал честь уходящим попутчикам. Людей на станции было крайне мало, да и о победе на выставке за пределами Таганрога никто не знал. В газетах ситуацию начали освещать только после того, как победители сели на поезд. Немного постояв и полюбовавшись на уходящий состав, оставивший за собой густой слой дыма и тёплых воспоминаний, троица наконец развернулась и пошла в сторону дома, перед этим остановившись на разговор на лавочке. Янош слегка переживал:
— Кстати, не знаешь, что с моей картиной там? Всё покоя мне не даёт. С ней ничего плохого там не сделают?
— Не сделают. — Отвечал Иштван. — Культурное достояние ведь. Покушаться на такое — себе дороже. Я думаю, никто не будет рисковать. Да и… прямо при нас ведь оттуда люди приходили, я же не думаю, что они её себе заберут.
— А если заберут?
— На кой чёрт мошенникам твоя картина? — взмахнув руками сказал Иштван. — Да и кто согласится покупать её, зная, откуда она и какую ценность несёт. Всю страну бы на уши поставили. Стал бы кто-то ради этого оформлять официальные бумаги, нанимать переводчика и слать тебе приглашение через две страны, с союзом враждующие, да ещё и на венгерском? В стране и так разруха, Янош. Проще украсть мешок муки со склада, чем проворачивать такие схемы ради холста. Успокойся, тебе за нее заплатили? Заплатили. Вот и всё.
— Да понял я, понял, замолчи уже.
— Подумал бы сам, мне бы не пришлось тебе это объяснять.
— Осторожность никогда не бывает лишней, знаешь ли.
— А зачем вносить вклад в чужую страну? — С интересом спросила София, подслушав из разговор.
— Так на родине победителей тоже почитать будут. — Ответил Иштван, посмотрев на неё. Ты если будешь где-то размещать свои работы, то за счёт известности об этом будут узнавать едва ли не сразу же, когда обычному художнику требуются месяцы на то, чтобы его просто заметила местная газета.
— Именно так со мной и произошло, видимо. — Добавил Янош. — Я же сколько лет уже рисую. И когда этот с нами ещё жил, я в газеты подавался, но на меня смотрели свысока из-за возраста. Слава богу в одной меня, всё-таки, приняли. Через мольбы и слёзы правда, ну не суть. Если бы не это, уж не знаю, заметили ли бы это здесь. Меня волнует только одно теперь — как вообще о моих работах узнали за пределами?
— Так художественные музеи они все же между собой сотрудничают. Вот тебя заметили, и из Хуста в Таганрог об этом сообщили.
— Это-то понятно, но почему именно в Таганрог, а не в Харьков какой-нибудь, столица же. Или вообще в Москву?
— Скорее всего их связи работают, как с городами. Города устанавливают дружеские отношения, и начинают любовными письмами обмениваться. Города-братья, érted engem?¹ Вот и с музеями то же самое. — Иштван слегка замешкался. Ему даже пришлось встать. — Ладно, пошли, засиделся уже.
Станция, на которой они находились, была соединена с основной частью вокзала. Отойдя слегка поодаль, вправо, платформа обрывалась, и под ней оставалась голая земля. Положив чемоданы рядом, аккуратно спрыгнув с неё, Иштван с братом подхватили Софию, обеспечив ей плавное приземление на ноги. Платформа не была ничем огорожена. Одно неосторожное движение у перрона, и можно было легко упасть под поезд. И хотя Иштван, который проходил мимо этой станции ежедневно на протяжении нескольких лет, не видел ни одного случая, и ни одного следа крови, он всё равно с опаской реагировал на каждое движение людей возле него. Постоянно видел, как люди чуть ли не вплотную стояли к краю, буквально одной ногой держались, словно играя со смертью. Между платформой и рельсами было достаточно расстояния, чтобы спокойно убиться по неосторожности. — «Почему их никто об этом не предупреждает». — Иштван давно разочаровался в человечестве.
— Ну, как тебе место? — Он обратился к Софии. — Ну, скажи ведь, ничем от Таганрога не отличается. То же море, те же небольшие дома.
— Тут как-то спокойно. Не так шумно даже. У нас-то даже в столь поздний час можно было лошадей издалека услышать, а я же возле парка жила, там ещё и пьяницы орали. Почти каждый день слышала. Зря, конечно, сухой закон отменили, хотя… у всего есть свои плюсы и минусы. По крайней мере, эти люди хотя бы живы, пусть и убивают себя медленно этой дрянью. Как они её пьют вообще? Я как в поезде попробовала, противно было, и в гостинице этой я к ней даже притрагиваться не стала после глотка. Знаешь, я и не думала, что когда-нибудь окажусь здесь, тем более с двумя иностранцами. Нас же пугали всегда, что иностранцы все злые, ведут себя, как у себя на родине. С вами я поняла, что это не так. Я поняла — Нет плохих наций, есть только плохие люди. Парадоксально, ведь плохие люди становятся таковыми из-за этой дряни.
— Ну уж по стаканчику-то можно выпить, тем более, я и сам никогда не пью. Эта бутылка первой в моей жизни была. Чёрт меня знает, зачем я её вообще взял. Даже не думал, что пригодится.
— Алкоголь раскрепощает человека. Даже стаканчик.
— Как ни странно, именно под алкоголем мне приходили самые абсурдные мысли и идеи. — Внезапно сказал Янош.
— Так ты пьёшь? — С удивлением сказал Иштван.
— Ну… признаюсь, эта бутылка тоже для меня первой была. Вчера, днём я…
— Так ты пьяным был? А чего не признался? — В его глазах читалось призрение. — Не знаю, не знаю. — С сарказмом добавил он.
— Я же знаю, как ты на алкоголь этот реагируешь, мало ли.
— По какому поводу хоть? Ты же сам мне клялся-божился, что не будешь это пить, всегда.
— Пытался забыть о… ну, ты понимаешь.
— Алкоголь — самый ужасный способ уйти от проблем, ровно как и курево. — Иштван остановился, словно вспомнил что-то. — Единственное применение пепельнице для меня это отсек для карт игральных теперь, спасибо попутчикам, ха-ха.
— Так расслабляет же.
— Зато знаешь, как по печени бьёт? Мне Димитр рассказывал, что его отец умер от цирроза печени. Знаешь, что такое цирроз печени? Это когда ей настолько плохо, что она даже со своими обязанностями справляться не может. А ещё у его отца был знакомый, который на последних годах жизни дышал через дырочку, в горле. Обоим чуть больше сорока было. А ведь пятнадцать лет уже прошло. Сейчас бы стариками были, да внуков бы нянчили. Вот, что их на это подтолкнуло, идиоты ведь. — Иштван поместил чемодан в другую руку. — Поэтому я и пообещал себе — пить не буду, вообще. Но, как видишь, согрешил.
— Алкоголь рушит семьи. — Добавила София. — Много детей из-за этого растут без отцов, либо с отцами-тиранами. Это ужасно. Иштван, пообещай, что ты таким не будешь, мне уже отца моего хватило, пожалуйста.
— Обещаю, обещаю. Избей меня, если увидишь, что я пью. Я не посмею поднять на тебя руку, даже будучи пьяным, не посмею.
Доведя Софию в свой старый дом, София была приятно удивлена этому интерьеру.
— У тебя даже печь есть, неужели, рабочая?
— А-то! Правда пыльная вся, я ей уже сколько не пользовался. Го-осподи. Как же тут пыльно. Завтра приберусь. — Иштван ринулся в свою комнату. — Дай хоть окно открою.
— Твоя слева комната? А то тут фортепиано.
— Не, тут Янош спит, а я вон там. — Он указал на комнату с противоположной стороны пальцем. В ней стоял этюдник Яноша. Да, он успел его туда поставить. Он всё это время с ним таскался. — Я не знаю, как так получилось. Ну, всё лето так живём, нормально. И да, если будешь спать в моей комнате — не удивляйся, если увидишь под утро Яноша перед глазами.
— Я рисую просто. В моей комнате места нет, а у него там… — Вставил он.
— Так я потому что до тебя её как кладовую использовал. Кровать уже выкинуть собирался, а тут ты.
Невзначай София заметила у кровати Иштвана небольшую лямку. Из любопытства она потянула за неё и… кровать начала раскладываться.
— От оно как. — Удивился Иштван из другой комнаты. — Она чё, раскладывается?
— Да я тут потянула просто…
— А я и внимания на это не обращал. Вот и славно, спальный вопрос решён, чудно.
— Завтра на работу идём, получается? — Сказал Янош.
— Ну да. Месяц отдыха окончен, мне достаточно.
— А на нас Димитр ругаться не будет?
— Не будет. Он не такой. Никогда не видел, чтоб он на кого-то кричал, кроме Юрия. Опять мне это чучело надо будет видеть. Неприятно, конечно, но что поделать. Вот он с нас шкуру и сдерёт.
— Что за Юрий? — С интересом спросила София.
— Очередной пьяница. Я не знаю, почему он меня считает своим другом, мне проще ему подыгрывать. Не обращай внимания на его красные речи. Мне кажется, он болен просто.
— Так а чего не выгоняете?
— Потому что он в прошлом мой сослуживец, точнее, командир, это во первых, а во вторых, он с Димитром связи имеет. Если мы его так выгоним, он нас расстреляет, и, мне кажется, это не метафора. Чёрт его знает, как они познакомились вообще, у них разница в возрасте знаешь какая? Лет двадцать пять так точно. Он ему в отцы годится. Ладно, рано вставать завтра, айда.
К полуночи они быстро уснули, даже толком не раздевшись. София уснула в комнате Иштвана, прямо вместе с ним. Именно этот день троица запомнит надолго, если уж не навсегда.
Ранним утром София впервые встретила рассвет в новом месте. Иштван проснулся вместе с ней.
— Доброе утро. — Сказала София, улыбнувшись. — Знаешь. У меня просто слов нету, чтобы расхвалить тебя всего. Ты же… ты же мне жизнь прямо спас. Не знаю, была бы я жива через какие-нибудь пять лет. Я очень боюсь, что он будет меня искать.
— Соня, не переживай. — Сказал так, словно был в чём-то уверен. — Даже если он будет тебя искать, и не дай боже подаст в милицию — ты уже взрослая и самостоятельная девушка, и сама способна сказать нет. Сюда он вряд ли поедет, просто чтобы избить тебя. Давай сегодня после работы к уполномоченному сходим, ты там напишешь, что с тобой всё хорошо, и тебя искать не надо.
— Так просто?
— Да. — Уверенным и мягким голосом ответил он. — Он заявится, а его пошлют. Из любой точки Украины, хе-хе. Ты не бойся, он же даже не знает, куда ты уехала... О! — Иштвана что-то осенило. — Я же могу Юрия попросить, или Димитра, чтобы они письмо отнесли.
— А не обдурят ли?
— Вот насчёт Юрия не знаю… — Иштван зашипел. — Но Димитр — точно нет. Он вообще душенька. Никогда его злым не видел. Порой поражаюсь с его спокойствия.
София усмехнулась. Вскоре проснулся и Янош.
— Шесть утра, Господи. Дайте поспать спокойно, а. Уснуть из-за вас не могу.
— Извини! — Усмешливо крикнул Иштван, переключившись на шёпот. — Мы что, так громко разговариваем?
— Видимо. — Она тоже переключилась на шёпот. — Он всегда такой недовольный?
— Только когда не выспится.
— Интересный человек.
— Да не то слово. Честно сказать, меня уже начинает раздражать его поведение. Но с другой стороны, что я сделаю? Ему уже двадцать… — Выражение лица Иштвана сменилось на печальное. — Думаю, косвенно я виноват в этом.
— Да ладно. Даже если так, то ты уже ничего не исправишь. Может он сам поменяется, может ты привыкаешь к этому. Всё может быть.
— Да я просто устал уже с ним ругаться, ну ей-богу. Ай, ладно. — Иштван встал. — Пойду умоюсь хотя бы.
София встала за ним.
— До начала работы четыре часа. Я обычно никогда так рано не встаю. Максимум за два, но чтоб за четыре… — Иштван перевёл взгляд на Софию. — Слушай, у тебя никогда не было такого, что в новом месте ты высыпаешься за пару часов, а у себя дома храпишь до обеда?
— Я вот с тобой впервые откуда-либо вообще уехала. Сама обычно в восемь встаю.
— От оно как… ну, ладно. Щёлок в руки возьми. — Он сказал это очень ласково.
— Я на кухню пройду?
— Да, конечно. Только, ради бога, не роняй там тарелки. Янош меня зарежет.
— Хе. Постараюсь.
— «Я что, окно, что-ли не закрыл вчера…» — Иштван вдруг запаниковал. — «И правда. Не закрыл. Вот дурак, а». — Он побежал в комнату, запнувшись о порог, издав громкий звук при этом.
— Иштван! Ну только заснул, а.
— Да я же не специально, чего ты. Спи, я тебя разбужу.
Иштван закрыл окно. София пришла с кухни.
— Ты чего? Всё хорошо?
— Да запнулся о порог этот. Спилить его надо, да руки не доходили, ай, ладно.
— Мне так нравятся эти твои косички сзади. — Она была первой, кто обратил внимание на них. Две, по разные стороны, ничем не заплетённые косички до плеч просто свисали вниз. — Ты их распрямляешь постоянно. Путаются, что-ли?
— Да нет. Просто мне не нравится, когда они прилизаны. Вот тебе повезло, у тебя кудри. Мне бы такие, вот честно. Объём задают такой, что стараться не надо. Когда голова грязная, хожу, людей чураюсь, лишь бы они это не видели.
— Мне в любом случае нравятся твои длинные волосы. Кончики бы состричь, а то…
— Не надо ничего состригать, у меня травма, спасибо.
— А что такое?
— Да меня раньше так стригли, что я потом выглядел, как чучело, ну ей-богу. С тех пор бреюсь сам. Последний раз брился чуть более года назад, с тех пор отращиваю.
— Интересно. А почему не отказывался, если не любил?
— Так заставляли. Как положено всем старшим детям в семье — на них сначала отыгрываются, а вторых воспитывают нормально, как положено. Вот Яноша лелеяли, и вырос этим… понимаешь кем.
— Ну не при нём же, неприлично.
— Каюсь.
Прошло два часа. Янош уже сам проснулся и перестал ворчать. Теперь они втроём сидят за столом. София села между ними.
— Ой, знаете — Сказала София. — Я в таких местах и не была никогда. Мне даже страшно как-то что-ли, не знаю, как описать.
— Уж не знаю, знает ли Димитр о твоём существовании, но я думаю, он будет очень рад новому сотруднику, тем более мы тут с Яношем уже местные герои. И это не преувеличение. Нас тут каждый второй знает.
София даже удивилась.
— Я даже не знала, что вас тут все…
— Когда начальник твой с Иштваном разговаривал — Продолжил Янош. — Он упоминал о Димитре. Кажись они тоже эти, как их… братья.
— Оно и верно. Он ещё что-то про коллективный ужин говорил, что уж там было… а. В конце месяца они у нас его справлять будут. — Иштван почесал свои усы. — Я уверен, Димитр уже знает о тебе, можешь не волноваться.
— Только я не знаю, что мне там делать. — Она испугалась.
— Да небось устроит куда-нибудь, не переживай. Я его хорошо знаю.
— А мы не опоздаем, случаем?
— Никак нет. Тут буквально минут пять-десять дороги. — Он подбежал к окну, встав со стула. — Вон, глянь, видишь там воду вдалеке, вот нам туда.
София тоже встала, отодвинувшись от стула.
— Мне не верится, что ты работаешь в месте с в месте на море. Просто не верится.
— Так тебе же тоже недалеко там.
— Да что я там увижу, с кабинета секретаря. У меня и времени-то нет видом любоваться. От звонка до звонка там сидела, да бумажки перекладывала. Знаешь, как хочется просто лечь и не вставать после всего этого? А ведь мне не давали.
— Почему?
— У отца моего спроси. Сам ничего не делает, а мать и меня заставляет. Тоже мне, прислуг себе нашёл. Это сделай, то принеси. Надоело уже, вот честное слово.
— Со мной такого не будет, душенька, можешь не переживать. Мне совесть не позволит.
— Уж надеюсь на это.
Прошло ещё полчаса с момента их последнего диалога. Троица уже начала понемногу одеваться. Янош вдруг начал что-то искать у себя в комнате.
— Ты мои угольки не видел?
— Какие ещё угольки?
— Ну, здесь вчера лежали. Я точно помню, что клал их сюда. — Он указал рукой на стол. — Вот, где они, м?
— Да откуда мне знать. Не брал я твои угли.
— Мальчики, что ищете?
— Да он свои художественные принадлежности найти не может. Ты, случаем, не видела?
— Угли-то? Так вон я их на полку положила, между книгами, видишь?
— А зачем? — Янош смутился.
— Так я думала мусор какой-то. Выкидывать не стала, мало-ли, что-то важное.
— Ничего в этой комнате не мусор, да и когда ты успела? Только что же…
— Хватит спорить, опаздываем, пошли. — Торжественно объявил Иштван. — Будем тебя, Соня, с местом знакомить. Собирайтесь!

¹ "Понимаешь меня?" (Венгерский)